Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Я сидел за столом, в доме Стрешнева, с людьми, которые пять недель назад были чужими, и ел кулич, и пил чай из чашки с блюдца, и слушал, как Николай рассказывает, что городовой Скрябин на крестном ходу уронил свечу и чуть не поджёг фуражку, – и думал:

Может быть – это семья.

Может быть – моя семья.

Тридцать шестой день в чужой жизни. Пост закончился. Царь мёртв, новый – на троне. Краснов – на свободе. Серафим – почти примирён. Анна – улыбается. Николай – не боится.

А за окном – ночь, и звёзды, и Волга, скованная льдом, – но лёд трещит. И завтра – или через неделю, или через две – он тронется. И начнётся паводок.

И вот тогда – начнётся настоящее.

Глава 11

Справку я ждал месяц.

Пятого марта – в тот день, когда Рыбин дремал, Тёркин кивал и я впервые попросил Сычёва подготовить ведомость по всем городским сооружениям, – я сказал: «К понедельнику». Сычёв посмотрел на меня, как на человека, попросившего построить Кёльнский собор к обеду. Дамбу Потапов осмотрел быстро – ещё в марте, и вердикт был короткий и страшный: «Не удержит». Но полная справка – мосты, колодцы, здания, каланча, ограды, тротуары, мостки – потребовала от одного-единственного десятника четыре недели ежедневных обходов, обмеров и записей.

Шестого апреля – на следующий день после Пасхи – Сычёв положил мне на стол папку. Толстую, перевязанную тесёмкой, с надписью аккуратным почерком: «Вѣдомость о состояніи городскихъ сооруженій г. Бережанска. Составлена десятникомъ Потаповымъ. Апрѣль 1881 г.»

Я развязал тесёмку и начал читать.

Через час я закрыл папку, откинулся в кресле и некоторое время просто сидел, глядя в потолок. Потолок управы – побелённый, с трещинами, с пятном сырости в углу – был прекрасной метафорой для того, что я только что прочитал.

Дамба нижнего города. Деревянная. Построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году – двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт – тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год. С тех пор – мелкие подсыпки земли и заделка щелей, последний раз – в семьдесят восьмом. Длина – двести сажен. Высота – два аршина. Материал – лиственница, но: «брёвна нижнего ряда сгнили на три четверти, средний ряд – повреждён, верхний – держится, но при давлении воды свыше двух аршин – разрушение неизбежно». Потапов – мужик обстоятельный – приложил рисунок: поперечный разрез дамбы с пометками «гниль», «трещина», «просадка».

Мост через Лесной овраг. Деревянный. Построен – неизвестно когда, «стоит издревле» (формулировка Потапова). Последний ремонт – тысяча восемьсот семьдесят второй. Состояние: «настил сгнил, две опоры подмыты, грузоподъёмность – не более двухсот пудов» (примечание мое: это полторы тонны, то есть одна гружёная телега – и мост встанет на предел). Рекомендация: «замена настила и укрепление опор, стоимость – триста-четыреста рублей».

Пожарная каланча. Деревянная, на каменном основании. Построена в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом. Трещина в основании – «от фундамента до второго яруса, ширина – в палец». Площадка наверху – «перекос на два вершка, перила – шатаются». Потапов прямо написал: «при сильном ветре обрушение возможно-с».

Колодцы. Городских – четырнадцать. Из них: без крышек – одиннадцать. С крышками – три (и те – сломанные). Загрязнены – шесть. Потапов не написал «фекальными водами» – он написал деликатнее: «вода мутная, с запахом, для питья непригодная». Но я-то знал – и Вебер знал – что это значит.

Здания. Ратуша – «трещина на фасаде, штукатурка осыпается, требуется ремонт». Гостиный двор – «крыша течёт в трёх местах». Полицейская часть – «удовлетворительно». Тюремный замок (арестный дом при полицейской части) – «стены сырые, решётки ржавые, отхожее место – без выгреба» (последнее – это значило, что нечистоты текли прямо во двор, и я старался не представлять детали).

Деревянные мостки-тротуары – «из двадцати трёх участков – семнадцать в аварийном состоянии, провалы, гнилые доски».

Фонари масляные – «из сорока двух – горят регулярно двадцать шесть. Остальные – без масла, разбиты, или фонарщик Евсеев не добирается» (примечание: фонарщик Евсеев – один на весь город, пьёт, прогуливает, но заменить некем).

Я смотрел на эту справку – на эти тридцать страниц корявого потаповского почерка, на эти цифры, которые складывались в картину системного, многолетнего, тотального разрушения городской инфраструктуры – и думал: в Нижнеярске, если бы мне принесли такой документ, я бы созвал экстренное совещание, позвонил в губернию, запросил федеральное финансирование и ушёл в отпуск по состоянию здоровья. Здесь – звонить некуда, губерния даст циркуляр вместо денег, а отпуска у городского головы уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году не предусмотрено.

Здесь есть я, Сычёв, Потапов и три тысячи рублей. На всё.

На следующий день – седьмого апреля – я поехал к дамбе. Не один.

Вебера я попросил накануне – запиской, через Ерофея: «Карл Иванович, не откажите в любезности проехать со мной к нижней дамбе завтра утром. Хочу показать вам кое-что, имеющее прямое отношение к вашей записке о санитарном состоянии города. П. Стрешнев». Вебер ответил коротко: «Буду в восемь. К. В.».

Потапов – десятник – ждал у дамбы. Я видел его впервые вблизи: мужик лет пятидесяти, коренастый, с широченными плечами и руками, в которых топор выглядел бы игрушкой. Лицо – обветренное, в морщинах, с короткой бородой, сквозь которую проглядывали шрамы – то ли от щепок, то ли от чего потяжелее. Одет просто – армяк, картуз, сапоги – но инструмент при нём был: мерная цепь, отвес, деревянная рейка с зарубками.

– Павел Андреич, – сказал Потапов, снимая картуз, – доброго утра. Вот она, дамба-с. Как в ведомости писал – так и есть.

Дамба. Я видел её из дрожек, видел пешком – издалека, общим планом. Но сейчас – стоя вплотную, на расстоянии вытянутой руки от брёвен – я увидел то, что не видно с расстояния.

Брёвна. Нижний ряд – чёрные, в плесени, покрытые какой-то склизкой зелёной коркой. Потапов подошёл, вытащил из-за пояса длинный нож – и воткнул в бревно. Нож вошёл на всю длину клинка – по рукоять, без усилия, как в масло.

– Вот, – сказал Потапов. – Труха. Насквозь-с.

Вебер стоял рядом – высокий, сутулый, в сером сюртуке, пахнущий карболкой, – и смотрел не на бревно, а на воду за дамбой. Волга – освободившаяся ото льда (ледоход прошёл два дня назад, рано, тихо – пока), – стояла серая, мутная, и уровень был высоким. Я видел отметку на столбе: вода поднялась почти на аршин от обычного для этого времени.

– Карл Иванович, – сказал я, – если эта дамба прорвётся – вода зальёт нижний город. Колодцы, которые и без того загрязнены, – затопит полностью. Выгребные ямы – размоет. Что будет с точки зрения санитарии?

Вебер посмотрел на меня. Потом – на дамбу. Потом – на нижний город за ней: крыши слободок, дымы печей, детей на берегу.

– Эпидемия, – сказал он коротко. – Тиф. Возможно – холера. Через неделю после затопления – первые случаи. Через две – массовые. Я лично не справлюсь. Двадцать коек на сотни больных – это не медицина, это…

Он не закончил. Не нужно было.

– Потапов, – сказал я, – если мы укрепим дамбу мешками с песком и подпорными брёвнами – сколько это стоит?

Потапов почесал затылок. Посчитал.

– Мешки – по три копейки штука, надо сотен шесть-семь, это рублей двадцать. Песок – бесплатный, с берега выше по течению, но доставка – подводы, рублей тридцать. Брёвна – подпорные, двадцать штук, по рубль-два за бревно, это рублей тридцать-сорок. Работа – артель в сорок мужиков, по полтиннику в день, на десять дней – двести рублей. Ну и по мелочи – гвозди, верёвки, инструмент – рублей пятьдесят.

Он посчитал на пальцах – и вышло:

– Рублей четыреста – если скромно-с. Если с запасом – шестьсот-восемьсот.

Четыреста – скромно. Восемьсот – с запасом. Справка Потапова говорила восемьсот. Я предпочитал считать по верхней планке – тринадцать лет в ЖКХ учат одному: подрядчик всегда занизит смету, а жизнь – всегда завысит.

– Значит, восемьсот, – сказал я.

– Восемьсот – это надёжно, – подтвердил Потапов. – Но, Павел Андреич, я ведь и в ведомости писал: это временная мера-с. Подпорка. Дамбу-то по уму – менять целиком надо. А это – три-четыре тысячи. И не за десять дней, а за лето.

– Одно за другим, – сказал я. – Сначала – переживём паводок. Потом – по уму.

Вебер кивнул. Потапов – тоже. Мы стояли втроём у гнилой дамбы – врач, строитель и чиновник из будущего, – и каждый из нас знал: если вода поднимется ещё на аршин, эти брёвна не выдержат. И за ними – две тысячи человек.

В управе я сел за расчёты.

Бюджет. Свободный остаток – три тысячи рублей. Из них – полторы тысячи обещаны Мельникову. На ремонт ратуши. Обещаны – Стрешневым, тем, настоящим, в рамках откатной схемы: полторы тысячи на бумаге, из них – двести двадцать пять откатом Стрешневу (пятнадцать процентов), остальное – Мельникову и Гордееву. Если я не выплачу – Мельников побежит к Гордееву, и Гордеев узнает, что схема сломана, и начнётся война.

Если я выплачу – на дамбу останется полторы тысячи. Дамба стоит восемьсот. Вроде хватает – но с полуторами тысяч на весь оставшийся год, на все непредвиденные расходы, на всё, что может случиться, – это нож к горлу.

А если не хватит – если паводок потребует большего, если дамба потребует дополнительных работ, если случится пожар, или эпидемия, или ещё что-нибудь, – денег не будет. Совсем.

Я сидел и считал – в уме, на бумажке, на пальцах, – и каждый вариант упирался в одно и то же: полторы тысячи Мельникову. Это были деньги, украденные у города Стрешневым и Гордеевым, – деньги, которые должны были пойти на ремонт ратуши, но пошли бы в карманы. И теперь я должен был решить: отдать их ворам – и сохранить хрупкий мир, – или забрать их для дамбы – и получить войну.

Выбор, если подумать, был очевидным. Но «очевидный» и «лёгкий» – это два разных слова.

Сычёв стоял в дверях. Он ждал – тихо, терпеливо, пожёвывая яблоко, – и по его лицу я видел: он знал, о чём я думаю. Он всегда знал.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, – есть проблема.

– Знаю, Павел Андреевич-с, – сказал Сычёв. И после паузы – осторожно, как человек, который наступает на минное поле: – Из трёх тысяч свободных – полторы обещаны Петру Ильичу Мельникову. На ремонт ратуши. С вашего… с прежнего согласия-с.

«С прежнего согласия». Красиво сказано. «С прежнего» – то есть не с моего. Сычёв – дипломат: одной фразой отделил меня от Стрешнева, дал понять, что он понимает разницу, и при этом не произнёс ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться.

– Ремонт ратуши – подождёт, – сказал я.

Сычёв перестал жевать.

– А Мельников-с?

– Мельников подождёт.

– А Тарас Лукич-с?

Гордеев. Вот он, главный вопрос. Не Мельников – Мельников нервный трус, который сделает то, что ему скажут. Гордеев – тот, кто стоит за Мельниковым, тот, кому полторы тысячи на ремонт ратуши – не ремонт, а дань. И если дань не поступит – Гордеев воспримет это как объявление войны.

– Тарас Лукич, – сказал я медленно, – переживёт. У него три трактира, четыре склада и пристань. Полторы тысячи для него – мелочь. А для города – это дамба. Дамба – это нижний город. Нижний город – это две тысячи человек. Две тысячи человек – это не мелочь. Даже для Тараса Лукича.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

– Павел Андреевич-с, – сказал он, и голос его был тихим и серьёзным, каким я ещё не слышал, – дозвольте заметить-с. Вы правы. Дамба – важнее ратуши. Но Тарас Лукич… Тарас Лукич так не считает. И когда он узнает – а он узнает, Мельников побежит к нему сегодня же, – он будет… недоволен.

Недоволен. Сычёвский эвфемизм для «разъярён до потери рассудка».

– Я знаю, – сказал я. – Но дамба не ждёт. Паводок – через неделю. Может, через две. А Гордеев – потерпит.

Сычёв молчал. Потом – медленно, осторожно, как человек, который принимает решение, от которого зависит его карьера и, возможно, жизнь:

– Как прикажете, Павел Андреевич-с. Я подготовлю распоряжение о выделении средств-с.

– Восемьсот рублей. На укрепление дамбы нижнего города. Из свободного остатка городского бюджета. Распоряжение – на мою подпись. Сегодня.

– Сегодня, – повторил Сычёв. Кивнул. Ушёл.

Я остался один.

За окном – апрельский день, яркий, весенний, с запахом талой земли и первой травы. Волга – видная с холма, из окна управы, – лежала серая, широкая, полная талой воды, и от неё шёл пар, и в этом пару – если прищуриться – можно было увидеть будущее: ледоход, паводок, вода, подступающая к дамбе, и дамба – гнилая, старая, двадцатилетняя, – которая должна выдержать. Должна – потому что я так решил. Потому что восемьсот рублей – это всё, что я могу дать. Потому что больше – нет.

Я подсчитал – в уме, привычно, как считал бюджеты в Нижнеярске:

Дамба: 800 ₽ Осталось в бюджете: 3 000 – 800 = 2 200 ₽ Мельникову (ремонт ратуши): отложено. Стоимость конфликта с Гордеевым: неизвестна. Запас на непредвиденные: 2 200 ₽ Из них – на текущий мелкий ремонт, пособия, непредвиденные расходы (по опыту прошлых лет) – не менее 1 500 ₽ Реально свободных: ~700 ₽ На весь остаток года. На всё, что может случиться.

Семьсот рублей. На больницу – нет. На мост – нет. На каланчу – нет. На колодцы – три рубля на хлорную известь, это – да, можно, это хотя бы.

Семьсот рублей и город в двадцать пять тысяч человек.

Я достал из кармана записку – ту, карандашную, с моим списком приоритетов – и дописал:

Дополнение: нужен источник дохода. Срочно. Город не может жить на три тысячи в год. Нужен проект, который приносит деньги. Кирпич? Завод? Мельница? Подумать.

Спрятал. Зажёг свечу – хотя было ещё светло. Привычка: свеча – значит, работаю.

До паводка – дни. Может быть, неделя. Может быть, полторы. Вода в Волге поднимается – Потапов каждый день ходит к реке и делает отметки на столбе. Аршин. Аршин и два вершка. Аршин и четыре. Каждый день – чуть выше.

Артель нужно нанимать завтра. Мешки – закупить послезавтра. Брёвна – найти, привезти, обтесать. Десять дней работы – если повезёт с погодой. Если не повезёт – меньше.

А Гордеев – узнает сегодня. Через Мельникова. И начнёт считать ответный ход.

Что ж. В шахматах, когда противник начинает считать, – значит, ты сделал ход, который он не ожидал. А неожиданный ход – это уже полдела.

Вторая половина – выдержать последствия.

Глава 12

Распоряжение о созыве экстренного заседания думы я подписал десятого числа – на следующий день после Пасхи, до которого ещё две страницы тянулась мирная жизнь, – и Сычёв с двумя писарями три дня разносили повестки по всем тридцати гласным. Гласные жили в основном в верхнем городе – в каменных домах на Дворянской и Соборной, – но четверо были из уезда, и к ним пришлось посылать нарочных. Один – старый купец Бровкин – лежал больной в имении за пятнадцать вёрст и явиться не мог. Другой – отставной поручик Невельской – уехал в губернию по торговым делам и тоже не успевал.

Двадцать восемь из тридцати. Это было больше, чем собиралось обычно – на рутинных заседаниях четыре раза в год редко бывало больше двадцати, – и Сычёв, сообщая мне явку, поднял брови выше, чем поднимал когда-либо:

– Двадцать восемь, Павел Андреевич-с. Это… много-с. Очень много. Видимо, слух пошёл-с. О дамбе.

Слух пошёл. Конечно. Город маленький, новости разносятся быстрее, чем циркуляры из губернии: голова созывает экстренную думу, говорят – про дамбу, говорят – про деньги, говорят – Гордеев недоволен. И вот уже двадцать восемь человек, которые в обычной жизни предпочли бы провести день в трактире или в собственной лавке, надевают сюртуки и идут на второй этаж ратуши – посмотреть. Послушать. И – что важнее всего – оказаться там, где будут принимать решение, потому что в маленьком городе пропустить решение – значит потом долго объяснять, почему пропустил.

Тринадцатого апреля, в десять утра, я поднялся на второй этаж ратуши.

Зал думы – комната побольше моего кабинета, с длинным дубовым столом, покрытым неизменным зелёным сукном, и двумя рядами стульев вдоль стен для гласных. Окна – три, выходящие на Соборную площадь, света – много, что для бережанских присутственных мест было редкостью. На стене – портрет Александра Третьего, повешенный неделю назад взамен убитого отца, в траурной чёрной ленте, которую забыли снять, хотя траур уже формально закончился. Новый император смотрел с портрета сурово, по-военному, с тяжёлыми бровями и густой бородой – и я смотрел на этот портрет и думал: тринадцать лет твоего царствования, Александр Александрович. Заморозки. Циркуляры. Победоносцев. Я знаю, что ты сделаешь с этой страной. Но об этом – после думы.

Гласные собирались – медленно, по двое-трое, с разговорами в коридоре, которые при моём появлении стихали. Я кивал каждому. Каждое лицо мне следовало знать – но я знал не всех, и Сычёв стоял рядом и тихо подсказывал имена: «Пышкин – мукомол, Пышкин-с… Завьялов – кожевенник… Колесников – церковный староста при Никольской церкви, гласный от мещанского сословия…» Я кивал, повторял имена про себя, прикреплял к лицам – и понимал, что половину забуду к концу дня.

Но среди двадцати восьми было четверо, кого я знал точно.

Гордеев – вошёл последним. По обычаю – потому что когда входит человек, чей капитал больше, чем у всех остальных вместе, он входит так, как будто заседание не начнётся без него, и заседание, разумеется, не начинается. Огромный, в сюртуке тонкого английского сукна, с золотой цепью на жилете и перстнем на пальце, он прошёл к своему месту – почётному, в середине левого ряда – и сел. Не кивнул мне. Не поклонился новому портрету. Сел и положил руки на колени – и от этих рук, от этой позы, от этого молчания шла волна, которую чувствовали все.

Мельников – подрядчик, человек Гордеева, мещанин с капиталом, без права голоса, но допущенный по особому приглашению как «лицо, заинтересованное в обсуждении вопросов городского хозяйства», – сидел через два места от Гордеева, и вид у него был… я бы сказал, у него был вид человека, которому через час предстоит публичная казнь и который ещё надеется, что это шутка. Долговязый, с залысинами, нервные руки потирали друг друга – справа налево, слева направо, – и эти руки не останавливались ни на минуту.

Морозкин – Савва Парфёнович – сидел справа, у окна, прямой и тихий, в скромном тёмном кафтане. Голубые глаза смотрели спокойно, ни на кого конкретно. Старообрядческое лицо: ничего не выражает, ничего не выдаёт, и при этом внутри идёт работа – расчёт, оценка, решение. Я поймал его взгляд один раз – он чуть наклонил голову. Не «привет» и не «союз». Просто – «я здесь, я смотрю».

Лозинский – аптекарь – сидел во втором ряду, в пенсне, с той же ровной улыбкой, которую я видел у Гордеева за картами. Себе на уме. Непредсказуем.

Отец Серафим – приглашённый как почётный гость, без права голоса, – сидел в стороне, у стены, в чёрной рясе, со сложенными на коленях руками. Большой, тяжёлый, неподвижный. Серебряный крест на груди отражал свет из окна. Он не смотрел ни на кого – он слушал. Просто присутствие Серафима меняло атмосферу: это было не светское собрание, а – собрание, на котором есть свидетель Бога.

Сычёв – за отдельным столиком у моего места, с протоколом, пером и чернильницей. Готов.

Я встал.

– Господа гласные! – Я говорил громко – ораторскую дикцию я отрабатывал десять лет в Нижнеярске, и она пригодилась здесь как нигде. – Благодарю вас за то, что откликнулись на экстренный созыв. Вопрос, ради которого я просил вас собраться, не терпит отлагательства. Я говорю о состоянии дамбы нижнего города.

Тишина. Я видел, как на лицах появляются разные выражения: на одних – настороженное внимание, на других – скука, на третьих – открытая скептическая усмешка. Гордеев смотрел в стол. Мельников смотрел на Гордеева. Морозкин смотрел на меня.

– Дамба нижнего города, – продолжил я, – построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт – в семьдесят четвёртом. С тех пор – мелкие подсыпки, не более. Длина дамбы – двести сажен. Высота – два аршина. Состояние, согласно ведомости, представленной городским десятником Потаповым, – аварийное.

Я поднял со стола ведомость – толстую папку. Положил обратно.

– Я лично осматривал дамбу шесть дней назад. Вместе с земским врачом Карлом Ивановичем Вебером и десятником Потаповым. Брёвна нижнего ряда – гнилые насквозь. Я могу продемонстрировать: нож входит в эти брёвна на длину клинка без усилия. Среднего ряда – повреждены. Верхний – держится только потому, что нижние слои земли удерживают давление воды.

Пышкин-мукомол поднял голову. Завьялов-кожевенник переглянулся с соседом. Морозкин чуть подался вперёд.

– Уровень воды в Волге, – сказал я, – на сегодняшний день превышает обычный для этого времени на восемь вершков. Зима была снежная. По данным наблюдений, которые ведёт Потапов, вода прибывает по два-три вершка в день. Если паводок войдёт в обычную силу – а тем более если превысит её – дамба не удержит. И тогда вода зальёт восемь улиц нижнего города. Около трёхсот домов. Около двух тысяч жителей. Три загрязнённых колодца, размытые выгребные ямы – и с большой вероятностью эпидемия тифа или холеры в течение двух недель после затопления. Это – не моё мнение. Это – заключение городского врача.

Я сделал паузу. Зал молчал.

– Поэтому я прошу думу, – сказал я, и голос мой звучал ровно, в той самой ораторской манере, которой меня учили на курсах ГМУ при РАНХиГС и которой меня доучила тринадцатилетняя практика, – выделить из городского бюджета восемьсот рублей на укрепление дамбы. Закупка мешков, песка, подпорных брёвен, оплата артели рабочих. Работы – десять дней. Срок – немедленно, потому что времени, по моим оценкам, осталось от десяти дней до двух недель.

Я сел.

Тишина продлилась секунды три. Потом – поднялась рука. Гордеев.

– Дозвольте, Павел Андреевич?

– Прошу, Тарас Лукич.

Гордеев встал. Не торопясь. Медленно – как поднимается медведь, понимающий, что ему достаточно одного движения, чтобы все вокруг замолчали. Поднялся во весь рост – метр восемьдесят пять – и обвёл взглядом зал. Все смотрели на него. Все, кроме Серафима, который смотрел в пол.

– Господа гласные, – сказал Гордеев, и бас его прозвучал в зале с той полнотой, с какой прозвучал бы орган в маленьком костёле. – Я в Бережанске живу шестьдесят лет. Родился здесь, рос здесь, отца хоронил здесь. И каждый год – каждый, с тех пор как я себя помню, – нам говорят: вода будет большая, вода придёт, спасайтесь. Каждый год пугают – каждый год обходится. Вода – она своё течение знает. Дамба – стоит, как стояла. Двадцать лет стоит. Ещё двадцать простоит, Бог даст.

Он сделал паузу. Молчание зала было плотным.

– А восемьсот рублей, господа, – это деньги немалые. Восемьсот рублей – это, к примеру, годовое жалование двух фельдшеров, или ремонт половины городских мостков, или богадельне на хлеб насущный для старух. Я задаю вопрос: откуда?

Это был хороший вопрос. Профессиональный. Он не сказал «не надо» – он сказал «откуда деньги», и этим перевёл разговор из плоскости «опасность ли паводок» в плоскость «бюджетная арифметика», где он чувствовал себя как рыба в воде.

– Из свободного остатка городского бюджета, Тарас Лукич, – ответил я ровно. – На текущий год свободных средств – три тысячи рублей. Восемьсот – менее трети.

– Свободный остаток, – повторил Гордеев. – Свободный остаток – он на то и свободный, чтобы лежать свободным. На случай нужды. А не на случай страха.

– Случай нужды – наступил, Тарас Лукич.

– Это – ваше мнение, Павел Андреевич. – Гордеев посмотрел на меня прямо, и в маленьких умных глазах его не было ни уважения, ни вражды – была констатация. – Моё мнение – иное.

Он сел.

Я ждал. Зал ждал. Тишина была – как в комнате, где только что кто-то выстрелил, и все ждут, попадёт ли пуля в стену.

Поднялась ещё одна рука. Мельников. Я кивнул – у него не было права голоса, но я разрешил.

– Павел Андреевич, – сказал Мельников, и голос у него дрожал, и руки потирали друг друга, – а как же ремонт ратуши? Вы же… то есть городская управа… обещали полторы тысячи на ремонт фасада. Мы уже камень закупили. Подрядились с артелью. Вы же сами подписали, ещё в феврале… то есть – прежний… то есть…

Он запутался. Краснея, бормоча, путаясь – Мельников делал именно то, чего ему делать было нельзя: публично напоминал, что прежний Стрешнев и нынешний Стрешнев – это, возможно, два разных человека. Никто из гласных не понял, что он почти проговорился. Все услышали другое: голова обещал – голова не платит. Подрядчик в ужасе.

– Ремонт ратуши, Пётр Ильич, – сказал я, и впервые в моём голосе прозвучала холодная нота, – никуда не денется. Ратуша простоит ещё год без ремонта. Дамба – нет. Когда паводок пройдёт, мы вернёмся к разговору о ратуше. Сейчас – приоритеты иные.

Мельников сел. Лицо у него было цвета протоколов Сычёва – желтоватое, с пятнами.

Поднялся Лозинский. Аптекарь. Маленький, круглый, с улыбкой, которую можно было снять и положить в карман.

– Господа, – сказал он мягко, – я хочу заметить одно обстоятельство. Дамба нижнего города – это, как известно, дамба нижнего города. А нижний город – это нижний город. Слободки, мещанский люд, рыбаки, кузнецы. Те самые, кто сами своими постройками и колодцами создают, как говорит уважаемый Карл Иванович, антисанитарию. Может быть, господа, нижнему городу стоило бы самому позаботиться о своей дамбе? Вскладчину, по мещанскому уложению. А городская казна – не для того, чтобы расходовать на тех, кто сам себя не уважает.

Хорошо сказано. По-аптечному – мягко, ровно, с улыбкой, и с выводом, который сводил всё к простому: это не наша проблема. Двое или трое гласных одобрительно закивали. Морозкин – не двинулся.

Я хотел ответить – и не успел. Поднялся Морозкин.

– Дозвольте, господа?

Я кивнул. Все головы повернулись – потому что Морозкин на думе говорил редко, очень редко, и когда говорил – стоило слушать.

– Павел Андреевич, – сказал Морозкин, и тихий его голос в тишине был отчётливо слышен в самом дальнем углу зала, потому что все наклонились, чтобы расслышать, – а что, если вода и правда придёт?

Он не кричал. Не убеждал. Не давил. Он спросил.

– Что будет с людьми? Две тысячи человек, как вы сказали. Куда они денутся? Гостиный двор примет двести-триста. Остальные – куда? К вам в дома, на верхний город? К Тарасу Лукичу в трактиры? К отцу Серафиму в притвор?

Серафим в углу – поднял глаза. Впервые за всё заседание.

– Что будет с товарами? – продолжал Морозкин. – На пристани лежат хлебные склады. Тараса Лукича. Если затопит – мука пропадёт. У меня в нижнем городе – две лавки. Пропадут. У Завьялова – кожевенный завод на Рыбацкой. Пропадёт. У Пышкина – мельница ниже по течению. Если вода прорвёт – снесёт колесо. Я не говорю про мостки и про базар. Я говорю про деньги. Прямые. Считаемые. Восемьсот рублей теперь – или десять тысяч убытков потом. Я как купец считаю.

Пауза.

– Я – за, – сказал Морозкин и сел.

Это был удар. Хирургически точный, выверенный – старообрядческий удар, какие делают люди, которые десять лет ждут момента и наносят его одним движением. Морозкин не выступил против Гордеева – он перевёл разговор в плоскость купеческой арифметики, в которой Гордеев был самым опытным игроком, и в этой плоскости позиция Гордеева – «обойдётся» – звучала как ставка в карточной игре, а не как взвешенное решение.

Я видел, как в зале меняются лица. Завьялов – кожевенник – нахмурился: его завод действительно стоял на Рыбацкой. Пышкин – мукомол – задумался: мельница ниже по течению, если прорвёт дамбу, удар по плотине. Двое-трое других гласных – обладатели имущества в нижнем городе – переглядывались.

Гордеев молчал. Маленькие глаза смотрели в стол.

Я не стал затягивать.

– Господа гласные, – сказал я, – прения объявляю закрытыми. Прошу проголосовать. Выделить из свободного остатка городского бюджета восемьсот рублей на укрепление дамбы нижнего города. Срок исполнения – немедленно. Кто за – прошу поднять руку.

Я смотрел.

Морозкин – рука поднялась первой. Завьялов – секунда колебания, и поднял. Пышкин – поднял. Колесников-староста – поднял. Бровкин-младший (не тот, что лежал больным, – его сын, тоже гласный) – поднял. Старик-купец Семёнов – поднял. Ещё трое из мещанских – подняли. Ещё двое из купеческих, кто помельче и зависел от Гордеева не напрямую, – подняли. И ещё несколько – медленно, осторожно, оглядываясь.

Сычёв считал – пером в воздухе, шевеля губами.

– Четырнадцать-с, Павел Андреевич-с.

– Кто против?

Гордеев поднял руку. Мельников – но он не имел голоса, и Сычёв его не считал. Лозинский поднял – мягко, как поднимает аптекарь дозу яда. И за Гордеевым – потянулись остальные. Те, кто зависел напрямую: торговцы с пристани, лавочники, арендаторы складов. Те, кто боялся. Те, кто всегда голосовал так, как голосовал Гордеев, потому что иначе у них завтра не было бы поставок.

– Четырнадцать-с, – сказал Сычёв.

– Воздержавшихся нет?

Никто не поднял руки. Двадцать восемь – четырнадцать на четырнадцать. Ровно.

– Голос городского головы – решающий, – сказал Сычёв формально, как требует процедура. – Павел Андреевич, ваш голос?

Я выдержал паузу. Не для эффекта – для того, чтобы дать всем услышать тишину, в которой одно слово стоило восемьсот рублей и две тысячи жизней. Потом сказал – спокойно, без пафоса:

– За.

– Пятнадцать на четырнадцать-с, – сказал Сычёв и записал в протокол. – Постановление принято-с.

Зал выдохнул – тихо, разом, как одно тело. Морозкин сидел неподвижно, но я видел – у него дрогнули уголки губ. Серафим в углу медленно, едва заметно перекрестился.

Гордеев поднялся.

– Господа, – сказал он, и бас его был ровный, без злобы, но с тем особым весом, который бывает у голосов, когда их слышат не ушами, а грудной клеткой, – я голосовал против. Я остался при своём мнении: восемьсот рублей будут потрачены впустую. Вода уйдёт, как уходила всегда, дамба простоит, как стояла. Но решение принято, и я как член сего собрания подчиняюсь решению большинства. – Пауза. – Запомните, однако, этот день. Когда деньги пропадут впустую – а они пропадут, – вспомните, кто сегодня голосовал «за». И кто – «против». Я, со своей стороны, запомню тоже.

Он не сказал «угрожаю». Он сказал «я запомню». И от этого «я запомню» в зале стало холодно – особенно тем, кто проголосовал «за» и зависел от пристани, складов, поставок.

Он сел. Я закрыл заседание. Гласные расходились – медленно, тихо, без обычных разговоров и шуток. Морозкин на выходе чуть кивнул мне – едва заметно. Гордеев прошёл мимо, не глядя.

Сычёв подошёл, когда зал опустел. Снял пенсне. Протёр.

– Павел Андреевич-с, – сказал он, и голос у него был тише обычного, – это была хорошая речь. И хорошая работа Морозкина. Я не ожидал-с.