Текст книги "Попав в Рим (ЛП)"

Автор книги: Сара Адамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава двадцать девятая

Ной

– Нам нужно поговорить, – говорит Амелия, резко поворачиваясь и загораживая мне выход у двери, как только мы заходим в дом. Это не тот приятный, соблазнительный тип «запирания». В её глазах – тяжесть, и она кусает нижнюю губу. Я протягиваю руки, чтобы погладить её плечи, но она резко трясёт головой.

– Нет, не делай этого, – говорит она, и взгляд в её глазах заставляет меня опустить руки.

Меня охватывает паника. Я что-то сделал не так? Поцелуй в озере был слишком сильным? Может, она не была готова, а я неправильно всё истолковал.

Амелия глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

– Ной…

– Прости, – выпаливаю я, не в силах вынести мысль, что перешёл границы или расстроил её. – Я был безрассуден у озера и должен был прямо спросить, с чем ты комфортно себя чувствуешь, и…

Она смеётся, прерывая мои извинения. Её глаза сверкают от смеха и, возможно, капельки грусти.

– Ты думаешь, я расстроена из-за поцелуя? Ной, я расстроена потому что…ты мне нравишься. – Она осторожно улыбается. – И я не должна была позволять тебе целовать меня, потому что для меня это было не просто физически. У меня…ну, у меня появились настоящие чувства к тебе, хотя ты просил этого избегать.

Теперь моя очередь тяжело вздыхать. Я провожу рукой по волосам и сопротивляюсь желанию опереться на дверь для поддержки. Чёрт. Это плохо. Нам точно не стоило целоваться. Это было нормально, пока это было просто физическим влечением, но осознание, что у неё есть чувства ко мне, меняет всё.

Это проблема, потому что у меня тоже есть чувства к ней. Серьёзные. Неудобные. И я не хочу ничего с ними делать. Два человека не могут жить под одной крышей неделями, зная, что испытывают одно и то же, и случайно не продвинуть свои отношения вперёд. И именно поэтому я не признаюсь ей, что без ума от неё. Что я почти не сплю по ночам, потому что лежу без сна, мучаясь от мысли, что она спит через коридор от меня. Что я никогда не встречал никого, кто заставлял бы меня чувствовать то же, что и она.

– Амели…

Она резко поднимает руку и прижимает её к моим губам.

– Нет. Ничего не говори! Ты был очень ясен в своих намерениях с самого начала, и я ничего от тебя не жду. Ничего не изменится. Мы друзья, и так и останется. – Она убирает руку, убедившись, что я не собираюсь её перебивать. – Я говорю тебе это только потому, что нам нужно установить правила с этого момента, чтобы у меня не было искушения снова перейти границу.

– Правила, – говорю я, и мне не нравится, как это слово выходит из моего рта. – Какие? – спрашиваю я, направляясь на кухню за пивом, потому что что-то подсказывает мне, что оно мне понадобится.

Амелия идёт за мной и садится на барный стул у острова, пока я достаю две бутылки из холодильника. Она принимает свою и делает долгий глоток, прежде чем твёрдо поставить её на стойку, морщась, когда прикладывает слишком много силы и почти разбивает бутылку.

Она бросает мне милую, извиняющуюся улыбку, прежде чем снова сделать лицо серьёзным.

– Ну, для начала никаких поцелуев. Но это очевидно.

Очевидно или нет, мне это ненавистно. Я хочу целовать её целыми днями, пока в конце концов не умру от нехватки кислорода.

– Хорошо, продолжай.

Я ставлю пиво на стойку и скрещиваю руки.

Она наблюдает за моими движениями, с лёгкой улыбкой, а затем слегка откашливается.

– Я также думаю, что нам лучше вообще не прикасаться друг к другу. Никогда.

Это «никогда» ощущается как лишний удар после уже закончившегося боксёрского матча. Никогда больше не прикасаться к Амелии после того, как я узнал, каково это – держать её в своих объятиях? После того, как почувствовал её довольный вздох на своих губах? Пытка. Ничто иное. Но я знаю, что она права. Так должно быть.

– Не прикасаться, понял. Есть минимальная дистанция, которую я должен соблюдать? Могу заскочить в строительный магазин и купить нам обоим рулетки.

Амелия игриво сужает глаза.

– Допустим, четыре фута, чтобы быть уверенными. И последнее: думаю, нам больше не стоит проводить время наедине.

Я резко вздрагиваю от этих слов, потому что они почему-то ранят сильнее остального. Мне хочется спорить, но будет нечестно давить на её правила, когда она так старается уважать мои.

Поднимаю бутылку с пивом к губам и делаю долгий глоток, лишь бы отсрочить ответ. Её голубые глаза внимательно следят за мной, будто она на краешке стула в ожидании моей реакции.

Наконец я ставлю бутылку и собираюсь с мыслями.

– Я думал, что смогу построить отношения с Меррит, хоть и видел наши различия с самого начала. – Очевидно, такого ответа она не ожидала. Амелия слегка округляет глаза от удивления, брови взлетают вверх. В груди знакомо сжимается – это всегда бывает перед тем, как я открываю душу, – но я хочу, чтобы она поняла.

– Мы были абсолютно разными с самого начала, но я предпочитал не замечать этого, и в итоге это разрушило наши отношения. Она была жительницей города, расцветала среди стресса и суеты Нью-Йорка, а я…мне нравилось быть здесь, с семьёй, тихо играть в настолки по субботам и знать по имени каждого, кого встречаю на улице. Когда я сделал предложение Меррит после её визита сюда, она согласилась, но сразу сказала, что не сможет жить здесь, а мне придётся переехать с ней в Нью-Йорк.

Я вспоминаю те месяцы в большом городе и то, как ненавидел толчею, сталкиваясь с незнакомцами на каждом углу. Там было так многолюдно. И шумно. Каждый куда-то вечно спешил. Я никак не мог понять, как городская жизнь заряжает Меррит энергией. Как она обожает метро и такси, на которых мы ездили повсюду. Чем дольше я там оставался, тем сильнее это мне претило. Да и работа в банке не помогала. Мне не хватало мягкости моего городка – даже если здешние люди сводят меня с ума.

– Тебе не обязательно это объяснять, Ной.

– Спасибо, но я хочу, чтобы ты понимала, почему я так колеблюсь насчёт нас…если хочешь знать?

Она кивает.

– Хочу.

Я продолжаю.

– Я правда верил, что наши чувства смогут перевесить все различия между мной и Меррит. Но этого оказалось недостаточно. В итоге мы оба влюбились в образ друг друга, а не в реальных людей.– Я опускаю взгляд, чтобы ненадолго скрыться от её внимания, и постукиваю костяшками по стойке. – Я всё равно провёл там несчастный год, редко видел её из-за работы, а когда мы были вместе, ссорились. А потом, когда мне пришлось вернуться сюда из-за бабушки…ну, тут всё и рухнуло. Я наконец понял, что мы с Меррит никогда не подходили друг другу. Как масло и вода. – Я снова смотрю на Амелию и качаю головой. – Я отдал всего себя, пытаясь сохранить эти отношения, и не могу пройти через это снова. Даже не уверен, что сейчас в моей жизни есть место для такого.

К сожалению, многое в том, что происходит между мной и Амелией, напоминает историю с Меррит. Бурный роман с женщиной, которая проездом в городке и не планирует оставаться. Только теперь масштаб ещё больше, потому что помимо требовательной карьеры у Амелии есть слава. Ей нужен человек, который спокойно отнесётся к отношениям на расстоянии, сможет бросить всё и прилететь, когда она позовёт. И как бы я ни хотел, я не могу быть для неё таким человеком. Я буду обузой, как для Меррит.

Мы молчим минуту, пока Амелия не встаёт и не берёт своё пиво.

– Спасибо, что рассказал. Теперь мне понятна причина. – И я вижу, что она искренна. Её голос тихий, улыбка добрая. Её понимание вызывает во мне боль. – Эти правила сработают. Давай соблюдать их, хорошо?

Я медленно киваю, не отрывая взгляда. Она поворачивается к своей комнате, но останавливается и в последний раз смотрит на меня.

– И, Ной?...

– Хм?

– Она тебя не заслуживала. Согласна, иногда противоположности ужасно сочетаются – как солёные огурцы с брауни. – Она с отвращением вздрагивает, и я смеюсь. – Но иногда…кажется, они могут делать друг друга лучше. Как кленовый сироп с беконом.

Перед тем как уйти в свою комнату до конца вечера, она дарит мне ещё одну свою сногсшибательную улыбку. Я отправляюсь к себе и пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться, потому что думаю только о том, как же чертовски хорош кленовый сироп с беконом.

«Привет, Ной, это я. Амелия. Ха-ха, ты, наверное, уже догадался. Я звоню из дома Джеймса…что…ты, наверное, тоже знаешь, раз я не у тебя и оставляю сообщение на твой автоответчик. Ну воооооооооооооот. Просто хотела сказать, что Джеймс подумал, будто будет весело устроить сегодня небольшой ужин с тобой и твоими сёстрами. Так что я проведу тут день и помогу ему готовить. Если увидишь дым – зови помощь. Если не увидишь дыма – приходи около шести. Твои сёстры тоже уже подтвердили, что будут. Так что…да, ладно, я положу тру...». БИП.

Мои побелевшие кулаки упираются в стойку, сжимая автоответчик, который мне ещё ни разу не хотелось швырнуть в окно так сильно, как сейчас. Что, чёрт возьми, со мной? Раньше я никогда не чувствовал себя таким ревнивым придурком, но, услышав, что Амелия и Джеймс уже провели весь день вместе на его ферме, а теперь устраивают ужин, как какая-то идеальная парочка из рекламы, я готов убить своего лучшего друга. Несправедливо, что Джеймс может проводить с ней сколько угодно времени, а у нас с ней теперь эти новые правила.

Чёртовы правила.

Я вздыхаю и провожу руками по лицу, надеясь прогнать эту дурацкую ревность. Но она не утихает ни на каплю.

Вместо этого мысли снова возвращаются к тому вчерашнему поцелую, который я почувствовал всем своим существом. Она так идеально была в моих объятиях – сладкая, мягкая, цепляющаяся за меня, будто я ей нужен. Конечно, это была ошибка. Сексуальная, горячая, незабываемая ошибка. Но чем ещё это могло быть?

Почему это должен был быть лучший поцелуй в моей жизни, о котором я только и думал сегодня на работе? Три раза я ловил себя на том, что завис, раскатывая тесто для пирога. Когда я наконец возвращался из озера, где мы с Амелией барахтались в воде, в реальность пекарни, масло в тесте уже таяло, и приходилось начинать заново. И все это заметили.

Гарриет зашла за пирогом, пока Мэйбл тоже была в магазине, и начался ад. Я перепутал, кому какой пирог предназначался, и в следующий момент Гарриет уже допрашивала меня.

– Видишь? Эта женщина совсем ему голову заморочила! – сказала Гарриет с обвинением.

– Ну конечно заморочила. Парень с ума по ней сходит, это же очевидно. И что в этом плохого? Он заслуживает счастья, – ответила Мэйбл. Все уже привыкли говорить обо мне так, будто меня нет. Меня редко просят участвовать в разговоре, и меня это вполне устраивает.

Гарриет нахмурилась.

– И какой ценой? Я скажу какой! Его душой. Эта женщина живёт в его доме и искушает его всеми способами.

Мэйбл фыркнула и закатила глаза.

– Оставь его душу в покое, Гарриет, и займись своими делами. Тебе бы самой не помешало немного искушения…может, тогда ты была бы не такой едкой.

Но Гарриет не ошиблась – насчёт «замороченной головы», по крайней мере. С душой ещё вопрос. А проблема в том, что сейчас я не могу позволить себе терять голову. Мне нужно каждое крупицу разума, чтобы удержаться от влюблённости в Амелию Роуз.

Только…нет. Кажется, я уже влюбился.

Я стою у входной двери Джеймса в 17:58. Целых две минуты в запасе. И чтобы Амелия не подумала, будто я так рвался её увидеть после нашего первого полного дня врозь, что быстро принял душ и почти бежал через двор, чтобы быть здесь ровно в шесть, я тихо стою снаружи и жду, пока на часах не будет ровно шесть, чтобы постучать.

Но как только я поднимаю руку, чтобы постучать, дверь распахивается. Передо мной сразу же возникает милая улыбка Амелии. Ну, сначала ее лицо выражает удивление, потом она улыбается, а затем снова стирает улыбку, будто ей не следовало этого делать. Она как игровой автомат, выдающий случайные эмоции.

– Привет! Прости. Я не знала, что ты здесь. Я как раз собиралась сбегать к тебе за толстовкой.

Она имеет в виду мою толстовку. Не удивлюсь, если она «случайно» заберет ее с собой, когда уедет.

– А…Ладно…А я как раз собирался постучать. Я не стоял тут долго или что-то в этом роде.

Я жестом указываю на уже открытую дверь – на случай, если ей вдруг покажется, что я стучал по стене дома, а не по двери.

Она снова улыбается, и я тону в этой улыбке.

– Да, я так и поняла.

Мы смотрим друг на друга, и мне становится трудно дышать. Трудно думать. Трудно делать что-либо, кроме как представлять, как обнимаю ее, прижимаю к себе. Как целую ее волосы, лоб, медленно спускаюсь к виску, щеке, уголку губ…

– Хороший день выдался?

– Нет, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать. И когда ее улыбка сменяется недоумением, я тут же поправляюсь: – То есть, да.

Теперь она сбита с толку. И не без причины. Мы снова погружаемся в неловкое молчание. Я никогда не умел поддерживать беседы. Мой мозг просто отказывается это делать. Вместо этого мне отчаянно хочется выпалить все, что крутится в голове:

«Ты выглядишь потрясающе. Мне нравятся твои джинсовые шорты – раньше я не видел тебя в них. Белый топ тебе очень идет. Надоедал сегодня твой менеджер? Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я мечтаю снова поцеловать тебя. Я не доверяю себе наедине с тобой. И я хочу услышать, как прошел твой день, от начала до конца, без пропусков.»

Я знаю, она рассказала бы. Выложила бы все до последней детали, а ее глаза светились бы, как всегда, когда она счастлива.

Но я не говорю ничего из этого, потому что я как наркоман, пытающийся резко завязать.

– А у тебя как прошел день?

– Хорошо. Все было хорошо.

– Хорошо.

Мы оба киваем. Мы как роботы, плохо изображающие людей. Еще чуть-чуть – и я поклонюсь, а она сделает реверанс. Это просто абсурд. Один потрясающий поцелуй – и мы больше не знаем, как общаться.

– Ладно, я пойду возьму ту толстовку, – бодро говорит она.

– Ага.

Я отступаю, чтобы дать ей пройти, но она делает шаг в ту же сторону. Мы чуть не сталкиваемся, и она резко останавливается. Короткий неловкий смешок – и я наконец уступаю дорогу.

На мгновение, когда она поднимает на меня взгляд, я замечаю, как ее плечи слегка расслабляются. Ее улыбка становится самоуничижительной, но милой. Это тот момент в фильме, когда мы оба снимаем человеческие маски и показываем, что внутри мы все те же старые роботы, запертые в ролях, которые вынуждены играть.

Когда она проходит мимо меня и выходит за дверь, я улавливаю сладкий шлейф ее аромата. В голове проносится кадр за кадром: мои пальцы в ее волосах, ее губы, жадно исследующие мои, ее ноги, обвившие мою талию, вкус ее губ, шеи и…

– Ну, за этим было странно наблюдать.

Я поднимаю взгляд и вижу Джеймса с пивом в руке. Он стоит на краю кухни, явно видел весь этот спектакль. Я хрюкаю и захлопываю дверь каблуком ботинка.

Он ждет, что я поддержу разговор, но я не собираюсь. Вместо этого иду на кухню и смотрю, что они там готовят. Сюрприз-сюрприз – завтрак. На плите дымятся яичница-болтунья, в духовке печется печенье, на тарелке лежит жареный бекон, а в сковороде кипит соус. Я узнаю старую сковороду моей бабушки. Она отдала ее Джеймсу несколько лет назад, когда он пришел на ужин и признался, что у него нет чугунной сковороды.

Я выкидываю из головы навязчивые картинки: Джеймс, объясняющий Амелии, как готовить деревенский соус, используя бабушкину сковороду. Клянусь, если он обнимал ее, пока показывал, как размешивать муку в молоке и беконном жире, я придушу его. Я никогда не был агрессивным, но никогда не поздно измениться.

– Ты просто обязан это попробовать, – говорит Джеймс, совершенно не замечая моей новой ненависти к нему. Он подходит к тарелке, накрытой фольгой, и ещё до того, как он поднимает её, я уже знаю, что под ней. По высоте и запаху я понимаю – это то же самое, что витало у меня дома последние несколько дней.

Панкейки.

Очень дерьмовые панкейки.

Я чувствую, как Джеймс пристально наблюдает за мной, ожидая какой-то реакции, поэтому сохраняю нейтральное выражение лица. Медленно киваю, слегка опустив уголки губ.

– Панкейки.

– И это всё, что ты скажешь?

– А что ещё ты хотел услышать?

Джеймс ставит пиво и скрещивает руки.

– Я хочу, чтобы ты объяснил, каким магическим эффектом обладает этот завтрак? Эта женщина одержимо пекла их целый час и не позволила мне дать ни единого совета. Практически не смотрела на меня, не отвечала на вопросы – только пробовала их и злилась, что они не такие, как его.

Он снова изучает моё лицо в поисках хоть какой-то реакции, но я не поддаюсь – тренируюсь. Понимаю, это ещё цветочки по сравнению с тем, что начнётся, когда придут мои любопытные сёстры. И если я не хочу, чтобы кто-то узнал о вчерашнем происшествии на озере, мне нужно оставаться невозмутимым, как никогда.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь к холодильнику в поисках пива. Нахожу, открываю и подавляю желание подойти и рассмотреть каждый её панкейк. Проверить, приблизилась ли она к разгадке. Они выглядят не такими подгоревшими, как в прошлый раз, так что, думаю, она хотя бы поняла, что не нужно смазывать сковороду маслом перед каждой новой порцией теста.

– Ей нравятся панкейки. Вот и всё.

Я не рассказываю Джеймсу про список Амелии, потому что, честно говоря, не хочу, чтобы он знал. Он провёл с ней весь день и, возможно, уже успел узнать об Амелии то, чего я никогда не узнаю. От этой мысли меня тошнит от ревности, и теперь мне хочется просто из принципа не делиться с ним ничем.

– Ей понравилась ферма? – спрашиваю я тем же тоном, каким кто-то мог бы спросить: Ты так и не удалил ту подозрительную родинку?

Но этот парень – мой лучший друг с самого рождения. Любое моё «покерное лицо» для него прозрачно. Он усмехается.

– Просто спроси, мелкий засранец.

– Спросить что?

Он слегка поднимает подбородок.

– Спроси, нравится ли она мне.

– Нет. – Я делаю ещё глоток.

– Спроси, флиртовала ли она со мной сегодня.

Я стискиваю зубы и опускаю взгляд, сглатывая ком в горле.

– Нет.

Он громко и театрально стонет, запрокидывая голову к потолку.

– Ты невыносим со своей стоической миной. Ты этого не заслуживаешь, но знаешь что? Я всё равно скажу, потому что надеюсь, что однажды, когда я буду мучиться от любви, какой-нибудь бедный идиот избавит меня от страданий.

Я не знаю, что он сейчас скажет, но сердце начинает биться чаще. Кажется, я даже слегка подаюсь вперёд. К счастью, он не замечает, потому что помешивает соус – иначе точно бы прокомментировал.

– Она мне не нравится, потому что, во-первых, я хороший друг и с первого дня видел, что ты к ней не равнодушен. А во-вторых, я должен быть полным дураком, чтобы соревноваться с тобой, после того как она сегодня упомянула твоё имя раз тысячу.

Я прикусываю язык, чтобы не улыбнуться.

– Она говорила обо мне?

Он закатывает глаза.

– Да. Каждое её слово было комментарием о том, что, по её мнению, ты сказал бы в тот или иной момент. Интересовалась, помогал ли ты мне на ферме. Сколько лет мы знакомы. «Разве Ной не посчитал бы это смешным?» Всё, абсолютно всё, было связано с Ноем Уокером. Так что теперь я хочу знать, что ты к ней чувствуешь, потому что начинаю думать, что у неё серьёзные чувства к тебе.

Я делаю глоток пива и готовлю ложь.

– Думаю, она в городе всего неделю и не может испытывать ко мне чувства так быстро.

– Чушь.

– Думаю, она – сплошные проблемы.

– Двойная чушь.

Я вздыхаю и смотрю на стопку панкейков.

– Думаю, у меня проблемы.

– Бинго. Вот оно. Так как, думаешь, вы двое сможете... – Что бы Джеймс ни собирался спросить, его прерывает Амелия, которая врывается в дверь, слегка запыхавшаяся, и несётся на кухню.

– Я забыла достать печенье! – хлопает дверцей духовки, её волосы разлетаются по плечам, а щёки розовеют от спринта, который она, видимо, устроила от моего дома обратно сюда. Её глаза загораются при виде печенья. – Выходите, мои маленькие печеньки-ангелочки. Вы слишком прекрасны, чтобы сгореть, как ваши злобные кузены-пайкейки вон там.

Амелия оглядывается на меня с озорной ухмылкой.

– И да, я испортила ещё одну партию панкейков, и мне не нужны комментарии от высокомерных зрителей, окей? Я могу выступать на сцене в пятидюймовых каблуках три часа подряд, одновременно танцуя и распевая перед тысячами людей, но не могу сделать чёртовы панкейки. Абсурд. Непростительно, правда. Но ничего, потому что теперь я сделаю ПЕЧЕНЬКИ И ГРАВИ! – Она улыбается во весь рот. – Я теперь так глубоко в ковбойской эстетике, что в голове слышу не свой голос, а Риз Уизерспун и Долли Партон.

Она продолжает болтать сама с собой, как я уже заметил, часто бывает, но я не особо слушаю. Я сосредоточен на том, что она снова в моём худи. На том, что никакая другая женщина в этом худи не сравнится с тем, как оно сидит на Амелии. Она точно должна забрать его с собой, когда уйдёт. Или мне придётся сжечь его. Устроить похороны по-викингски и отправить его в плавание по озеру в огне.

Когда я наконец поднимаю взгляд, Джеймс смотрит на меня с самодовольной ухмылкой. Он проводит большим пальцем по горлу – универсальный знак «ты труп».