Текст книги "Попав в Рим (ЛП)"
Автор книги: Сара Адамс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Глава тридцатая
Амелия
– Да перестаньте, не так уж всё плохо! – Я уперлась локтями в стол и направила в сторону Мэдисон пустую вилку.
Мэдисон, откусив кусок блинчиков, которые я приготовила, схватилась за горло, делая вид, что задыхается. Она беззвучно прошептала «вода», будто провела тридцать пять лет в пустыне Сахара. Я схватила несъеденную булочку и швырнула ей в голову.
Она подобрала её с колен и откусила большой кусок.
– Булочки вкусные. А вот твои блины несъедобны. – Её лицо расплылось в ухмылке, несмотря на полный рот.
– Это потому что булочки были из банки, – «помог» нам Джеймс с другого конца стола.
Я притворно возмутилась и бросила на него убийственный взгляд.
– Нельзя вот так вот разоблачать мои булочки!
Эмили рассмеялась.
– Не хочу разрушать твои иллюзии, но все мы откусили по кусочку и сразу поняли, что ты их не готовила.
– Какая грубость! Энни, скажи им, что мои блины были не так уж плохи.
Моя милая Энни сжала губы, виновато улыбаясь. Она промолчала. Я опустила голову в ладони, смеясь и чувствуя, как пылают мои щёки. Я выпила два бокала красного вина, а оно всегда вызывает у меня румянец. Ну, или это всё из-за того, что меня тут поджаривают за столом. Но мне это нравится. Мы сидим на заднем крыльце дома Джеймса, едим и пьём. Здесь, в окружении этих людей, я чувствую себя свободной и непривязанной. Весь день мне хочется петь – чего я не испытывала уже очень давно.
Солнце зашло час назад, раскрасив небо в розово-оранжевые сумеречные тона, а теперь тёплый свет гирлянд по краям застеклённой веранды создаёт уютную атмосферу. За этим крыльцом простираются сотни акров овощных полей, амбаров и теплиц. Я знаю, потому что Джеймс устроил мне экскурсию – и хотя я бы предпочла провести день с Ноем, мне безумно понравилось каждое мгновение нашего нового дружеского общения.
До сих пор не верится, что я здесь, среди этих людей. Среди тех, кто настолько ко мне расположен, что может подшучивать надо мной. Кто замечает, когда у меня что-то не получается. Кто позволяет мне ошибаться и получает от этого удовольствие снова и снова.
А ещё причина моего румянца сидит в дальнем конце стола, справа от меня. Ной. Я едва могу подумать о его имени без мурашек по коже. Одно его присутствие после того поцелуя заставляет мою кожу накаляться так, что на ней можно было бы пожарить бекон. Сегодня я сознательно избегала взглядов в его сторону, потому что не доверяю себе: стоит мне заглянуть в его вечнозелёные глаза, и я сразу вспомню его руки на мне. Его улыбку. Ощущение его смеха.
Я выпалю всем, что влюбилась, а потом его сёстры расстроятся, ведь мы только что говорили о том, что мне лучше не ввязываться с ним в романтические отношения. Но теперь это случилось, и перед глазами у меня только кадр с потупленным лицом Грегори Пека в конце «Римских каникул». Такой же будет Ноя, когда я уеду? Может, я слишком самонадеянна. Может, его жизнь продолжится как ни в чём не бывало. Может, для него это был просто поцелуй, который не оставит после себя той пустоты и опустошённости, как во мне.
Я чувствую его взгляд на себе, и не смотреть на него – настоящая пытка. Мне нужен повод вырваться из-под этого взгляда, поэтому я ставлю пустой бокал и встаю.
– Джеймс, тот рояль у тебя в гостиной в рабочем состоянии? – В животе трепет. Потому что правда в том, что я мечтала сыграть на нём весь день, с тех пор как увидела его утром. Но я и немного нервничаю – будто пробую наступить на ногу после снятия гипса. Выдержит ли она вес или боль вернётся?
– Конечно, – радостно ответил он.
– Отлично! Кто хочет сыграть со мной в игру?
Десять минут спустя мы все столпились в гостиной Джеймса, покатываясь со смеху. Сначала они сомневались, когда я предложила музыкальную игру, но, узнав правила, сразу согласились.
Всё происходит так: один человек предлагает жанр (поп-музыка 90-х, гранж, R&B и т. д.), другой выбирает детскую песенку, а затем кто-то из нас должен исполнить её в заданном стиле под мой аккомпанемент на пианино. Я впервые сыграла в эту игру, когда была гостьей на «The Tonight Show» с Джимми Фэллоном, и мне так понравилось, что теперь это мой любимый способ размяться, когда я в студии записываю новый альбом и чувствую творческий блок. Правда, с тех пор прошло уже целая вечность.
Удивительно, но все включаются в игру. Я начала с того, что спела «Twinkle Twinkle Little Star» в стиле фанка 80-х. Только никому не говорите, но я сыграла аккорды из «She’s a Bad Mama Jama» и просто поменяла текст. Получилось даже слишком хорошо. Затем был Джеймс, который меня совершенно потряс своими феноменальными навыками игры на пианино, исполнив «Oh Where, Oh Where Has My Little Dog Gone?» в блюзовом стиле. После этого мы с ним по очереди аккомпанировали остальным.
Прошёл уже час, и чем дальше, тем веселее становится. Даже Ной поёт, вкладывая всю душу в поп-версию 90-х для «Hickory Dickory Dock». Похоже, я ошиблась насчёт него в самом начале. Он настоящий мастер веселья, и чем больше я вижу эти моменты, когда уголки его глаз прищуриваются, а рот расплывается в улыбке, тем сильнее я в него влюбляюсь.
Эта ночь прекрасна во всём. Так здорово снова просто играть и петь ради самого процесса. У меня чешутся пальцы – хочется создать что-то новое. Сорвать голос, выжать из себя все соки, экспериментируя с новыми риффами и пассажами. Я чувствую, как внутри меня разгорается огонёк, который уже начал было угасать. Мысли несутся к предстоящему туру, и в животе порхают бабочки – мне не терпится снова окунуться в музыку и выступления.
Но потом я думаю о том, что придётся оставить всех, кого я успела полюбить в этом городке, и сердце снова сжимается. Хочется найти способ совместить всё, но я не уверена, что это возможно. Если я продолжу приезжать сюда – или, допустим, перееду сюда насовсем после тура – рано или поздно это станет известно, и город потеряет своё уединение. Сюда налетят не только папарацци, но и фанаты. Это милое тихое место может перевернуться с ног на голову. Не уверена, что имею право так с ними поступать.
Мне вдруг понадобилось отвлечься от пианино и внимания окружающих, и я встала, направившись на кухню. Конечно, Ной сделал то же самое, и мы снова замерли друг напротив друга, как в той сцене у входной двери.
– Прости, – даже это одно слово, сказанное им, заставляет меня дрожать.
– Нет, это я прошу прощения. – Я уставилась куда-то в район его широкой груди. – Проходи.
– Нет, ты первая. Это я тебе помешал.
Мы ведём себя так вежливо, что это уже смешно. Если мы не можем нормально взаимодействовать даже в таких мелочах, как мы проживём под одной крышей ещё неделю? Придётся делить время. Составить график и таблицу. Разметить пол цветным скотчем, чтобы случайно не столкнуться.
Когда я приказываю себе перестать трусить, я поднимаю глаза. Жар его взгляда сжимает моё сердце.
«У него будет лицо Грегори Пека», – думаю я. «Я ему тоже нравлюсь».
Эти густые тёмные ресницы опустятся вниз, он засунет руки в карманы и уйдёт, и я не уверена, что выдержу это.
– Эй-эй-эй! – Мэдисон резко переключает наше внимание на себя.
Мы с Ноем поворачиваем головы к компании, но корпусы всё ещё развёрнуты друг к другу. Все хмурятся и смотрят на нас. Мэдисон тычет пальцем в нашу сторону, водя им между нами.
– Что тут происходит?
– О чём ты? – Я старалась звучать непринуждённо и естественно. Думаю, вышло как по бумажке.
Сёстры и Джеймс переглядываются за столом и без слов приходят к единодушному выводу.
– Вы же переспали, да? – резко бросает Эмили.
Мы с Ноем тут же перебиваем друг друга:
– Нет! – честно восклицаю я, потому что мы не спали. Не спали и не собираемся!
– Абсолютно нет, – Ной, к моему удивлению, звучит твёрдо и уверенно, а не косноязычно, как я.
– Мы бы никогда... – Я слишком сильно напираю на последнее слово, и Ной смотрит на меня с нахмуренными бровями. Его взгляд словно говорит: «Никогда?»
– Да что с вами вообще? – Мэдисон тут же оборачивается к Энни, которая смотрит на неё с укоризной. – Не время для твоей хрупкой чувствительности, Энни.
Джеймс качает головой, ухмыляясь Ною.
– Я так и знал. Это было лишь вопросом времени.
– Хватит, – Ной снова становится суровым и ворчливым. Именно таким я его люблю. – Вы ничего не знаете. Мы не спали вместе. Если вообще ваше дело.
Я пытаюсь не сгореть со стыда. И хуже всего то, что Ной, кажется, чувствует мой дискомфорт и придвигается ещё ближе, будто хочет прикрыть меня от их всезнающих взглядов.
– Ладно, хватит. Садитесь и объясните, потому что все видят, что что-то произошло, – Эмили сейчас звучит пугающе по-матерински. – Вы весь вечер не смотрели друг на друга, почти не говорили, а теперь этот неловкий момент – просто вишенка на торте. Вы что-то сделали.
– Признавайтесь, – Мэдисон скрещивает руки, как мафиозный босс. Ей бы только кожаную куртку.
Лишь Энни выглядит спокойной.
Мы с Ноем снова садимся, виноватые, как дети с оранжевыми пальцами, утверждающие, что даже не прикасались к чипсам.
– Мы поцеловались, – сухо заявляет он.
Во рту у всех – включая меня – тут же пересыхает. Я думала, он будет отрицать. Что мы просто сделаем вид, будто ничего не было, проживём неделю по расписанию с цветным скотчем на полу, и на этом всё закончится. Но нет. Он бросил в разговор гранату и отошёл в сторонку, наблюдая за взрывом.
– Поцеловались? – Эмили явно не в восторге. – Это ещё хуже!
– Почему это хуже? – Ной хмурится.
– Не знаю, но лучше точно не стало.
– Да почему тебя это так волнует? – Взгляд Ноя фокусируется на Энни с такой интенсивностью, что впервые выдаёт их родственную динамику. Эмили обычно громкая и главная, но Ной – старший, и в итоге все всё равно смотрят на него. Он взвалил на себя слишком много.
– Она же уезжает, Ной, – вот и всё объяснение Эмили, и её слова вонзаются в мои лёгкие, как иголки. Она смотрит на Джеймса, явно надеясь на поддержку, но тот лишь качает головой и опускает глаза – не вступается, как она ожидала. Мэдисон кладёт руку на её предплечье, но Эмили резко отстраняется. Лёгкость нашей музыкальной игры испарилась, атмосфера накаляется.
Я вижу, как меняется поза Ноя: его широкие плечи слегка опускаются, взгляд становится мягким, успокаивающим. Он кладёт руку на колено Эмили.
– Эм, я больше не уеду. И обещаю, что если вдруг соберусь, ты узнаешь заранее. Не как в прошлый раз.
Между ними происходит целый безмолвный разговор. Эмили смягчается и кивает. Я не знаю, о чём это было, но по тяжести в воздухе чувствую – что-то важное. Она выглядит так, будто медленно протрезвела. На её лице – смущение.
Она грациозно выходит из спора, уходя в гостиную и возвращаясь с тарелкой, на которой лежит холодный, твёрдый как камень панкейк. Садится, кладёт тарелку на колени и накалывает кусок на вилку. Думаю, это её способ извиниться передо мной.
– Тебе не обязательно это есть. Все же в порядке, правда, – искренне говорю я, потому что не стала бы кормить этими блинами даже злейшего врага.
Она всё равно подносит вилку ко рту, и мы все молча наблюдаем, как она откусывает. Жуёт. И жуёт. И жуёт. Наконец с трудом проглатывает, вздрагивает и решительно кивает, после чего залпом допивает пиво. Затем твёрдо кивает мне, и я улыбаюсь в ответ. Это было больше, чем извинение – это была клятва на крови.
В комнате раздаётся смешок, и постепенно разговор возвращается в привычное русло. Сёстры и Ной обсуждают расписание на следующую неделю – решают, кто в какой день навестит бабушку. Мы шутим и ругаемся, а Энни тем временем исправно ставит галочки напротив наших имён, чтобы в конце вечера все знали, сколько должны друг другу. Она даже не спросила, можно ли добавить меня в список – просто сделала это. Я мельком увидела её блокнот: «Амелия». Рядом с остальными. И моё сердце рассыпалось, как конфетти.
Вот Эмили встаёт, собирает пустые бутылки и тарелки. Компания начинает расходиться, бормоча что-то про усталость и бла-бла-бла. Какая мне на их усталость – они не могут нас сейчас бросать!
– Постойте! – в панике хватаю Энни за рукав, не давая ей уйти. – Вы не можете уходить! Ещё рано!
– Уже за десять, – Мэдисон внезапно назначает себя хранителем времени.
– Вот именно, рано. Останьтесь. Давайте сыграем ещё во что-нибудь. В «Монополию» или типа того.
Джеймс смеётся.
– Да ни за что. «Монополия» – это на всю ночь. Кое-кто тут с петухами встаёт. Валите из моего дома.
– Не переживай, – Энни говорит мне своим сладким южным растягиванием. – Мы ещё соберёмся до твоего отъезда.
Она совсем не понимает, почему я хочу их задержать.
Я проигрываю. Они рассыпаются по комнате, как шарики, и за столом остаёмся только мы с Ноем. Наши взгляды встречаются – и это ошибка. Его ухмылка искажается – на его лице та же неуверенность, что и у меня. Мы оба в ужасе от мысли вернуться домой и остаться наедине. Оба не верим, что у другого хватит силы воли держаться подальше.
Глава тридцать первая
Амелия
Уже давно за полночь, но я всё ещё не сплю и уставилась в потолок. Когда мы вернулись домой, Ной и я не проронили ни слова. Он открыл дверь, включил свет, а я юркнула в свою комнату, как мышка, уносящая сыр. Ной даже не попытался меня остановить, и мне кажется, это было правильное решение.
Чтобы не дать мыслям унести меня в сторону «А что, если мы просто…», я представляю лицо Грегори Пека. Но через какое-то время оно начинает меня раздражать, и я воображаю, как беру маркер и рисую ему над губой маленькие усики. Лицо Грегори превращается в лицо Ноя, и он улыбается, потому что Ной точно посмеялся бы над этими фальшивыми усами. Может, и не показал бы этого явно – он же всегда такой сдержанный, – но улыбнулся бы точно. А потом закатил бы глаза и напёк мне панкейков.
В сердце прокрадывается грусть, потому что больше всего на свете мне хочется разобраться в этих чувствах к Ною. Хочется следовать порывам. Сердце твердит: «Это может быть прекрасно. Очень прекрасно». Но разум снова и снова прокручивает все причины, по которым этого нельзя. Почему Ной этого не хочет.
Я чувствую себя примерно как шоколадный батончик, размазанный грузовиком по раскалённому асфальту. Обычно, когда мне так грустно, я включаю фильм с Одри Хепбёрн. Её уютная, знакомая атмосфера обволакивает меня, и к концу фильма мне уже не так тоскливо. Но сегодня я этого не делаю, потому что единственный фильм, который я взяла с собой в эту поездку, – «Римские каникулы». По понятным причинам смотреть его сейчас не хочется. Возможно, вообще никогда.
Я злюсь на Одри. И злюсь на себя за то, что пошла по её стопам, приехала сюда, встретила Ноя с его угрюмым взглядом, его потрясающий городок и его добрых, чудаковатых сестёр.
Я в ярости дёргаю одеяло. Потом ещё сильнее. И ещё. На этот раз добавляю переворот, полностью сбивая с себя всё покрывало. Так приятно дать волю гневу. Сжимаю кулаки и колочу ими по матрасу – мне наконец-то удаётся выпустить пар, и я не хочу останавливаться. Добавляю тихий свинячий визг, упираясь пятками в скомканные простыни и подушки, потому что Я В ЯРОСТИ.
В бешенстве.
Я злюсь, что мою машину скоро починят, и через неделю мне придётся уехать. Злюсь, что не готова отказаться от карьеры. Злюсь, что вернусь домой к одиночеству. Злюсь, что мама больше не мой друг, а отец никогда не хотел меня знать. Злюсь, что за эти годы превратилась в робота, угождающего всем, лишь бы никого не расстроить. И злюсь, что только здесь, в этом городке, в этом доме, на этой кровати, я впервые за долгое время могу выпустить свои эмоции и быть собой, не боясь последствий.
Но больше всего я злюсь, потому что влюбилась в Ноя, а жизни с ним у меня никогда не будет.
Будто земля тоже злится на меня, громовой раскат сотрясает дом. Мне хочется взвизгнуть от восторга и потрясти кулаками в воздухе – так здорово наконец-то дать себе право беситься. На дом обрушивается ливень, поднимается ветер. Кажется, я следующая злодейка вселенной Marvel, раз мой настрой вызвал эту бурю. Хочется встать на кровать, раскинуть руки и позволить шторму унести меня. Громко захохотать, растопырив пальцы.
Но вместо этого я рыдаю.
Это тот вид плача, который ты сдерживаешь изо всех сил, делая вид, что не видишь в нём нужды, хотя он смотрит тебе прямо в лицо. А потом однажды эмоции прорываются, и гнев растворяется в горьких слезах, которые не остановятся, пока подушка не промокнет насквозь. Ничего не поделаешь – никакого волшебного ответа или ошеломляющего откровения не найдётся. Всё, что остаётся, – обхватить себя руками и дать телу выплеснуть всю эту боль, пока не станет чуть легче.
Раздаётся стук в дверь. Я сажусь, с опухшими от слёз глазами и мокрыми щеками.
– Ной?
Дверь открывается, и в темноте на пороге стоит он. Сердце бешено колотится в груди, и когда внезапная молния озаряет комнату на долю секунды, я вижу на его лице муку. Это не ночной визит «для развлечения». Что-то не так. Я протираю глаза тыльной стороной ладони.
Без слов он подходит к кровати, и его взгляд скользит по скомканным простыням и одеялу. Мне становится немного стыдно.
– Я закатила истерику, – честно признаюсь, потому что с Ноем могу быть только такой.
Он кивает, болезненная морщина всё ещё лежит между его бровями. Его взгляд останавливается на мне, и я инстинктивно протягиваю руку, беру его ладонь. Край его пижамной рубашки касается моих пальцев. Он в моей комнате, посреди ночи, в своей любимой пижаме. Для него это уровень уязвимости «десять из десяти». Он замечает, что я плакала, но не спрашивает, в чём дело. Кажется, он и так знает. Вместо этого он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая новую слезу.
– Можно я останусь с тобой сегодня? Просто…поспать.
И по тому, как он это говорит, я понимаю: он серьёзен.
Во мне нет ни капли сомнений.
– Да.
Ной расправляет простыни и одеяло, поправляет их и приподнимает край, чтобы лечь. Матрас прогибается под его весом, и от этого простого движения у меня перехватывает дыхание.
Когда он оказывается под одеялом, мы оба лежим на подушках и смотрим в потолок. Новая вспышка молнии озаряет комнату, ветер бьётся в окно. Звучит жутковато. Ной поворачивается на бок, лицом ко мне, обнимает меня за талию и притягивает так, что моя спина прижимается к его груди. Он держит крепко. Как будто после долгого плавания в океане на грани гибели он наконец ухватился за спасательный круг.
Внизу живота разливается тёплая, щемящая тяжесть. Его тело твёрдое, сильное. Он пахнет свежестью и чистотой. Я чувствую его дыхание на своей шее – лёгкие потоки воздуха шевелят мелкие волоски, и от этого кружится голова.
Он глубоко вдыхает.
– Я…не люблю грозы.
Он замолкает, будто ждёт, что я засмеюсь. Я готова разорвать любого, кто посмеет смеяться над этим человеком.
– Они меня ужасают, если честно.
Его голос дрожит, и я сжимаю его руку, которая так крепко обнимает меня.
– После смерти родителей, я не могу спать во время грозы. Обычно просто хожу по дому, пока она не закончится. Иногда одержимо проверяю новости. А потом звоню сёстрам, чтобы убедиться, что с ними всё в порядке. Наверное, это глупо. Ведь я даже не был там, когда это случилось с моими родителями…
Он снова замолкает, а я жду.
– Мои сёстры не боятся гроз так, как я. Но у каждой свои страхи. Вот как сегодня: Эмили на самом деле не на тебя набросилась. Она до ужаса боится, что её бросят. А в прошлый раз, когда у меня были отношения…я просто собрал вещи и уехал в Нью-Йорк, почти никого не предупредив. Не возвращался целый год. Она боится, что это повторится. А я…каждый раз, когда гремит гром, боюсь, что она снова заберёт у меня того, кого я люблю.
Слова кажутся ненужными. Это настолько личное, что звучит как исповедь под пыткой. Я хочу дать ему понять, как мне больно за него. Но не могу, поэтому просто подношу его руку к губам и целую ладонь. Его грудь тихо вздымается, а когда я отпускаю его руку, он снова притягивает меня к себе.
Я не хочу, чтобы его объятия когда-нибудь закончились. Мы идеально подходим друг другу – и дело не только в том, что наши пижамы, скорее всего, из одного набора.
Снова бьёт молния, гром сотрясает дом. Но теперь я не одна. И он – тоже.
– Отвлеки меня, – просит Ной, и я чувствую, как бешено стучит его сердце. – Скажи что-нибудь.
Ему не нужно держать меня так крепко – я бы и так прижалась к нему. Возможно, он этого не осознаёт, но теперь от меня ему не избавиться. Я провожу пальцами по его руке, ощущая, как тонкие волоски щекочут подушечки. Кажется, мне ещё никогда не было так комфортно с другим человеком.
– Твои сёстры уже в курсе, но я помешана на Одри Хепбёрн, – выпаливаю я, сама не понимая, почему мне так волнительно это говорить.
– На актрисе? – переспрашивает он, и я радуюсь, что он знает, о ком речь (в отличие от его сестёр).
– Да. На актрисе.
Гром грохочет за стенами, дом содрогается. Объятия Ноя не ослабевают.
– Мы с мамой раньше смотрели её фильмы вместе. Это было наше с ней. Но потом, когда я стала знаменитой, мы отдалились друг от друга. Теперь между нами такая пропасть, что я даже не знаю, с чего начать, чтобы всё исправить.
Я замолкаю, осознав, что действительно хочу наладить отношения с матерью. Просто не знаю как.
– В общем, я продолжала смотреть фильмы с Одри, когда мне нужны были утешение или совет. Вообще-то, именно поэтому я оказалась в этом городке с тобой.
Звучит ещё более безумно, чем я думала.
– Я играла в «ени-мени-мани-мо» с её фильмами, выпали «Римские каникулы», и я решила, что это знак – надо сбежать в Рим, как героиня Одри, потому что мне было страшно и одиноко. Но Италия слишком далеко, чтобы ехать на машине…
– Поэтому ты приехала сюда.
– Верно. Только я не планировала найти здесь тебя… А теперь ты Грегори Пек и даже не догадываешься об этом.
Ной целует меня в макушку, будто я несу полную чушь.
– Мне нравится Грегори Пек. Он классный парень.
– Ты бы обратил на это внимание.
Я поворачиваюсь и утыкаюсь носом в пуговицы его рубашки. Я опасно близка к новой истерике, поэтому отвлекаюсь, считая их.
Он проводит ладонью по моей щеке, пальцы вплетаются в волосы.
– Я лгал тебе.
Я замираю на пятой пуговице.
– Так ты всё-таки Серийный-Убийца-Джо-С-Фермы?
– У тебя правда куча прозвищ для меня, да?
– Ещё больше, чем я тебе говорила.
Он проводит рукой по моим волосам и повторяет:
– Я хочу романтических отношений с тобой. Хотел с первой встречи. И ты не единственная, у кого появились чувства.
Моё сердце замирает.
– Но я всё ещё не готов к отношениям. Не представляю, как это может работать, когда я не могу бросить семью сейчас, пока бабушка…ну, в общем, я не могу уехать. А ты не можешь остаться.
– А как насчёт…
Он знает, что я хочу сказать, и мягко прерывает, прикасаясь к моей щеке, будто пытаясь смягчить удар своих же слов.
– Я не вынесу отношений на расстоянии, Амелия.
Мне ненавистна эта окончательность в его голосе. Как будто он уже сто раз обдумал этот вариант и ни разу не нашёл подходящего решения.
– Когда мне пришлось вернуться домой из-за бабушки, а Меррит отказалась ехать со мной, я сказал, что вернусь в город, как только всё улажу. Но через месяц после моего отъезда я получил её сообщение – очевидно, предназначенное тому парню из её офиса, с которым она, оказывается, изменяла мне несколько месяцев. Это было…красноречивое сообщение. С тех пор у меня серьёзные проблемы с доверием. Думаю, отношения на расстоянии – не лучший способ снова начать встречаться с кем-то.
Часть меня хочет умолять, упрашивать. Я готова всю ночь убеждать его с помощью презентации в PowerPoint, что никогда-никогда не изменю ему. Но в итоге я молчу, потому что не хочу заставлять, уговаривать или манипулировать Ноем. Он пережил достаточно боли – и я не виню его за то, что он хочет избежать её снова.
К тому же, я не уверена, что ему не было бы лучше с обычной девушкой, которая смогла бы пустить корни прямо здесь. Работала бы с ним в пекарне. Разбила бы огород. Наверное, тоже любила бы рыбачить. И главное – ей не пришлось бы колесить по миру следующие девять месяцев. Ной заслуживает надёжного «долго и счастливо», а я знаю его недостаточно долго, чтобы быть уверенной, что смогу это дать. Слишком большой риск – ставить на кон чьё-то сердце так сразу.
– Если бы всё было иначе… – начинает он. – Если бы ты не была знаменитостью, а у меня не было бы…
– Всё в порядке, Ной. Я понимаю. Правда.
Я считаю его пуговицы, потому что слёзы вот-вот хлынут.
– Их восемь, кстати. Восемь пуговиц.
Его пальцы продолжают лениво скользить по моему лицу, волосам, шее, руке – и снова вверх. Он касается меня так, будто я для него драгоценность. От этого щемит ещё сильнее.
– Отвлеки меня.
На этот раз прошу я.
Его пальцы на мгновение замирают, прежде чем возобновляют свой путь.
– В старшей школе я списал на тесте по биологии. Джеймс дал мне подсмотреть.
Это заставляет меня рассмеяться. Он тоже смеётся, после того как с шумом выдыхает.
– Приятно наконец признаться.
Я сворачиваюсь калачиком у его груди.
– Я случайно убила свою золотую рыбку.
Ной фыркает, и его смех низкий, грудной. Я легонько щипаю его за руку.
– Не смейся! Мне до сих пор стыдно. Я уехала в тур и забыла договориться, чтобы кто-то её кормил. Вернулась – а она уже брюхом кверху. До сих пор меня преследует.
– Напомни мне никогда не разрешать тебе заводить собаку.
Его рука скользит вниз, останавливается на моей пояснице. Он притягивает меня ближе, наклоняется и шепчет следующее признание прямо в ухо:
– Мне нравится твой голос.
Нравится. Ох. Это слово оживает между нами, пульсирует. Я знаю, что мы знакомы недолго, и почему-то особенно больно от того, что у нас никогда не будет шанса – потому что, кажется, я влюбилась в Ноя.
– Но, видимо, недостаточно, чтобы купить мой альбом, – поддразниваю я, отчаянно пытаясь разрядить обстановку.
– Так даже лучше. Представь, как бы ты офигела, если бы включила в моей машине диск и услышала себя.
– Я бы польстилась.
– Врёшь.
Я бесстыдно утыкаюсь лицом в его тёплую шею. Потому что в этой темноте, кажется, можно всё. Я могу вести себя как сумасшедшая. Могу даже обнюхать его кожу – и он только улыбнётся.
– Ты единственный мужчина, с которым мне было бы не против, чтобы ты мной одержим.
– Прости, – говорит он, и это слово повисает в воздухе. – Я берегу свою одержимость для цветов, Пончик.
«Вообще-то я люблю пончики», – сказал он тогда в пекарне.
И вот оно. Моё сердце хватается за связку воздушных шаров и улетает с земли. Прямо в небеса.
Снова гремит гром, но на этот раз Ной, кажется, не замечает. Он заворожён моими волосами и изгибом уха.
– Амелия… – произносит он так надтреснуто, что я понимаю: его мысли сейчас там же, где и мои. Они снова и снова ныряют в «а что, если» и ищут несуществующие варианты. – Мне так хочется просто позволить этому случиться…Но я не из тех, кто сможет спокойно отпускать тебя на девять месяцев.
Я почти говорю ему, что это скорее три месяца за раз, ведь у меня будут небольшие перерывы. Я могла бы приезжать сюда, а он – навещать меня между концертами. Но вряд ли это что-то изменит.
– Ной, тебе не нужно объяснять. Я правда понимаю. Знаю, почему ты так думаешь. Встречаться со знаменитостью сложно, и честно, поэтому отношения в моём кругу редко длятся долго. Я не хотела бы ставить тебя в такое положение.
Он смеётся, но звучит это скорее самоуничижительно, чем весело.
– Было бы куда проще, если бы ты оказалась хоть немного эгоисткой и занозой. Может, с этого момента ты станешь похуже?
– Постараюсь, – шепчу я, и слеза, дрожавшая на ресницах, скатывается по щеке.
Это больнее, чем должно быть. Очень обидно – быть взрослой и принимать такое решение на пороге чего-то нового, а не в конце. Почему я влюбилась в человека, чей мир вращается вокруг совершенно другой оси?
– И что нам теперь делать? – спрашиваю я, уткнувшись лицом в его мягкую хлопковую рубашку, которая впитывает слёзы, которых мне так не хотелось проливать.
– Не знаю, – честно отвечает он, его пальцы всё так же лениво перебирают мои волосы. Наматывают прядь на палец. Отпускают. И снова наматывают – будто он наконец-то делает то, о чём мечтал все эти дни. – Чем заканчиваются «Римские каникулы»?
В моей голове снова всплывает лицо Грегори Пека.
– Одри…то есть принцесса Анна…уезжает и возвращается к своей жизни. А Грегори Пек – Джо Брэдли – остаётся в своей.
Его пальцы впиваются мне в спину. Не с надеждой. С отчаянием.
– А что было до этого?
Я грустно смеюсь, вспоминая, как Одри и Грегори ели мороженое, катались на мопеде, гуляли по Риму.
– Они хорошо провели время вместе.
Ной прижимает губы к моему лбу, задерживается так на полный вдох-выдох, прежде чем отстраниться.
– А если и мы так сделаем? Слишком эгоистично? Что, если я предложу просто забыть все наши правила и…
– Принять то время, что у нас есть? Это сработает, если сразу обозначить границы.
Я заканчиваю его мысль – слишком отчаянно надеясь, что он именно это и хотел сказать. Потому что если есть вариант, при котором я могу цепляться за Ноя изо всех сил, пока это возможно – эгоистично впитывать каждое мгновение с ним – я выберу его.
Чувствую, что мимолётный роман с Ноем будет лучше, чем целый год с кем-то другим.
Он вздыхает после паузы.
– Да. Это ужасная идея?
Но его пальцы уже скользят по моей ключице. Его прикосновения опьяняют.
– Очень, – я едва дышу. – И очень драматично. Но я за, если ты.
Он наклоняется, губы касаются нежного места на шее под ухом.
– М-м, обожаю драму. Можешь звать меня Мистер Драма отныне.
Я смеюсь и отталкиваю его, чтобы он лёг на спину. Затем забираюсь сверху, ставлю колени по бокам от его бёдер и чувствую себя…очень распутно (прямо как героини моих любимых романтических книг, которых у Ноя, конечно же, нет).
– Не лезь в мои прозвища. Это моя вотчина. А «Мистер Классика» тебе слишком идёт. Ты же лежишь тут весь застёгнутый на свою хлопковую пи-жа-му.
Мои пальцы скачут по пуговицам, как плоский камешек по воде.
В темноте я почти не вижу его, но ощущаю улыбку. Его руки мягко сжимают мои бёдра.
– Они идут комплектом. Рубашка тебе не нравится?
– Мне больше нравится то, что под ней. Можно?
Мои руки замерли у ворота. Пальцы дрожат, выдавая нервы под маской спокойствия.
– Давай.
Зелёный свет.
Сердце бешено колотится, пока я расстёгиваю первую пуговицу. Провожу пальцем по тёплому участку кожи на груди и обжигаюсь его жаром. С каждой новой пуговицей нервы скручивают живот и бьют в виски. Пульс – как отбойный молоток.
Четвёртая пуговица застревает – то ли нитка зацепилась, то ли пальцы не слушаются. Дёргаю сильнее. Резко вдыхаю. Ещё рывок – не поддаётся. Движения становятся резкими, неуклюжими.
Ной накрывает мою руку и смеётся.
– Ты дрожишь.
– Да, и это неприлично – указывать на это, – мой голос предательски срывается.
