Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

В Нижнеярске я запускал – муниципальные программы. А здесь – буду запускать настоящий завод.

Стало даже немного весело.

Глава 17

Разбор бумаг Стрешнева я начал ещё в первый день – и не закончил до сих пор. Сорок девять дней. Это не потому, что бумаг было так много – их было, по меркам чиновника двадцать первого века, горстка: сундук, два ящика в столе, пачка в потайном отделении, ещё одна в бюро спальни. Но каждый документ требовал расшифровки: кто, кому, за что, в какой связке. Стрешнев был из тех людей, которые ведут бухгалтерию по памяти, а на бумаге оставляют обрывки – и эти обрывки нужно было собирать в картину, как мозаику, у которой потерялась коробка с образцом.

Одиннадцатого мая – в первый день, когда Вебер, наконец, снял ограничения и разрешил мне работать по шесть часов, – я достал из потайного ящика всё, что там лежало, и разложил на столе в кабинете в управе. Дверь – запер на ключ. Сычёву – сказал: «Фёдор Игнатьич, час меня не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах». Сычёв кивнул, ничего не спросил и ушёл.

На зелёном сукне стола лежало:

Дневник Стрешнева – тот самый, в кожаном переплёте, исписанный наполовину. Я перечитал его уже трижды и помнил многое наизусть, но каждое перечитывание открывало новые детали.

Тетрадка в коричневом переплёте – теневая бухгалтерия откатов, через Мельникова, на 4 470 рублей за три года.

Расписка Цукермана на восемь тысяч – та, что я теперь должен был погасить до августа.

Расписка Козлова на две тысячи – «в счёт условленного».

Письмо Катеньки из Москвы.

Пачка визитных карточек, которую я уже разобрал и по которой составил досье на всех знакомых Стрешнева.

И – стопка разных бумаг, которые я не успел подробно изучить: старые купчие, платёжные квитанции, счета от портного, подписки на «Московские ведомости», расчётные книжки. Мелочь. Бытовой мусор.

Но в этом бытовом мусоре я нашёл то, что искал.

Это была старая купчая – на плотной бумаге с гербовой печатью, датированная тысяча восемьсот семьдесят девятым годом, четырнадцатым сентября. Я развернул её – и сначала не придал значения: Стрешнев продал какому-то мещанину Козлову участок земли. Три десятины. Пустырь у Лесного оврага, восточная сторона. Цена – пятьсот рублей.

Пятьсот рублей за три десятины пустыря – это была цена, немного ниже рыночной, но в пределах разумного: пустыри у оврагов в уездных городах и не стоили особо дорого, особенно если земля была неудобной или без выхода к дорогам.

Мой глаз – привыкший к подобным бумагам за тринадцать лет нижнеярской земельной работы – зацепился за другое: на купчей стояла печать городской управы. «Продавец: Стрешнев Павел Андреевич, купец 1-й гильдии». Но рядом – мелким шрифтом, в скобочках – «действующий от имени города Бережанска». И дальше: «Участок состоит в муниципальной собственности, передаётся в частное владение мещанину Козлову Ивану Петровичу согласно решению городской управы № 47 от 5 сентября 1879 года».

Городская земля. Не личная Стрешнева. А – городская. Которую Стрешнев как городской голова продал от имени города мещанину Козлову. За пятьсот рублей.

Я откинулся в кресле.

Городская земля – это особая категория. Она не принадлежит лично голове, даже если голова может ею распоряжаться. Решение о продаже муниципального имущества должно было приниматься городской думой, не «решением городской управы». Городская управа могла только утверждать мелкие сделки – до ста рублей. Крупные – только через думу, с голосованием, с протоколом. А пятьсот рублей – крупная. По уставу.

Я полез в папку «Протоколы городской думы» – ту самую, что Сычёв выносил мне в первый месяц, когда я погружался в бюджет. Нашёл сентябрь тысяча восемьсот семьдесят девятого. Полистал.

Ни слова о продаже участка.

Ни слова. Я проверил дважды: восемнадцатого августа – плановое заседание думы, повестка – ремонт мостков на Торговой, прошения о пособиях, установка нового городового столба на Базарной. Восьмого октября – следующее плановое, повестка – утверждение бюджета на зимнее содержание. Между ними – пусто. Экстренных созывов в сентябре семьдесят девятого не было. Никакого голосования по земельной сделке не велось.

Значит – Стрешнев провёл сделку мимо думы. Через «решение городской управы номер сорок семь», которого, я был уверен, не существовало. Или существовало – но в виде бумаги, подписанной самим Стрешневым, двумя спящими членами управы (Рыбиным и Тёркиным, которые подписывали что угодно), и – возможно – без заседания, задним числом.

Классическая схема. Знакомая. В Нижнеярске такие схемы всплывали дважды в год, и каждый раз заканчивались прокуратурой – когда заканчивались.

Я развернул расписку от Козлова. «Получено от Ив. Петр. Козлова две тысячи рублей в счёт условленного». Датировано – двадцать четвёртым сентября тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Через десять дней после купчей.

И пометка в тетрадке, карандашом, на последней странице, мелко: «Козл. – земля у оврага – Г.»

«Г.» – Гордеев.

Я взял чистый лист и начертил схему:

Шаг 1: Городская земля – 3 десятины пустыря у Лесного оврага. Балансовая стоимость по старым оценкам – неизвестна, нужно уточнять. Реальная рыночная – от двух до пяти тысяч, в зависимости от того, кому и зачем.

Шаг 2: 14 сентября 1879. Стрешнев, от имени города, продаёт эти три десятины мещанину Козлову Ивану Петровичу. Цена по купчей – 500 рублей. Протокол думы отсутствует. Сделка прошла через фиктивное «решение городской управы».

Шаг 3: В течение нескольких дней (предположительно – сразу после купчей) Козлов перепродаёт участок Гордееву. Сумма перепродажи – неизвестна, но предположительно около 5 000 рублей (стандартная рыночная цена для земли такого типа, которую захотел купить Гордеев для каких-то своих планов – а Гордеев дёшево не покупает).

Шаг 4: 24 сентября 1879. Стрешнев получает от Козлова 2 000 рублей «в счёт условленного». Это – его доля от сделки. Остальное (примерно 2 500 – 3 000) – поделено между Козловым и Гордеевым, или полностью Гордееву, если Козлов получил только плату за посредничество.

Итог: город потерял землю стоимостью ~5 000 рублей, получив за неё 500. Разница – 4 500 – ушла в три кармана: Стрешнев (2 000), Козлов (вероятно, 500–1 000), Гордеев (оставшиеся 1 500 – 2 000). Гордеев же приобрёл за 5 000 землю, которую официально должен был бы купить на торгах – и на торгах бы, если бы они были, цена ушла бы выше.

Классическая коррупционная сделка. Номинально – легальная: есть купчая, есть печать, есть подпись «действующего от имени города». Фактически – преступление. По уставу, по «Городовому положению», по Уложению о наказаниях – всё тянет на статью о превышении служебных полномочий с корыстными целями. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году за это не расстреливали и не ссылали – но увольняли с должности, лишали прав состояния и отправляли в арестантские роты на срок от года до трёх лет.

А если бы прокурор захотел – можно было бы вменить и каторгу. По Уложению это проходило как «подлог должностного лица».

Я сидел за столом и смотрел на схему. И понимал: я – в теле человека, на которого в любой момент может быть заведено уголовное дело. По совокупности: откаты от Мельникова, фиктивная сделка с землёй, долг по карточным проигрышам, внебрачный ребёнок на иждивении. Любого из этих четырёх пунктов – в руках серьёзного прокурора и при желании губернского начальства – достаточно, чтобы свалить городского голову и отправить его в места не столь отдалённые.

А я – этого городского голову – носил на себе как костюм. И если этот костюм начнут рвать – рвать будут меня.

Нужно было вычистить. Срочно. Последовательно. По пунктам.

Первое – земля. Потому что земля – самая уязвимая позиция. Потому что Гордеев – владеет этим участком прямо сейчас, и если я ему перейду дорогу (а я уже перешёл), он может предъявить факт: «Вот, смотрите, купчая, подписанная городским головой. Земля куплена на законных основаниях. А если у вас, голова, есть вопросы – возможно, у меня тоже есть вопросы к вам».

Значит – забрать землю назад. Юридически. До того, как Гордеев решит её использовать как оружие.

Второе – откаты. Нужно остановить Мельникова. Не грозя, а договорившись. Под обещанием – «я забуду прошлое, ты забудешь про откаты». Бумаги о прошлых расчётах – уничтожить. Или – лучше – сохранить у себя, но так, чтобы Мельников знал: если он сбежит к Гордееву, бумаги уйдут в прокуратуру.

Третье – долг Цукерману. Над ним я уже работал, схема была: кирпичный завод, партнёр Морозкин, реструктуризация.

Четвёртое – московская линия. Тут – не угроза, а этика. Катеньке нужно начать высылать деньги. Не из вины, а из порядка. Ребёнок ни в чём не виноват.

Я взял ещё один чистый лист. Написал наверху:

«Ликвидация тёмного наследства П. А. Стрешнева. План действий.»

И начал писать – по пунктам, с датами, с суммами, с последовательностью. Это была работа, которую я делал в Нижнеярске раз в квартал – антикризисное планирование, – и она возвращала мне привычный ритм: думать в таблицах, действовать в пунктах, оценивать риски.

Козлов. Иван Петрович Козлов. Мещанин. Имя в документах. Никакой другой информации.

Я позвал Сычёва.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, убрав, впрочем, тетрадку, купчую и схемы со стола, – мещанин Козлов Иван Петрович. Знаете такого?

Сычёв нахмурился. Пожевал яблоко. Снял пенсне. Надел.

– Козлов Иван Петрович-с… Козлов… – он задумался. – Есть такой, Павел Андреевич. Из мещан. Живёт… где-то у Солдатской слободки, кажется. Или у Кузнечной. Бедный, неприметный. Был торговец – скобяным товаром, но разорился. Пьёт-с. Подрабатывает, когда наймётся, – где подёнщиком, где грузчиком. В общем-то – человек, о котором не упоминают-с.

– Знаете его лично?

– Видел раза два-три. Он приходил сюда в управу – с прошениями. О пособии, о сбавке подати. В прошлом году, по-моему, тоже – что-то просил.

– Получал?

– Нет-с. Прошения эти – стандартные, в их исходе не разбирался. По-моему, все отклонили. У него репутация-с… неблагополучная. Запойный.

– Фёдор Игнатьич, мне нужно с ним поговорить. Частным образом. Без шума. Можете узнать – где он живёт точно?

Сычёв посмотрел на меня. Долго. Потом медленно снял пенсне и протёр.

– Павел Андреевич-с… Козлов и что-то… связанное?

– Связанное. Я расскажу вам позже. Сейчас – просто адрес. И – ни одной живой душе. Даже писарям. Даже жене. Никому.

– Узнаю-с. К завтрашнему утру.

– Благодарю.

Он вышел.

К одиннадцати утра следующего дня – двенадцатого мая – Сычёв принёс адрес:

– Солдатская слободка, третий переулок от реки, седьмой дом от угла. Деревянный, покосившийся. Козлов живёт один, в одной комнате. Хозяйка – вдова чиновника Клюева, сдаёт комнату за полтора рубля в месяц. Козлов платит нерегулярно – вдова терпит, жалеет.

– Благодарю, Фёдор Игнатьич. Я поеду к нему сегодня вечером.

– Один-с?

– Один. Только Ерофей – кучером. До места доведёт и будет ждать.

– Павел Андреевич… – Сычёв замялся, – вам бы не ходить одному в Солдатскую слободку после темноты. Вы теперь – не простой человек. Ваше имя – это… вы понимаете.

– Понимаю. Но эта встреча – должна быть без свидетелей. И без охраны. Это – не допрос и не арест. Это – разговор.

Сычёв кивнул. Не стал спорить.

Солдатская слободка в мае – это место, в которое нормальный городской голова заглядывал бы, разве что проезжая мимо. Три параллельные улицы вдоль берега, отделённые от центра Бережанска Лесным оврагом и пустырями. Дома – одноэтажные, деревянные, почерневшие, с просевшими крышами. На многих – следы паводка: подтёки на нижних брёвнах, вышедшие из строя крыльца, куски мусора, не убранные со двора. Люди – отставные солдаты, вдовы, мелкий мещанский люд, живущий перебоями.

Ерофей довёз до угла третьего переулка и остановился.

– Тут, Павел Андреич. Дальше в слободку лошадь-то не везёт – грязно ещё.

– Жди здесь. Я пешком.

Я пошёл по переулку – сам, без помощника. Семь домов от угла. Я считал по памяти. Четвёртый – пустой, заколочен. Пятый – жилой, из окна пахло варёной капустой. Шестой – хозяйка выбивала палкой мокрые одеяла, посмотрела на меня с тем настороженным любопытством, с каким смотрят на приличного человека в неприличном месте. Седьмой.

Дом вдовы Клюевой – маленький, в три окна, с серыми от времени наличниками, с низким крыльцом. Я постучал.

Открыла женщина – немолодая, лет пятидесяти, в тёмном платье и чистом переднике. Лицо – усталое, но приветливое.

– Вам кого?

– К Ивану Петровичу Козлову. По делу.

Она посмотрела на меня – с головы до ног. Сюртук хороший. Выражение лица – не базарное. Нищий бы не пошёл к Козлову «по делу» в таком сюртуке.

– Проходите, барин. Иван Петрович у себя. Только он… – она замялась, – он нынче… не совсем в себе. Выпил.

– Я знаю. Я подожду, если нужно.

– Проходите.

Она провела меня через тёмные сени в небольшую комнату – дверь слева от прихожей. Я остановился на пороге.

Комната была – беднее, чем я ожидал, а я готовил себя к бедности. Стол у окна – из неоструганных досок, с двумя пустыми бутылками. Кровать в углу – с продавленным матрасом, укрытая тряпьём. Табурет. Комод с одной ящик провалился внутрь. Икона Николая Чудотворца в углу – без лампады, потемневшая от дыма. И – запах: застоявшийся, кислый, водочный, смешанный с запахом немытого тела и сырого дерева.

На табурете сидел человек.

Ему было, я прикинул, лет пятьдесят – может, пятьдесят пять, но выглядел он на шестьдесят пять с лишним. Тощий, с неровной серо-рыжей бородой, с красным лицом и мутными глазами. Рубаха – грязная, когда-то белая. Штаны – засаленные. Ноги – босые. На полу – пустая рюмка.

Он посмотрел на меня. Пытался сосредоточить взгляд. Не смог.

– Чего изволите?

– Иван Петрович Козлов?

– Я. А вы кто?

Вдова, стоявшая за моей спиной в дверях, тактично отступила в сени. Я вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Козлов смотрел на меня всё так же – мутно, не узнавая.

– Иван Петрович, моя фамилия – Стрешнев.

Тишина. Потом – медленная, неторопливая работа мысли в красном лице: кто такой Стрешнев? Где я слышал? Что случилось? И – узнавание, постепенное, как туман, расползающийся в разные стороны, – пока на лице не проступил страх. Настоящий, трезвящий.

– С-с-стрешнев? – выговорил он. – Голова?

– Голова.

Он попытался встать. Не смог – повело в сторону. Сел обратно. Руки задрожали. Он схватил себя за локти, как будто пытался унять дрожь физически.

– Я… я ничего не знаю! Я ничего не делал! Это всё… это всё Тарас Лукич! Это он мне велел! Он меня и надоумил, и деньги дал, и сказал: «Подпиши, Ванька, не твоя забота, тебе только подписать»! Я бедный человек, Павел Андреевич, у меня ни кола ни двора, у меня только эта комната и Семёновна сдаёт мне за полтора рубля и ту я не всегда плачу!..

Он говорил быстро, взахлёб, глотая слова, – и при этом трезвел на глазах: страх был лучшим лекарством от пьянства, чем любая настойка. Я слушал и смотрел, и мне было – да, жалко его. Не как человека, которого использовали и бросили, а как слабое, загнанное, сломанное существо, которое никогда в жизни не было главным ни в одной истории – и в этой тоже был только инструментом.

– Иван Петрович, – сказал я спокойно, – успокойтесь. Я не обвиняю вас.

– Не… не обвиняете?

– Не обвиняю. Я знаю, как всё было. Это действительно Тарас Лукич. Я знаю его методы. Вы – были орудием. Я не ищу вас наказать. Я ищу – вернуть землю городу.

Он смотрел на меня. Непонимающе. Мутные глаза медленно прояснялись.

– В… вернуть? Землю?

– Вернуть. Те три десятины у Лесного оврага. Они должны быть городскими. Они принадлежат городу. Сделка, которая была проведена в семьдесят девятом году, – была ошибкой. Можно сказать – недоразумением. Мы её исправим. Юридически.

– А Тарас Лукич?

– Тарас Лукич – это мое дело. С ним я разберусь отдельно.

– Но он же… он же меня убьёт, если узнает!

– Он не узнает. По крайней мере – от меня и от вас. А больше об этом никто не знает, если вы не рассказывали.

– Не рассказывал! – вскрикнул Козлов. – Никому! Ни слова! Это же… за это же…

– Знаю. Вот и продолжайте молчать. А я с вашей помощью – сделаю так, что земля вернётся городу, никто не узнает, а ваша жизнь – не изменится. Кроме одной детали.

– Какой?

– Пятьсот рублей.

Козлов моргнул. Медленно.

– Пятьсот… что?

– Пятьсот рублей, Иван Петрович, – сказал я. – Это – ваше. За то, что вы подпишете одну бумагу. Бумагу о том, что при оформлении сделки в семьдесят девятом году была допущена ошибка: вы, как мещанин, не имели права приобретать городскую землю без протокола думы, о котором вам не сообщили. Сделку признаёте несостоявшейся. Земля – возвращается городу. Со своей стороны – вы получаете пятьсот рублей в качестве возмещения морального ущерба за участие в ошибочной сделке. И – моё слово: я не заведу против вас никаких дел. Ни сейчас, ни потом.

Козлов смотрел на меня. В мутных глазах – борьба: страх, жадность, недоверие, снова страх.

– А… бумага? – сказал он. – Какая бумага?

– Я её принесу. В ближайшие дни. Простая бумага – я вам прочитаю, если захотите. Вы – подпишете. При двух свидетелях. Я передам её в управу, оформим через Сычёва, всё будет юридически чисто.

– А деньги?

– Двести пятьдесят – сразу, при подписании. Двести пятьдесят – через месяц, когда оформление будет завершено.

– Сразу… все пятьсот.

Я почти улыбнулся. Торгуется. В комнате, где нет стула для гостя, в рубахе, которую не стирали неделю, – торгуется с городским головой за условия оплаты. Это была хорошая новость: человек, который торгуется, – не сломлен окончательно. И его страх – управляем.

– Иван Петрович, – сказал я, – я готов дать все пятьсот сразу. Но тогда – бумага должна быть подписана в тот же день, при мне и при свидетелях. Без откладываний. Договорились?

– Договорились.

– Договорились. Я приду через три дня – пятнадцатого мая. Вечером. Будьте трезвы, Иван Петрович. Это – единственное условие.

– Буду.

– И – никому ни слова. Даже Семёновне. Понимаете?

– Понимаю.

Я повернулся, чтобы уйти. У двери – остановился.

– Иван Петрович, ещё одно. Если Тарас Лукич к вам придёт, или Мельников, или кто-то ещё, – скажите, что ничего не знаете, ничего не помните, пили, забыли. Всё. А если они будут настаивать – придите ко мне. В управу. Любое время. Скажите писарю: «К голове от Козлова по частному делу». Он меня позовёт. Поняли?

– Понял.

– Всё. До пятнадцатого.

Я вышел из комнаты. Вдова Клюева провожала меня в сенях – тихо, не задавая вопросов.

– Семёновна, – сказал я ей у двери, – я вас попрошу. Иван Петрович – он в ближайшие дни не должен пить. Я ему заплачу за это. Сколько он обычно тратит на водку в день?

– По-разному, барин. Когда пять копеек, когда пятнадцать.

Я достал из кармана рубль серебром.

– Это – вам. За четыре дня. Чтобы Иван Петрович не имел доступа к водке. Накормите его, дайте чаю, не давайте денег. Если он попросит водки – скажите: «По уговору с барином Стрешневым, нельзя». Он поймёт.

Она взяла рубль. Посмотрела на меня – с тем же внимательным, молчаливым взглядом, каким смотрела при входе.

– Понимаю, барин.

– Спасибо.

Я вышел на крыльцо. Вечер уже спускался на Солдатскую слободку. Ерофей ждал за углом, в конце переулка. Я пошёл к нему – и думал: вот первый шаг. Козлов – подпишет. Он слаб, напуган, и пятьсот рублей для него – невообразимая сумма. Но – слаб и напуган – значит, может и сбежать, и рассказать, и запить окончательно. Поэтому – рубль вдове. Поэтому – три дня, не больше. И – свидетели. И – юридическая обёртка.

Пятнадцатого мая я приехал к Козлову в семь вечера, с Сычёвым и с заранее подготовленной бумагой.

Козлов был трезв. Не свеж – лицо помятое, руки подрагивали с похмелья третьего дня, – но трезв. В той же рубахе, но чистой: видимо, Семёновна постирала. Он встал при нашем появлении, поклонился. Вдова принесла два табурета для нас. Сам остался стоять.

– Иван Петрович, – сказал я, – садитесь. Сычёв – мой секретарь. Это – свидетель. Я привёз ещё одного.

Вторым свидетелем был Потап-старший – тот самый бригадир с дамбы, которого я взял с собой, потому что он был человек надёжный, неразговорчивый и ни с Гордеевым, ни с его людьми никак не связан. Потап вошёл вслед за Сычёвым, кивнул Козлову, огляделся и встал у окна.

Я достал бумагу. Положил на стол. Прочитал вслух – медленно, чтобы Козлов расслышал каждое слово:

«Я, нижеподписавшийся, мещанин Бережанска Козлов Иван Петрович, сим удостоверяю, что при оформлении сделки о приобретении мною трёх десятин городской земли у Лесного оврага, имевшем место 14 сентября 1879 года, я был введён в заблуждение относительно правомерности означенной сделки. По причине того, что продажа означенной городской земли должна была проходить через голосование городской думы, каковое голосование не проводилось и протокол коего в думских книгах отсутствует, признаю, что сделка была ошибочной и не может считаться действительной. От своих прав на означенный участок отказываюсь безвозмездно и без претензий. Участок возвращается в собственность города Бережанска. Прошу городскую управу оформить соответствующее возвращение в установленном порядке.»

Пауза.

– Понятно?

– Понятно.

– Подпишете?

Козлов взял перо – оно дрожало в его руках. Окунул в чернильницу, которую принёс Сычёв. Приложил перо к бумаге.

– А деньги?

– Пятьсот рублей. Сейчас. При свидетелях.

Я достал из кармана завёрнутые в платок ассигнации. Пятьсот – пятидесятирублёвыми кредитными билетами, десять штук. Положил на стол. Козлов посмотрел на деньги – сжатыми кулаками, – и подписал. Быстро. Росчерк его подписи был корявый, дрожащий, но узнаваемый.

Сычёв подписал как свидетель. Потап-старший – как второй. Я поставил дату и заверил подписью городского головы.

Бумага легла в мою папку.

– Иван Петрович, – сказал я, – всё. Дело сделано. Теперь – вы забудьте об этом. Насовсем. И ещё – последнее. Если захотите уехать из Бережанска – это будет разумно. Не обязательно. Но разумно. Подумайте.

– Куда уеду-то, Павел Андреевич? У меня никого нигде.

– Я скажу Сычёву – он поможет вам написать прошение в какую-нибудь богадельню в соседнем уезде. Туда принимают мещан без средств. Содержание – бесплатное, стол и кров. Не здесь, не у Гордеева под боком. Подумайте.

Он посмотрел на меня. Слёзы – впервые за весь разговор, настоящие, стариковские слёзы – выступили на глазах.

– Павел Андреевич… – Голос сорвался. – Я… я двадцать лет ни разу ни от кого добра не видел. А вы… вы мне пятьсот рублей. И бумагу. И ещё – подумать о приюте. Почему?

– Потому, Иван Петрович, что вы – тоже человек, – сказал я. – И ваша вина – меньше, чем вина тех, кто вами воспользовался. Бог с ними.

Он кивнул. И заплакал – тихо, без звука, по-стариковски.

Мы вышли из дома. Сычёв, Потап-старший и я. На крыльце я сказал Сычёву:

– Фёдор Игнатьич, завтра оформите возвращение участка в городскую собственность. Стандартный акт, с приложением этой расписки. Думу не собираем – это не продажа, а исправление технической ошибки, для этого голосования не нужно. Я подпишу. Гербовый сбор – за мой счёт, из личных средств. Двести рублей приблизительно.

– Оформлю-с, Павел Андреевич. Но… – Сычёв помедлил. – Тарас Лукич – рано или поздно узнает, что земля вернулась к городу. Когда узнает – он придёт к вам. Или не к вам – а с вами. Вы готовы?

– Я буду готов, Фёдор Игнатьич.

– Как?

– Мельников.

Сычёв посмотрел на меня долго. Потом – кивнул. Понял.

Мельникова я вызвал через два дня – семнадцатого мая.

Не записку – потому что записка оставляет след. А через писаря: «Передайте Петру Ильичу, что городской голова ждёт его завтра в управе к одиннадцати часам». Сухо. Официально. Без объяснений.

Мельников пришёл. Долговязый, с залысинами, в мятом сюртуке, нервно потирающий руки. Он был напуган ещё с того разговора после думы, когда я сказал «ратуша может подождать, а люди – нет», – и с тех пор его страх, я думаю, только рос. Потому что каждый день он ждал: когда же ему скажут, что откатов больше не будет. И каждый день – не говорили. А неопределённость для такого человека хуже плохой новости.

Он сел на край стула – так же, как сидел в феврале, когда Гордеев послал его ко мне с претензией. Руки – на коленях, но двигаются. Глаза – избегают моих.

– Пётр Ильич, – сказал я, – благодарю, что пришли.

– Павел Андреевич… я сразу, как позвали…

– Пётр Ильич, я буду говорить прямо. Без игр и без намёков. У нас с вами – долгие деловые отношения. Я имею в виду отношения, которые были у вас с прежним мной. За три года – через ваши руки прошло больше двадцати тысяч рублей городских подрядов. Из них пятнадцать процентов – примерно четыре с половиной тысячи – были отчислены в виде… назовём их неофициальными доплатами… городскому голове. Я правильно считаю?

Мельников побледнел. Медленно, пятнами. Руки замерли.

– Павел Андреевич, я… я не знаю, о чём вы…

– Знаете, Пётр Ильич. И я знаю. И у меня есть тетрадка – с датами, суммами, назначениями, вашим именем. Ваш почерк не на ней, но упоминания – есть. В дневнике, в отдельной книжке, в двух местах. Эта тетрадка – сейчас у меня. В безопасном месте. Копия – не в одном месте.

Это было правдой лишь наполовину. Копии не было. Но угроза должна была звучать так, чтобы он поверил.

– Павел Андреевич…

– Пётр Ильич, не оправдывайтесь. Я не буду вас обвинять и не буду ничего предпринимать. Если мы сейчас договоримся.

Он поднял глаза. Впервые.

– О чём?

– О трёх вещах. Первое: с этого дня – никаких неофициальных доплат. Ни мне, ни моим посредникам, ни кому бы то ни было в управе. Все подряды – по нормальным ценам, за нормальные работы, с нормальной прибылью. Прибыль у вас останется – я не собираюсь вас разорять. Она будет меньше, чем та, которую вы получали при прежней схеме, но она будет. Вы сможете работать. Второе: с этого дня – ни одной бумаги, ни одного устного слова от вас к Тарасу Лукичу Гордееву обо мне, о моих делах, о моих решениях, о моих разговорах. Ни-че-го. Если Тарас Лукич вас спрашивает – вы знаете ровно столько, сколько знают все: голова занят городом, подряды распределяются по решению управы, больше ничего. Третье: если вы мне понадобитесь – я вас позову. Если кто-то другой спросит у вас обо мне – вы молчите. Всё.

Мельников смотрел на меня. Я видел – в его глазах идёт расчёт: что потеряет, если согласится, и что потеряет, если откажется.

– А если… Тарас Лукич спросит о тетрадке? – выговорил он наконец. – Он тоже знает про неё. Я ему говорил.

– Если он спросит – скажете, что тетрадка у меня. Пусть он сам приходит. Лицом к лицу.

– А если он меня… уберёт? Ему же невыгодно, чтобы я – выжил, если я знаю то, что знаю.

Это был хороший вопрос. Практический. И – честный. Мельников только что признал вслух, что работа на Гордеева – опасна, и что он это знает. Это было первое проявление трезвости.

– Пётр Ильич, – сказал я, – я не могу вам гарантировать полной безопасности. Никто не может. Но могу сказать следующее: если с вами что-то случится – я вскрою тетрадку, я вскрою копию, я напишу лично губернскому прокурору в Казань, и я приложу копию вашей расписки на получение пятисот сорока рублей за мощение Соборной площади в восьмидесятом году, которую вы подписали неосторожно. После этого у Гордеева будут очень серьёзные проблемы. Он это поймёт. И не тронет вас.

– А если тронет – перед тем, как я успею…

– Я это сделал заранее. Письмо прокурору – уже готово. Оно лежит у одного человека, которому я доверяю. Если со мной что-то случится – оно уйдёт само. Это называется «страховка».

На самом деле никакого письма не было. Но это тоже должно было звучать правдоподобно. Мельников должен был поверить, что убивать меня или его – для Гордеева теперь невыгодно, потому что цепочка защищена.

Он молчал. Долго. Потирал руки – их потирание стало медленнее, ритмичнее, как будто он успокаивался.

– Павел Андреевич, – сказал он наконец, и голос у него стал другим: глуше, серьёзнее, – я согласен. На ваших условиях. Я и сам… я устал. Гордеев – он как жернов. Я под ним пятнадцать лет. Каждую ночь просыпаюсь в поту – снится, что он меня зовёт и я иду. Я бы рад – освободиться. Но я не мог. Не знал как.

– Теперь знаете.

– Теперь знаю.

– Тогда – всё. Наш разговор – не состоялся. Вы ко мне не приходили. Я вам ничего не говорил. Никакой тетрадки я не показывал и не упоминал. Если Гордеев спросит – вас вызывал голова по поводу повторного обсуждения ремонта ратуши, а я вам сказал, что ремонт откладывается до следующего года, и вы ушли недовольным.

– Понял. Недовольным – это натурально.

– Вот. И ещё одно, Пётр Ильич.

– Слушаю.

– Вы – хороший подрядчик. Я не шучу. Вы умеете работать, у вас есть артель, у вас есть связи по материалам. Если через месяц-два город объявит новые подряды – по честным ценам, без откатов, – подавайтесь. Я вас не исключу из списка. Это – чистый лист. Именно в том смысле, в котором говорят «чистый лист».

Мельников посмотрел на меня. Медленно. И я увидел – впервые за наше знакомство – что-то похожее на надежду. Слабую, недоверчивую, боязливую – но надежду.

– Спасибо, Павел Андреевич, – сказал он. Встал. Поклонился. И – как-то по-другому, чем раньше: не подобострастно, а – коротко, по-деловому.

Ушёл.

Я остался один. Закрыл папку. Убрал в ящик. Запер.

Между двенадцатым и двадцатым мая я – в параллель со всем остальным – оформлял возвращение земли. Сычёв работал аккуратно, без спешки: акт о «исправлении делопроизводственной ошибки», возвращении участка в муниципальную собственность, приложение расписки Козлова, моя подпись, печать управы. Двести рублей на гербовые сборы и на обработку документов – я внёс из личных средств. Пятьсот – Козлову. Итого семьсот рублей из моего кармана на ликвидацию одного скелета.

Двадцатого мая Сычёв принёс готовый акт на подпись. Я подписал. Положил в папку «Городское имущество». И сказал Сычёву:

– Фёдор Игнатьич, сегодня пятница, да?

– Пятница-с.

– К понедельнику – составьте мне отдельный реестр: все земельные участки городской собственности, с датами оформления, именами распорядителей, текущим статусом. Я хочу – убедиться, что других таких историй нет. И – если есть – исправить.

– К понедельнику-с. Понял.

– И, Фёдор Игнатьич…

– Да?

– Вы – молодец.

Сычёв остановился. Повернулся ко мне. Длинная пауза.

– Спасибо, Павел Андреевич-с, – сказал он тихо. – Я двенадцать лет не слышал этого слова. Ни от кого. Спасибо.

Поклонился. Вышел.

Я сидел в кабинете один. За окном – майский день, солнечный, с запахом цветущих яблонь от сада купца Пышкина – того самого, который голосовал «за» на думе. Сквозь открытое окно – детские голоса с Соборной площади, стук колёс по булыжнику, колокольный звон к вечерне.

Пятьдесят девятый день в чужой жизни. Земля – возвращена. Мельников – нейтрализован. Козлов – обезопасен. Первый скелет из шкафа Стрешнева – вынесен и похоронен.