Текст книги "Диктатор 2 (СИ)"

Автор книги: Руслан Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 10
Закрыть гештальт… один, второй на подходе

* * *

Крым, Фарос

Резиденция Горбачева

Мерно гудели двигатели правительственного Ту-154-го. Этот низкий утробный звук Варенникова ничуть отвлекал, а, напротив, настраивал на рабочий лад, отсекая все остальные звуки. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и погрузился в размышления. Впереди предстоял непростой разговор, итогом которого могли стать очень сложные решения.

– … Вот и верь после этого бабам, – хмыкнул генерал, грубо поминая супругу Горбачева. – Умная же, все должна была понимать, а такую кашу заварила…

Ситуация, и правда, складывалась нехорошая. Письмо Горбачевой Раисой Максимовной, адресованное королеве Великобритании, оказалось для Запада настоящим подарком с небес, и они использовали его на полную. Буквально на следующий же день был организован очень грамотный «слив» средствам массовой информации не просто содержания послания, а даже фотографии этого письма. МИ-6 в лучших традициях Голливуда придумало и активно продвигало душераздирающую легенду о служанке королевы, бывшей эмигрантки из страшного Советского Союза, которая по велению сердца предала огласке это письмо. Она, мол, случайно увидела послание, забытое королевой на письменном столе, прочитала и залилась слезами, после, не в силах держать это в себе, отправила фотографию письма во все английские и американские газеты.

Совершенно естественно, что СМИ не могло проглядеть эту сенсацию во всех смыслах этого слова и обеими руками ухватились за шанс раскрутить это послание. В вечернее время в основных английских и американских печатных издания вышли экстренные номера с одним единственным материалом с броским названием – «Раиса борется за свободу». Журналисты не поскупились на яркие эпитеты, призванные выбить слезу из их читателей. Как только они не называли Горбачеву: и русской Жанной Д’Арк, и русской Маргарет Тэтчер, и русской Марией-Антуанетой. В красках рассказывали о ее невероятных переживаниях за дочерей и мужа, о страшных лишениях и страданиях. Желтая пресса шла еще дальше, подробно расписывая злобных русских охранников в шапках ушанках и с автоматами, прием пищи, прогулки и посещение туалета по расписанию, решетки на окнах и колючую проволоку на заборе.

Прием, когда кто-то выдается за жертву рядом со страшным плохим человеком, был придуман не вчера и не сегодня, и крайне эффективно воздействовал на обыкновенного обывателя. Сработал он и сейчас именно так, как рассчитывали западные дирижеры. В редакции западных газет приходили тысячи и тысячи писем, где призывалось освободить «бедную страдалицу» и объявить войну Советскому Союзу. Десятки бесноватых женщин приходили к зданиям посольств на Западной Европе, и часами скандировали лозунги с требованием освободить Раису Горбачеву. Распоясавшиеся молодчики со смехом закидывали посольские машины яйцами и помидорами.

– Ошибся я, сильно ошибся, – покачал головой Варенников. – Думал, что она все поняла. Нет, никакая она не умная, а просто дура, возомнившая себя королевой… Как же все это не вовремя, чертовски не вовремя.

Внешнеполитические реалии вокруг Советского Союза и так были не очень хорошими. Западу явно не понравилась новая власть, и он всячески прощупывал ее на слабость, делая это даже на грани фола. Поэтому каждый такой повод для расшатывания внутренней ситуации в СССР принимался на ура.

– Плеснула бензинчика на тлеющие угли…

Телефоны в Кремле разве только не расплавились от непрерывных звонков из канцелярий разных глав государств. Шли звонки и официальные запросы с просьбой прояснить ситуацию с Горбачевым, Ельциным и их семьями от европейских, американских, азиатских государств. Несколько раз звонили даже президенты ЮАР и Зимбабве, выражавшие озабоченность судьбой бывших президентов. Неоднократно звучала угроза озвучить эти вопросы с трибуны генеральной ассамблее организации объединенных наций.

Отдельным, еще более многочисленным потоком, шли звонки и письма от всевозможных международных общественных организаций – Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, Совета ООН по правам человека, Европейского суда по правам человека, Комиссара Совета Европы по правам человека, Комитета министром Совета Европы, Парламентской ассамблеи Совета Европы, Бюро по демократическим институтам и правам человека, ЮНЕСКО, Международная федерация за права человека, Международный центр по правам человека и демократическому развитию, Международная комиссия юристов, Международный фонд прав человека и толерантности, Международная Хельсинская федерация по правам человека, Международная лига за права человека, Международное партнерство в защиту прав человека, Международная служба по правам человека, Международное общество по правам человека и еще десяток других организаций с громкими наименованиями и не менее громкими притязаниями на свое место в этом мире.

– Сколько же в этом мире дармоедов… Даже не сомневаюсь, что деньгами, потраченными на их содержание, можно годами кормить голодающих детей не только Африки, но и Азии, и еще останется… На завод бы их отправить, или в деревню, землю пахать. Хотя, какие из них работники…

И в этих словах не было ни грамма лукавства или преувеличения. КГБ и ГРУ, каждый по своей линии, исправно докладывали о суммах, которые западные корпорации, магнаты и западные правительства исправно «вливали» в прикормленные общественные организации. Речь в донесения шла просто о колоссальных суммах с шестью, семью нулями, которые поступали регулярно и на протяжении десятилетий. Это была по-настоящему кропотливая работа на будущее по выстраиванию целой системы международных институтов, которые, с одной стороны, признаются экспертными для международного сообщества, а, с другой стороны, четко придерживаются одной единственной линии – западной.

С развалом Организации Варшавского договора, распадом советского лагеря с международной повестки пропала альтернативная точка зрения на международные процессы, и осталась всего лишь одна – западно-либернальная точка зрения. Варенников, помня будущее, прекрасно видел, как захватывает мир западный взгляд на экономику, политику, жизнеустройство, и, в конце концов, на самого человека.

Мир Pax Americana был чумой, настолько прекрасной с виду, что люди, нации и страны сами выбирали его, и следовали его правилам, забывая о своих интересах, традициях и обычаях. Американизированные культура, стандарты, развлечения семимильными шагами шагали по миру, проникая даже в те страны, что долгое время казались незыблемыми.

– … Дура – баба, – аж сплюнуть захотелось от всех этих мыслей. – Черт, кажется я начинаю понимать большевиков… и то, что случилось в Доме Ипатьева в 1918 г.

Сплюнул уже на бетон взлетной полосы, когда спустился по трапу приземлившегося Ту-154.

– Валентин Иванович, машина ждет, – к нему подошел помощник, показывая на черную волгу в паре десятков шагов от них.

– Михаил, как там наши узники?

– Узники? – удивился помощник.

– Узники, Михаил, узники. Именно так во вчерашнем номере The Times назвали Горбачева с женой – «несчастные узники диктаторского режима»! – с чувством процитировал генерал строчку из газеты. – Вот так у нас теперь живут «несчастные узники» – в своей собственной резиденции у моря, с теннисным кортом и кинозалом, с двумя поварами… Кстати, ты нашел, кто помог переправить письмо на запад?

Выяснилось, что это был один из сотрудников охраны. Раиса Максимовна пообещала ему полторы тысячи рублей – весьма внушительная сумма – за помощь.

– Господи, край непуганых идиотов, – вздохнул Варенников. – Этому дураку сегодня же объясните, что его ждет – арест, а затем суд за разглашение государственных секретов, или многолетняя и добросовестная служба в Магадане в линейном отделе милиции…

Пока они добирались до места, генерал уже выстроил в уме примерный план разговора. Решил именно сегодня окончательно закрыть вопрос с Горбачевым и его женой. И только они них самих будет зависеть, как будет закрыт этот вопрос.

– … Товарищ генерал, они в библиотеке, – один из охранников резиденции подошел к нему, едва Варенников вышел из автомобиля, и сразу же начал докладывать. – В последние дни Михаил Сергеевич там часто бывает. Вчера проговорился, что готовит материалы для мемуаров…

Варенников одобрительно кивнул. Очень хорошо, если Горбачев последует примеру Хрущева после отставки. Плохо, если это все притворство.

– А она? – генерал даже не уточнял, кого он имел ввиду, так как и так все было ясно.

– Раиса Максимовна, тоже там.

Чета Горбачевых, и правда, дожидалась его в библиотеке. Видимо, их уже предупредили о его приезде. Михаил Сергеевич при виде него встал из-за письменного стола, за которым только что делал какие-то записи в тетради. Лицо бледное, в глазах даже не тревога, а откровенный страх. Его супруга, напротив, казалась совершенно спокойной – руки сложены на груди, смотрит без страха. Крепкий орешек, или хочет им казаться.

– Что, пришли позлорадствовать? – с вызовом спросила Раиса Максимовна, смотря ему прямо в глаза. – Только знайте, вам это не сойдет с рук. Там все знают и призовут вас к ответу.

Варенников тоже смотрел ей прямо в глаза, пытаясь понять, что же ей двигало в момент написания письма и сейчас. Должна же была она понимать, что этот шаг, мягко говоря, опасный. Зачем было так рисковать собой, семьей? Что же было у ней в голове в этот момент, размышлял генерал. Неужели, так сильно уверовала в западную помощь? Решила, что по щелчку пальцев президентов, канцлеров и премьер-министров карликовых европейских стран их немедленно выпустят из страны и у них сразу же начнется счастливая жизнь? Бред же!

– … Накажут… Введут санкции… – она продолжала говорить, и злость просто сочилась с ее слов. – Ее Величество королева… Президент Франции, – Раиса Максимовна с апломбом перечисляла тех, кто по ее мнению, должен за нее заступиться и призвать Советский Союз и лично Варенникова к ответу. – Премьер-министр Италии…

И в какой-то момент до Варенникова дошло, что же произошло с ней. Дело в том, что за то пятилетие, что Горбачев занимал высший пост в стране, а она, соответственно, была первой леди, Раиса Максимовна по-настоящему, совершенно искренне поверила в свою исключительность, в свою принадлежность к настоящей элите. Только это была не совковая номенклатура с женами первых секретарей и генералов КГБ и ежегодными поездками в Болгарию и Венгрию, а элита мирового уровня. Там царит изысканный лоск викторианских приемов, джентельмены в безупречных черных смокингах решают мировые проблемы, а их дамы в строгих туалетах и бриллиантовых колье на белоснежных шеях обсуждают благотворительность, а иногда сплетни королевского двора. Целых пять лет Раиса Максимовна жила именно такой жизнью – посещала приемы у королевы Великобритании, заходила в дорогие бутики и покупала вещи самых известных брендов, европейские аристократы и крупнейшие мировые магнаты говорили ей комплименты. Она поверила, что часть этого общества, одной с ним крови, и теперь ей жутко хотелось вернуть все это.

– Вы должны немедленно выпустить нас за границу, иначе…

– Хорошо, – вдруг громко сказал Варенников, и она от удивления с хлопком закрыла рот. – Хорошо, мы согласны.

– Что? – не поняла или не поверила она. – Вы хотите сказать, что выпустите нас на Запад?

Михаил Сергеевич, все это время не произнесший ни слова, буквально рухнул на стул. Сразу же вытащил носовой платок и начал судорожно вытирать пот со лба.

– Конечно, – генерал Варенников широко улыбнулся самой искренней улыбкой, которая, правда, выглядело ни мало ни много волчьим оскалом. – Вы, Раиса Максимовна, уже сегодня можете вылететь сначала в Москву, а оттуда – в любую страну мира, в которую только захотите. Уверен, что те люди, о которых вы только что говорили, с радостью помогут вам освоиться на новом месте… Вы даже можете взять с собой те драгоценности, которые вам дарили в Лондоне. Да, мы знаем про эти подарки.

– Подождите, вы сказали, что я вылечу… – до нее начало доходить, что она услышала. – А как же Миша?

Она повернулась к нему, а тот ответил ей жалобным «овечьим» взглядом. Мол, ты уедешь, а как же я?

– Вы все совершенно правильно поняли, Раиса Максимовна, – жестко ответил Варенников. – Вы сегодня же окажется в Европе или США, или в другом месте. Михаил Сергеевич же останется здесь и будет отвечать за свои поступки перед страной и ее народом. А вы что думали? Товарищ Горбачев почти пять лет занимал ответственный пост, который был ему доверен советским народом, и должен был делать все, чтобы страна двигалась вперед, крепла ее экономика, военная мощь. А что получилось на самом деле вы и без меня прекрасно знаете. Советский Союз в результате многократно принятых непродуманных, а часто и откровенно неверных решений, оказался на грани распада. Вот за эти решения Михаил Сергеевич и предстанет перед судом.

На Горбачева в этот момент было страшно смотреть. Он уже не сидел на стуле, а буквально полулежал на нем. Лицо исходило красными пятнами, рука непрерывно вытирала холодный пот со лба.

– Гражданин Шеварнадзе уже дает очень интересные показания, и в них Михаил Сергеевич предстает совсем нелицеприятно. Вот, к примеру, возьмем договор с американцами о разграничении морских пространств, по которому СССР добровольно и совершенно безвозмездно уступил США акваторию Берингова моря почти в 80 тысяч квадратных километров от 1990-го года, – Варенников специально вытащил записную книжку, где у него были заранее выписаны некоторые нужные факты. – Гражданин Шеварнадце, представляете, Раиса Максимовна, утверждает, что именно Михаил Сергеевич выступил инициатором этого договора. Мол, он его предупреждал, что не нужно этого делать, а тот все равно настаивал на своем.

В этот момент послышался странный булькающий звук и стеклянное дребезжание. Оказалось, с таким звуком Горбачев пил воду, придерживая дрожащими руками стакан и стуча зубами о стекло.

– И только за один этот эпизод Михаилу Сергеевичу смело можно инкриминировать измену Родине, за это, как вы понимаете, полагается высшая мера социалистической защиты.

– Вы не сделаете этого, – нерешительно произнесла Горбачева. От ее недавней уверенности не осталось и следа, и сейчас она явно испытывала страх. – Вы не посмеете это сделать.

– Я? – удивленно хмыкнул генерал. – Я ничего делать не буду, за меня все сделает советский суд. Есть факты, которые просто невозможно отрицать. Суд все рассмотрит и вынесет свое решение, а вы, Раиса Максимовна, в этот момент будете в Лондоне или в Париже, а может быть даже в Милане. У вас все будет хорошо, очень хорошо.

Она все еще пыталась строить из себя «железную леди», советскую Маргарет Тетчер, но было уже ясно, что она «сломалась». Как бы ей не хотелось другой жизни, но предать мужа она была не готова.

Горбачева медленно подошла к мужу и обняла его. Затем подняла голову и встретилась взглядом с генералом Варенниковым.

– Вы… вы настоящее чудовище, – тихо произнесла она. – Вы… палач, настоящий палач. Слышите, вы настоящее чудовище.

Вареников какое-то время смотрел на нее в ответ. Молчал, но не потому что ему нечего было сказать. Молчал, потому что мог сказать слишком многое, и очень жестко.

– … Да, я палач и чудовище, – жестко начал говорить генерал, так и не сумев сдержаться. – И я охраняю покой миллионов советских граждан, я защищаю великую страну от таких «святых», как все вы. Вы всегда говорите правильные вещи, всегда чистенькие, всегда сытенькие. Вы всегда не причем, всегда в стороне, всегда не знали, не понимали… Да, я палач и чудовище, и бойтесь меня.

Посеревшая Горбачева ойкнула и, закатив глаза, осела на пол. Все-таки не выдержала. Оказалось, ни какая она не железная леди, а обычная женщина из мяса и костей, как и все остальные.

– А вы, товарищ Горбачев, слушайте меня внимательно, и потом передайте все вашей супруге, – Варенников навис над съежившимся Горбачевым. – С этого дня вы будете вести жизнь обычных советских пенсионеров. Можете подрабатывать в университете или институте, можете писать мемуары, книги, стихи, в конце концов, или выращивать помидоры на даче. Но даже не думайте больше играть в политические игры. Это последнее предупреждение.

Глава 11
Все, второй гештальт закрыт

* * *

СССР, поселок Архангельское

Загородная резиденция президента РСФСР Ельцина

Вареников хмурился. Вопрос с Ельциным был одновременно проще и сложнее, чем с Горбачёвым. Проще было в том, что решение по нему было уже принято и согласовано со всеми членами Оперативного штаба. Все однозначно согласились с тем, что президент РСФСР их противник, и идти с ним на компромисс нельзя. Сложнее было в том, что сам Вареников хоть и согласился с этим решением, но внутренне до конца не принимал его.

– Все равно не так, – шептал генерал, когда его автомобиль в сопровождении целой кавалькады спец машин приближался к загородной резиденции президента РСФСР Ельцина. – Не так…

Естественно, он прекрасно понимал и «всеми руками» признавал, что новой власти – их власти – Ельцин враг. Не понимать этого, учитывая его послезнание, было просто откровенно глупо. Его будущее показало, что Ельцин под предлогом окончательного разрушения советской модели власти построит такую новую Россию, что вымрет за десятилетие физически вымрет шестая часть страны – выброшенные на улицу дети, лишившиеся работы работяги, оказавшиеся в нищете пенсионеры и другие. Остальные жители получат такую психологическую травму, что она все последующие десятилетия будет определять их жизнь. Пресловутые 90-е годы, похоже, на очень долгое время извратили идеи демократии, либерализма, парламентаризма. Демократия у большей части жителей бывшего Советского Союза стала прочно ассоциироваться с подкупом голосов, с неприкрытым давлением на кандидатов, с танцующим пьяным президентом. Выражение «Российский парламент» вызывало откровенную рвоту, и никто не мог понять, что там в Москве делают эти четыреста с лишним человек? Телевизионная картинка с сытыми мордатыми депутатами в дорогих костюмах и часах стоимостью в целые квартиры лишь убеждала людей в том, что все это издевательство над здравым смыслом. Совершенно «оскотинился» смысл либерализма, который теперь воспринимали в качестве чего-то жуткого, бесчеловечного, людоедского. Про армию и ее состояние и вспоминать было страшно. Варенников все ее скотское состояние на своей шкуре прочувствовал. Вот, кто такой был Ельцин, или точнее, кем должен был стать.

– Теперь он безусловно враг, но…

И это «но» было его внутренней убежденностью в том, что все могло быть совершенно иначе. Все могло пойти по другому пути. Ведь, Ельцин, положа руку на сердце, не чудовище, не ярый идеологический враг, как, например, Черчиль или тот же самый Гитлер, которым независимое сильное российское государство не давало спокойно ни кушать, ни жить. Кем, по сути, был тот, кого позднее презрительно называли Орло Горыныч, ЕБН, Борька Алкаш? Он был самой что ни на есть частью русского народа, его безусловным воплощением, которое так любили изображать русские писатели. Самодур с щедрой широкой душой, способный перепить десяток человек и после пуститься в пляс на потеху толпе. Упрямец, готовый спорить до посинения, но завтра согласный полностью на все. Обидчивый, но быстро отходчивый. Сквернословец, готовый поверить во что угодно. При этом был хорошим организатором, оратором от Бог, прекрасно чувствующим толпу. Именно такие в Великую войну за два зимних месяца строили танковый завод в чистом поле и давали так нужные фронту машины, а потом напивались вусмерть. Именно такие поднимали в атаку батальоны, бросая их на пулеметы и минные поля. И делали это не потому, что последние дураки, а потому что таким был приказ. В другое время и в другом месте все могло было быть иначе, но не сейчас.

– Но, к сожалению, сейчас все иначе, – вздохнул Варенников. – Его придется показательно раздавить, и сделать это так, чтобы он не стал сакральной жертвой. Придется…

Вышел из машины и быстро пошел по широкой дорожке в сторону высокого забора. У ворот его уже встречали высокий полковник в строгом милицейском кителе и прокурор Москвы с черной кожаной папкой.

– Здравствуйте, товарищи. Раз все в сборе, то пройдёмте, – Варенников крепко пожал руки. – Дело нужно решить немедленно.

Ельцин встретил их в гостиной. Крупный, мрачный со знаменитым упрямым взглядом, который не каждый мог выдержать. Казалось, они пришли к нему в качестве просителей, а не вершителей его судьбы.

– Гражданин Ельцин Борис Николаевич, я прокурор города Москвы Геннадий Семенович Пономарев, со мной начальник ГУВД города Москвы Аркадий Николаевич Мурашов, – прокурор вышел вперед, открывая свою папку. – Сейчас вам будет предъявлено обвинения в соответствии с 64-ой статьей Уголовного кодекса РСФСР в измене Родине…

Только что вальяжно развалившийся на диване хозяин вздрогнул всем телом. Ясно чувствовалось, что никак не ожидал такого. Похоже, думал, что все пройдет без последствий – промурыжат немного, и в конце концов, отпустят без всяких проблем. Но не тут-то было.

– Гражданин Ельцин, – твердым голосом заговорил начальник ГУВД. – Вы обвиняетесь в измене Родине, и в соответствии с тяжестью обвинения до суда будете находится под стражей.

– Что? – чуть не задохнулся от возмущения Ельцин, вскакивая с дивана. – Меня в тюрьму? Совсем ополоумели? Какой еще к черту суд? Я же вас в суде размажу по стенке! Вы это понимаете⁈ У меня такие адвокаты, что в землю вас закатают! Живо со своих мест полетите туда, куда Макар телят…

От такого вспышки ярости прокурор и начальник ГУВД отшатнулись, непроизвольно сделав шаг назад. И не удивительно, так как Ельцин сейчас напоминал вставшего на здание лапы медведя-шатуна. Огромный, раскрасневшийся, размахивавший руками не хуже лопастей самолета. Попадешь такому под горячую руку, маму родную забудешь.

Варенников же не шелохнулся. Скрестил руки на груди и спокойно смотрел на него.

– Хм, что принял уже стопочку? Чую, хорошо несет, – с усмешкой спросил Варенников, заставляя Ельцина опешить. А ведь от него, и правда, ощутимо попахивало. Похоже, не сдержался, и с утра махнул пару стопок, чтобы унять стресс. – А угрожать нам не нужно. Вы, Борис Николаевич, видно забыли, какие у государства ресурсы. Это не вы нас, а мы вас размажем по стенке тонким-тонким слоем. Вы даже не представляете, что вас ждет…

Решение было уже принято, и никто не собирался «давать заднюю». Все ресурсы государственной машины были подключены для того, чтобы у бывшего президента РСФСР не было ни шанса. Это должно было стать показательным наказанием для того, кто еще недавно пользовался огромной популярностью простых людей.

– А ты кем себя, вообще, возомнил? Я – президент новой свободной России! А ты кто есть такой? Солдафон в лампасах⁈ – он уже окончательно вошёл в раж: брызгал слюной, яростно жестикулировал, дергал головой. Видно, парой рюмка это утро не обошлось. Здесь точно попахивало большим, гораздо большим. – Ненавижу, слышишь, ненавижу!

Откуда-то появилась Наина Ельцина, его супруга, и тут же начала успокаивать Ельцина: что-то ему говорила тихим грудным голосом, гладила по руке. Но, бес толку. В того словно дьявол вселился, и он ещё больше ярился.

– … Ненавижу, ненавижу! – уже орал он, топая ногами. – Вы меня ещё не знаете! Я вам такое устрою, что кровавыми слезами умоетесь! Меченый меня не свалил со всем Политбюро, а вам и подавно не свалить! Я весь Запад подниму! Францию, Америку… Раздавлю, развалю, все по кирпичи разнесу, чтобы больше вашей коммунистической заразы ни кусочка не осталось! Я Ельцин, а вы…

Разъярившись, пнул что есть силы стул, попавшийся под ногу. Смахнул здоровенную вазу со стола, массивную стеклянную пепельницу, вслед отправил скомканную скатерть. Наина вновь попыталась его успокоить, и снова у нее ничего не вышло. Он лишь еще больше распалялся. Набычился, взгляд стал дурным, налитым кровью, ищущим, чтобы еще разгромить.

– Ненавижу все… – снова и снова повторял он. – Ненавижу…

Наблюдая за этим, Варенников брезгливо качал головой. То некое подобие сочувствия, что он только что испытывал, уже улетучилось, оставив после себя лишь мерзкое, пакостное ощущение. Нечто подобное испытываешь, когда касаешься чего-то грязного, отвратительного, и отчего сразу же хочется отмыться. Вот и сейчас генерал остро захотелось схватить того, кто когда-то гордо называл себя президентом РСФСР, сунуть его под холодную воду и с силой тереть бруском хозяйственного мыла. Причем делать это так, чтобы вся внешняя и внутренняя грязь с кровью ушла.

– Уведите его, – Варенников кивнул двум милиционерам, что бледные стояли у двери комнаты. – И найдите доктора, пусть вколет ему что-нибудь, а то еще покалечит кого-нибудь. А вы…

Тут он перевел взгляд на Наину Ельцину, так и стоявшую в углу комнаты с твердо поджатыми губами и мертвенно бледным лицом.

– А вы готовьтесь носить передачи, – закончил твердым голосом. – С вашим мужем больше никто церемониться не будет.

Какое-то время они смотрел друг другу в глаза, а затем Наина медленно кивнула. Получается, поняла, что ничего назад уже не откатить. Кивнул в ответ и Варенников, почувствовав в этот момент облегчение. Вот еще одна страница истории перевернута, а с ней ушла в небытие и та часть российской истории, которую одни называли «святые», а другие – «лихие» годы.

– Все, теперь все будет по-другому, – скрипнул он зубами. – Хватит этих соплей. Попробовали жить по-вашему – не понравилось, значит, теперь будем жить по-нашему.

Честно говоря, генерал Варенников сейчас еще не очень четко представлял, какой должна быть жизнь «по-нашему». В голове крутилось много вопросов, на которые у него пока еще не было ответов. И единственное, что он твердо знал – Россия больше не будет никому и ничего прощать, а на каждый вызов отвечать жестко и быстро.

– … Больше не будет красных линий… Будет лишь красная веревка, на который мы будем вешать…

* * *

Следующая неделя ознаменовала собой начало целой череды судебных процессов, заранее вызывавших неимоверный ажиотаж не только в стране, но и за рубежом. Ведь, на скамье подсудимых оказались те, кто еще полгода назад находились на самых высоких постах советского государства, и чьи лица, не сходили с полос советских газет и экранов телевизора – Ельцин, Шеварднадзе, Хасбулатов, Руцкой, Козырев, Грачев, Собчак. Озвученная статья – 64-ая статья Уголовного кодекса – предусматривала за измену Родине лишение свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертную казнь с конфискацией имущества, и это наказание лишь еще больше подогревало интерес к происходящему.

Учитывая особое значение этих судебных дел для идеологической «картинки», к подготовке и проведению организаторы судебных заседаний подошли максимально ответственно. Ни у кого в стране и за её пределами не должно было возникнуть ни единого подозрения по поводу справедливости выдвинутых обвинений и объективности представленных доказательств. В определенной степени, как бы это странно и отчасти кощунственно не звучало, проведенную работу можно было сравнить с подготовкой к Нюрнбергскому процессу. Ведь, в свое время Нюрнберг – 45 стал точкой отсчета для целой эпохи международных отношений и примером невероятной работы обвинительной и наказывающей системы. Нечто подобное планировалось осуществить и в этот раз. Серия судебных процессов 91-го, где в качестве обвиняемых предстали политические деятели самого высокого ранга, должна была ассоциировать именно в Нюрнбергом, а не с очередным «делом врачей» или «делом о троцкистском подпольном центре».

Уровень открытости был такой, какого ни разу ещё не было. Едва ли не впервые за всю историю советского уголовного права было решено сделать максимально открытыми все стадии судопроизводства. Разрешалось присутствие на судебных заседаниях не только журналистов отечественных и зарубежных СМИ, родственников обвиняемых, но и представителей трудовых коллективов. Всем желающим представлялась возможность ознакомиться в полном объеме с доказательствами обвинения, для чего в городские и поселковые советы фельдъегерской службой были привезены материалы обвинения. Всего за несколько недель по всей стране было развезено более тридцати тысяч коробок с документами и материалами, которые почти сразу же были замусолены до дыр.

Одновременно в кинотеатрах органами власти организовывались пункты коллективного просмотра, где любой желающий мог прийти и посмотреть в прямом эфире, как проходит очередное судебное заседание. Это было, вообще, нонсенсом не только для советских граждан, но и для зарубежных репортеров и журналистов.

Газета The New York Times – один из рупоров Демократической партии в США, обвиняя советские органы власти в фальсификации доказательств виновности Ельцина и его сподвижников и единомышленников, все же признавала беспрецедентную открытость процессов. Так, Гарольд Рейнольдс, редактор новостной полосы The New York Times, с удивлением рассказывал о битком набитых кинотеатрах, где самые обычные советские граждане – рабочие, работницы и специалисты учреждений – смотрят не новинки советского и зарубежного кинематографа, а видеовключения из зала заседаний. Для него это было самым настоящим шоком, сравнимым с выпадением снега где-нибудь во Флориде.

Немецкий Der Spiegel в лице своего репортера Фрица Брауна поражался тем, что всем желающим предоставляют возможность ознакомиться с доказательствами обвинения. Браун писал, что лично не только прочитал сотни листов свидетельских показаний, но и прослушал аудио записи с голосами обвиняемых. В газете были приведены выдержки из этих аудиозаписей, которые совершенно недвусмысленно подтверждали справедливость обвинения. Исходя из записей, Ельцин и его единомышленники, действительно, высказывали решимость и совершали прямые действия, направленные на подготовку государственного переворота. Так, Ельцин, используя свою популярность у жителей, обещал организовывать массовые акций гражданского неподчинения в Москве и Ленинграде, а также ряде других крупных городах Советского Союза.

Испанская El País, рассказывая о договоренностях Ельцина с некоторыми генералами, в открытую проводила параллели с гражданской войной в Испании. Испанские журналисты с особым удовольствием смаковали обвинения в адрес Грачева, называя его чуть ли не новым советским генералом Корниловым. Мол, именно генерал Грачев должен был с помощью частей 106-ой гвардейской воздушно-десантной дивизии обезвредить войска путчистов в момент штурма Белого Дома. На страницах газеты вышел обстоятельный материал о генерале Грачеве, особенно о периоде его службы в Германии. Несколько раз газета задавала очень острые вопросы о судьбе целых контейнеров с новейшими советскими переносными зенитно-ракетными комплексами и реактивного гранатометами, пулеметами и автоматами, которые в момент вывода советских войск удивительным образом испарялись. В одном из номеров приводились даже подробная номенклатура одного из таких пропавших железнодорожных контейнеров, в которой перечислялись сотни и сотни позиций оружия и боеприпасов.