Текст книги "Попав в Рим (ЛП)"

Автор книги: Сара Адамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава двадцать седьмая

Амелия

Я выныриваю из воды в полном недоумении. Ной толкнул меня в воду. Сделав глоток воздуха, я уставилась на него: он стоит на пирсе, гордый собой, прищурив глаза, с руками на бедрах – и с ухмылкой во весь рот.

Я, барахтаясь в воде, откидываю мокрые волосы с лица и тычу в него пальцем:.

– А если бы я не умела плавать?

– Но ты умеешь.

– Ты же этого не знал!

Он отмазывается.

– Я бы тебя спас. В школе я был спасателем.

Конечно же был. Надежный, как швейцарские часы. И, держу пари, в тех красных плавках он выглядел потрясающе.

– Надеюсь, ты понимаешь, что теперь у тебя проблемы? Вот только я… – угроза застревает у меня в горле, когда я вижу, как он хватает рубашку и стягивает её через голову.

– Э-э…Что ты делаешь? – спрашиваю я, шокированная видом его загорелого, рельефного торса, так внезапно оказавшегося на экране. Как же мне хочется оказаться на том пирсе и провести пальцами по его бронзовой коже! Сначала я нежно коснусь татуировки на ребрах – в ней есть что-то такое, что требует благоговения. А потом исследую каждый сантиметр. (Потому что в этой фантазии между нами нет барьеров, и я его девушка, которую он безумно любит.)

Но, видимо, Ной хочет показать мне еще больше. Он озорно ухмыляется, расстегивает джинсы и стягивает их, оставаясь в черных боксерах.

– Ныряю. А на что это похоже?

Похоже на то, что этот взрослый, подтянутый, чертовски красивый мужчина раздевается догола средь бела дня! У меня отвисает челюсть. Щеки пылают. Хорошо, что он был спасателем – потому что, глядя на его потрясающее, сильное тело, я рискую утонуть, даже пытаясь держаться на воде. Но мне плевать – я готова пойти ко дну и умереть счастливой, ведь теперь я видела совершенство.

Тело Ноя – это гармония подтянутых линий и рельефных мышц, без перекачанности. Естественная атлетичность – не та, что вымучивают в зале, а та, что дается генетикой и отжиманиями в гостиной. Плечи широкие, мощные, живот плоский, с едва намеченными линиями «V», уходящими под резинку боксеров. Он не волосатый, лишь легкие золотистые прядки кое-где…Но я не опускаю взгляд ниже, иначе зрачки расширятся до слепоты, и Ной сразу поймет, о чем я думаю.

А я думаю о том, как бы вскарабкаться на этого крепкого мужчину. Даже его запястья всю неделю сводили меня с ума, что уж говорить о всем этом мощном теле.

К счастью, мне не приходится долго бороться с собой – Ной разбегается и прыгает с пирса «бомбочкой», поднимая фонтан брызг. Он всплывает с улыбкой, отряхивая воду с лица.

– Не могу поверить, что ты просто разделся и прыгнул в воду.

Ной – владелец пекарни, угрюмый и неразговорчивый – только что разделась и нырнул с детской ухмылкой. Это добавляет ему новый слой – что-то задорное и живое к его привычной сдержанности. К сожалению, это зашкаливает его «шкалу сексуальности» до предела.

Его плечи и выступающие ключицы видны над водой, и теперь мне придется как-то забыть, как его волосы темнеют на два оттенка, когда они мокрые. Как капли задерживаются на ресницах и твердой коже…

– Ты усомнилась в моей способности веселиться. Пришлось доказать.

– Но почему ты смог снять одежду и оставить ее сухой, а я нет?

Его взгляд темнеет, когда он останавливается на мне:

– Думаю, ты уже знаешь ответ.

Потому что он не смог бы удержаться от прикосновений. Потому что это напряжение между нами – не одностороннее.

Но от его взгляда я чувствую себя голой. Я с восхищением наблюдаю, как Ной проводит рукой по волосам, отбрасывая воду – и в процессе демонстрируя бицепс.

– Ной! – строго говорю я, брызгая ему в лицо водой. – Так нельзя говорить!

Он усмехается, отплывая.

– Почему нет?

– Потому что ты сам сказал, что нам нужно перестать флиртовать. А теперь…ты флиртуешь! Практически голый! В воде!

Я ненавижу его улыбку. Ненавижу, как он подплывает ближе. Хотела бы я собраться с мыслями и отплыть подальше. Но не могу. Лишь беспомощно плескаю в его сторону воду, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы схватить меня за запястье. От одного его вида у меня перехватывает дыхание. Твердый подбородок, чувственный рот, зеленые глаза, мокрые волосы. А его прикосновения…это что-то нереальное.

Теперь он не улыбается. Нам обоим не до смеха. Я вижу, как он сглатывает – брови сведены, будто от боли.

– Я так стараюсь держаться подальше, – его голос низкий, хриплый. Взгляд скользит по моему лицу, и напряжение между нами становится невыносимым. – И у меня не получается.

Мое сердце бешено колотится, и дело не в том, что я пытаюсь удержаться на воде. А в том, что он притягивает меня ближе, и мои мягкие изгибы прижимаются к его твердым линиям. Он обнимает меня за талию – намеренно, без тени сомнения.

Я всегда подозревала, что мускулы Ноя не просто для красоты, и оказалась права. Он подхватывает мои ноги, заставляя обвить его торс, а руками обхватить шею, пока он удерживает нас обоих на плаву. Настоящий спасатель. Одной рукой он отводит мокрые пряди с моего лица. Его глаза, ярко-зеленые, как деревья у озера, опускаются к моим губам.

Медленно он направляется к песчаному берегу. Я знаю, зачем мы плывем туда, и все мое тело умоляет меня не мешать. Молчать. Не разрушать этот момент. Но я не могу так поступить.

– Ной… – шепчу я, с трудом заставляя себя говорить. – Ничего не изменилось. Мне все равно придется уехать.

Он не останавливается.

– Я знаю. Меня это устраивает, если тебя тоже?

Я молча киваю и крепче обнимаю его, пока его ноги не касаются дна. Теперь ему не нужно тратить силы, чтобы удерживать меня. Солнце и его взгляд, скользящий по моей коже, обжигают. Он прижимает меня к себе, а я цепляюсь в него еще сильнее. Это одновременно блаженство и пытка. Его губы в миллиметрах от моих, дыхание, обещающее тысячи поцелуев. Нетерпеливая, я впиваюсь пальцами в его мощные плечи – он все еще не целует меня, и мне это невыносимо. Он улыбается, мягко и дразняще, явно наслаждаясь моментом – доказывая, что умеет сдерживаться не только в словах, но и в действиях.

А вот у меня сдержанности нет – мы слишком давно не целовались. Да и вообще, меня еще никогда так не держал и не целовал мужчина, который нравился бы мне настолько. Я плотнее сжимаю ноги вокруг его тела, заставляя его хрипло рассмеяться. Наклоняю голову, чтобы облегчить поцелуй. Если уж решился – делай. Его глаза темнеют. Одна рука ложится на мою спину, другая – на щеку. Его хватка такая же властная, как моя.

Я задерживаю дыхание, когда его губы наконец касаются моих. Блаженство. Восторг. Магия. Легкая щетина будто зажигает мою кожу. Тактильное доказательство того, что он реален, что мы соприкасаемся. Сердце бешено стучит, а кожа горит от желания. Я прижимаюсь к нему еще сильнее, если это возможно. Его руки скользят по моей спине, бедрам, ягодицам, – не торопясь, обдуманно, как и все, что делает Ной.

Наши губы исследуют новую близость неторопливыми ласками. Его язык касается моих губ, и я сдаюсь без сопротивления. Тихий стон вырывается из груди, и его руки тут же начинают исследовать меня еще смелее, заставляя все мое тело трепетать.

Мы находим тот уникальный ритм поцелуя, который похож на сдачу отливному течению. Это опасно, но ничего не поделаешь – остается лишь позволить ему унести тебя туда, куда оно захочет.

Он наклоняет голову, и я повторяю его движение. Я отступаю – он следует за мной. Он отдаляется – я иду за ним. Его прикосновения будто прожигают меня, вырезая своё имя на моей коже, и я цепляюсь за него, словно отпустить – значит погибнуть.

Целовать Ноя – больше, чем я рассчитывала. Больше, чем могла надеяться…и это убеждает меня в том, во что верить не стоит: мы хороши вместе.

Его чудесные, покрытые лёгкими мозолями руки скользят вверх по нежной коже моей спины, когда он снимает с меня футболку, а я поднимаю руки, чтобы помочь ему. На мне простой хлопковый бралетт цвета морской волны, и хотя я всегда стеснялась небольшого размера своей груди, Ной смотрит на меня так, будто я держу в руках ключи от всего мира. Будто я так драгоценна и желанна, что он боится прикоснуться.

– Ты так прекрасна, – бормочет он, мягко целуя меня по линии горла, спускаясь к ключицам. Он дрожит, обнимая меня, и я уверена – дело не в усталости.

И вдруг всё это становится слишком. Я отпускаю его. Кто-то из нас должен мыслить здраво, и теперь я злюсь, что этим «кем-то» приходится быть мне. Но я не позволю этому зайти слишком далеко и превратиться во что-то, даже отдалённо напоминающее боль в конце. Поцелуй – это одно, но всё остальное – не вариант.

Когда наши губы разъединяются, я рассматриваю его грубоватые черты, припухшие от поцелуев губы. Провожу пальцем по линии его сильной челюсти, шеи, ключиц. Должно быть, он видит боль на моём лице – смятение, бурлящее под кожей, – потому что его пальцы разжимаются, хватка ослабевает. Он зажмуривается, глубоко вздыхает и снова открывает глаза.

– Это была не лучшая идея, да?

Его взгляд снова задерживается на моих губах, будто он в долю секунды от того, чтобы продолжить начатое. По его глазам видно: если я дам ему знак, он вынесет меня на берег и займётся со мной любовью прямо здесь и сейчас.

Я отплываю назад, создавая между нами дистанцию, и тащу за собой футболку.

– Это была отличная идея…но теперь мы должны забыть об этом.

Снова.

Он кивает и наблюдает, как я выжимаю футболку и с трудом натягиваю её обратно.

Проведя обеими руками по волосам, он приподнимается в воде, и мне открывается вид на его грудь, пресс, мускулы, напрягающиеся при движении. Рёбра выпирают под кожей, капли воды скатываются по его подтянутому телу, и, кажется, у меня вот-вот вывалится язык от вида этого. Я – тот самый перегретый эмодзи. Красное лицо, прерывистое дыхание.

Мы оба берём паузу, чтобы прийти в себя, затем сохнем на солнце и наконец занимаемся тем, зачем пришли: ловим рыбу. Но знаете что? Рыбалка – это скучно, и оказывается, я бы куда охотнее продолжала целоваться с Ноем. Именно поэтому мне нужно ненадолго от него сбежать.

Я оглядываюсь на Ноя, собираясь спросить, не может ли он отвезти меня домой, где я планирую запереться в комнате до конца дня, но он говорит первым:

– Мне нужно кое с кем встретиться. Но…я надеялся, ты пойдёшь со мной?

Это полная противоположность дистанции. Противоположность «забыть». И уж точно не «запереться в комнате».

И всё же…

– Да! – отвечаю я без раздумий.

Глава двадцать восьмая

Амелия

Ной заезжает на парковку пансионата для пожилых и глушит двигатель. Его лицо полно беспокойства, и, если бы мне пришлось угадывать, возможно, он сейчас сожалеет о своем решении привести меня сюда.

Я смотрю на длинное одноэтажное здание, затем обратно на Ноя.

– Кого мы навещаем?

После нашего маленького приключения у озера Ной отвез меня домой, чтобы мы оба могли быстро переодеться и снова сесть в грузовик. Правда, я задержалась чуть дольше, чем ожидалось, потому что, пока я расчесывала свои спутанные мокрые волосы, в голове внезапно возникла новая строчка для песни. Прошли месяцы, если не годы, с тех пор, как я последний раз чувствовала музыкальное вдохновение, так что, вбежав в комнату и быстро записав строчку в заметки на телефоне, я плюхнулась на кровать и рассмеялась – так смеются, когда радость просто переполняет.

Мне хотелось позвонить маме и рассказать ей, ведь раньше она была первым человеком, с которым я делилась своими песнями, но уже много лет между нами нет таких отношений. Было бы слишком неловко и неожиданно звонить ей сейчас, чтобы сказать, что во мне впервые за долгое время пробудилось творческое вдохновение, так что я оставила это при себе.

А теперь, сидя в грузовике, Ной снимает кепку, которую носил весь день, и откладывает ее в сторону.

– Мою бабушку.

– Твою… – Я ошеломлена. Голова кружится. Из того, как Ной говорил о ней, я была уверена, что его бабушка уже умерла. – Бабушка, которая тебя вырастила?

Он кивает, и его усталые глаза мельком смотрят то на вход в пансионат, то на меня.

– Я знаю, ты думала, что она уже умерла, и я позволил тебе так считать, потому что, честно говоря, это проще, чем вдаваться в подробности. И я терпеть не могу, когда, узнав об этом, люди начинают сюсюкать, будто я какой-то святой, или смотрят на меня с жалостью из-за того, что мне пришлось заботиться о бабушке. Так что теперь, когда я знакомлюсь с кем-то новым, я не рассказываю об этом. По крайней мере…пока не смогу полностью доверять человеку.

Мой ум цепляется за последнюю фразу, как за поручень в метро.

– И теперь ты мне доверяешь?

Он улыбается и снова кивает.

– Да. И если ты не против, я хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Но…она уже не та бабушка, что растила меня. Три года назад у нее диагностировали Альцгеймер. Тогда мы с сестрами и перевели ее в этот пансионат. Это было очень тяжелое решение, но здесь ей гораздо безопаснее, и уход за пациентами с Альцгеймером здесь просто прекрасный.

Последние кусочки пазла складываются в голове.

– Из-за бабушки ты вернулся из Нью-Йорка?

– Да. В тот год, когда я уехал, ее память стала резко ухудшаться, и мои сестры звонили мне почти каждый день, говоря, как они волнуются. Бабушка могла поехать в магазин и не вспомнить, как там оказалась или как вернуться домой. К счастью, в городке ее все знают и любят, так что обычно она была в безопасности. Но ситуация становилась пугающей. И после того, как Эмили отвела ее к врачу и получила подтвержденный диагноз, я больше не мог оставаться вдали. – Он хмурится, словно его мысли снова уносят туда, куда он старается не возвращаться. – Мерритт…моя бывшая невеста… – уточняет он, будто мне действительно нужно напоминание, хотя я уже выгравировала ее имя в своем списке «ненавижу, ненавижу, ненавижу». Она не понимала, зачем мне нужно возвращаться. Считала, что я должен предоставить заботу о бабушке сестрам, а сам жить своей жизнью. – Он усмехается. – До сих пор не могу поверить, что она использовала это слово. Так унизительно. Как будто женщина, которая пожертвовала своей жизнью, чтобы вырастить и любить меня после смерти моих родителей, заслуживала того, чтобы ее просто «передали на руки». – Его пальцы сжимаются в кулаки.

Не зная, что сказать, я кладу свою руку на его и слегка сжимаю. Ной опускает взгляд, и его кулак разжимается. Я вижу, как часть этой боли отпускает его.

– В любом случае, так было лучше. В конце концов, Мерритт мне не подходила. Даже в начале, если честно.

В этой истории есть что-то еще. Я помню, как Жанин в закусочной говорила, что Ною изменили, но сейчас не время поднимать эту тему. Кажется, это было бы лишним.

– Спасибо, что рассказал мне, – искренне говорю я. – Так это с ней ты так часто приходишь обедать?

– Да. Мы с сестрами дежурим по очереди, чтобы у неё почти каждый день кто-то был. А Мэйбл приходит почти каждым вечером. Летом график получается равномерный, но когда начинается учебный год, Эмили и Мэдисон не могут приезжать днём, так что Энни и я бываем здесь чаще.

Он кивает в сторону здания.

– Персонал здесь просто прекрасно относится к моей бабушке. Но…мы всё равно хотим быть уверены, что с ней всё в порядке. Что она не чувствует себя одинокой.

Мне так много хочется сказать прямо сейчас. Вообще-то, мне хочется перелезть через сиденье, обнять его и крепко прижать к себе. Но я знаю, что Ной такого не хочет. Он не из сентиментальных. И думаю, если начать восхищаться им и говорить, какой он замечательный, это только разозлит его.

– Я рада. Хорошо, что у неё есть вы, – отвечаю я, с нежной улыбкой глядя ему в глаза и стараясь избежать даже намёка на «жалостливый взгляд».

– Если хочешь, я бы хотел, чтобы ты зашла и познакомилась с ней. Но ты должна понимать, что она не всегда живёт в настоящем. И для неё лучше, если мы не будем поправлять её, когда она в чём-то ошибается. Я стараюсь просто быть с ней в том времени или месте, где она сейчас.

– Я буду следовать твоему примеру, – говорю я, надеясь успокоить его и показать, что он может доверить мне свою бабушку.

Он улыбается напряжённо, и кажется, он хочет добавить ещё кучу инструкций и предостережений, но вместо этого просто открывает дверь грузовика и выходит. Я следую за ним, и мы идём рядом к стеклянным дверям учреждения. Мне так хочется взять его за руку, но я сцепляю свои за спиной.

Мы останавливаемся у стойки администратора, и Ной тепло улыбается женщине в медицинской одежде.

– Привет, Мэри, – говорит он, берёт ручку со стойки и вписывает наши имена в журнал посещений.

Ной и Амелия.

Рядом. Его красивым почерком.

Меня на секунду посещает мысль: а заметят ли, если я украду этот листок на выходе, чтобы сохранить его как память на всю оставшуюся жизнь?

– Ной! Я как раз думала, когда ты сегодня появишься. – Её взгляд скользит ко мне, и глаза округляются. Наверное, мне стоило надеть его кепку, но я совсем забыла. – У тебя сегодня…друг с тобой, – говорит она, превращаясь в остолбеневшего зомби.

Я знаю этот взгляд. Это взгляд фанатки, и я боюсь, что это сразу же создаст Ною проблемы. Он пожалеет, что привёл меня, и наш хрупкий пузырь доверия лопнет. Конец.

– Да, – тихо отвечает он, слегка наклоняясь к стойке и понижая голос ещё больше. – Но мы будем благодарны, если ты никому не расскажешь, что она здесь. Для моей бабушки будет не очень хорошо, если в её комнате внезапно соберётся толпа медперсонала.

Он подмигивает Мэри, и…ого. Ну надо же. Это срабатывает.

Мэри переводит взгляд обратно на Ноя, и её фанатский восторг исчезает так же быстро, как появился.

– Конечно. Проходите к ней. Она сегодня в отличном настроении и очень бодрая.

– Рад это слышать. Спасибо, Мэри.

Пока мы идём по коридору, Ной останавливается и разговаривает не меньше чем с двадцатью людьми. Все пожилые дамы обожают его. Он часто наклоняется, чтобы они могли потрепать его по щеке. Раздаёт объятия, как конфеты на Хэллоуин.

Здесь он такой…мягкий. Нежный и заботливый ко всем этим людям, которым так нужны и то, и другое. Ной умеет заботиться о других с такой естественностью. И от этого осознания моё сердце будто ныряет с самой высокой вышки прямо в глубочайшую часть океана чувств.

Наконец мы доходим до двери его бабушки, оба пропахшие как минимум двадцатью разными духами. Я смеюсь, увидев след красной помады на щеке Ноя, и стираю его. Он слегка закатывает глаза, словно прощает этим старушкам что угодно.

– Однажды, когда я наклонился, восьмидесятилетняя бабушка ущипнула меня за задницу.

Я хохочу и преувеличенно оглядываюсь на упомянутые «булочки».

– Не могу её винить. У тебя отличная задница.

– Прекрати, – он стонет, затем стучит в дверь и открывает её.

Он бросает на меня быстрый взгляд через плечо, и я вижу в его глазах колебание. Он переживает, показывая мне эту часть своей жизни.

Я улыбаюсь и делаю пальцами «щипцы», направляя их в сторону его задницы, чтобы он шёл дальше.

Он хватает меня за запястье, прежде чем мои пальцы успевают коснуться его щеки, а затем опускает руку, чтобы сжать мои пальцы. У меня кружится голова от этой эмоциональной связи. Это как-то более интимно, чем тот поцелуй на озере.

Он заводит меня в залитую солнцем комнату. Мы проходим мимо стены с фотографиями, на которых Ной и его сёстры запечатлены на всех этапах своей жизни. Я хочу задержаться и посмотреть на каждую из них, но Ной подводит меня к милой маленькой женщине, сидящей в кресле и смотрящей в огромное панорамное окно на сад.

– Ну, привет, дорогая, – говорит Ной, и от его мягкого, как масло, голоса у меня внутри всё тает.

Его бабушка – Сильви – смотрит на него, и видно, что сначала она не знает, что и думать, но пытается понять. У неё короткие седые волосы, завитые в очаровательные локоны, как любят делать многие пожилые дамы, и фарфоровая кожа, такая тонкая, что кажется почти прозрачной. Но на Сильви нет спортивного костюма. Ни за что. Очевидно, что эта женщина – настоящая южная красавица, какой она всегда была. На её тонкой шее висит нитка жемчуга, а на ней ярко-розовый кардиган и красивые чёрные льняные капри.

– Ну, да, привет… – добродушно говорит она, слегка нахмурив брови. Очевидно, что она понятия не имеет, кто такой Ной, и моё сердце сжимается от жалости к нему.

Он не ждёт, пока она задаст вопросы. Он притягивает меня к себе и обнимает, как будто я принадлежу ему.

– Прости, что опоздал на наш обычный обед, – говорит он с лучезарной улыбкой. – Надеюсь, ты не против, но сегодня я не один. Миссис Уокер, это моя подруга Амелия. Амелия, это Сильви Уокер. Эта милая леди любезно обедает со мной несколько раз в неделю, чтобы составить мне компанию.

Я знаю, что он объясняет это Сильви, а не мне.

– Так приятно с вами познакомиться, миссис Уокер. Вы не против, если я останусь и помешаю вашему обеду?

Глаза Сильви – зелёные, как у Ноя, но более туманного оттенка, чем у него, – немного нервно перебегают с одного на другого.

– Конечно…вы двое, проходите и присаживайтесь. Но предупреждаю, я не смогу долго вас развлекать. Мой внук и внучки скоро вернутся из школы, и мне нужно закончить печь для них печенье. – Она подмигивает мне. – Потому что всем малышам время от времени нужно печенье, когда они возвращаются домой после учёбы.

Пальцы Ноя слегка сжимают мое плечо, а затем он отпускает меня, жестом приглашая сесть на стул рядом с ним.

– Счастливые дети, – говорит он со смешком. – Я люблю печенье.

Ее глаза сияют, и удивительно наблюдать, как хорошо Ной ее знает. Как сразу же обезоружить ее и развеять ее беспокойство.

– Ну, а теперь ты согласна? Я сама больше люблю выпечку. Но время от времени я люблю вкусное печенье. Я готовлю их только потому, что мой внук не любит пироги, маленький негодник, – она улыбается, и я вижу в её воспоминаниях, как сильно она любила Ноя в детстве. Она всё ещё любит его…просто по-другому.

Если ему и больно от того, что она не понимает, что он её внук, он этого не показывает. Он закидывает ногу на ногу и смотрит на меня.

– А ты, Амелия? Ты любишь печенье или пироги?

Я изображаю преувеличенно задумчивый вид, прежде чем ухмыльнуться.

– Знаешь? На самом деле я больше люблю панкейки.

Сильви приподнимает брови.

– Да? Они тоже хороши… – говорит она по-бабушкиному, и я чувствую себя значимой и важной.

Разговор продолжается в том же духе в течение следующих нескольких минут, и когда становится ясно, что Сильви начинает уставать от нашего визита и выглядеть более отстраненной, Ной извиняется перед нами, говоря, что ему нужно вернуться к работе. Он спрашивает, можно ли ему обнять ее перед уходом, и она широко раскрывает объятия, чтобы принять его. А затем шокирует нас обоих, делая то же самое для меня.

И в этот момент, когда Сильви крепко обнимает меня, я поднимаю взгляд и вижу, что Ной смотрит на меня, и я могла бы поклясться, что его глаза затуманены. В моей голове мелькает унылое лицо Грегори Пека, и у меня сжимается сердце. Я не должна была целовать его. Я не должна была позволять ему знакомить меня с этой важной частью его жизни.

Это сделает мой уход ещё более болезненным.