Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Благодарю вас, батюшка. Благодарю – словами не могу.

– Словами не надо, – сказал Серафим и улыбнулся – неяркой, усталой улыбкой. – Делом. Открывайте школу к августу, к началу учебного года. Я приду освятить. Вот и будет ответ – и мой, и ваш.

Он вышел.

Я сидел в кабинете ещё долго. Один. Смотрел на закрывшуюся дверь.

Серафим – принял. Не как «своего», нет, но – как «делателя». Честный разговор, в котором я сказал «я не знаю, верю ли я», – не оттолкнул его, а – притянул. Потому что для Серафима – умного, опытного, видевшего жизнь во всей её полноте, – делающий человек, который честно говорит «не знаю», – был ценнее, чем лицемер, который заученно отвечает «верую».

И – воскресная школа. Серафим предложил помещение. Серафим берёт на себя разрешение через благочинный округ. Это значит: к августу – до середины лета – у меня будет первая в Бережанске воскресная школа для мастеровых. С учителем Красновым. С благословением отца Серафима. С помещением в подвале приходского дома у собора.

Три силы – сошлись. Церковь (Серафим), интеллигенция (Краснов), власть (я) – в одном проекте. Не для политики. Для грамотности.

Это была – первая моя победа, которая ощущалась не как выживание, а как движение вперёд.

И всё – за один день. С утра – Сапожников. После обеда – Кашин с новостью о переводе Зубова. Вечером – Серафим с воскресной школой.

Один день. Три разговора. Три шага.

В Нижнеярске такие дни бывали раз в год. Здесь – сегодня один. Завтра – может быть, снова.

Я закрыл кабинет. Вышел. Ерофей ждал у крыльца.

– Домой, Павел Андреич?

– Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Май, вечер, прохладно. Соборная площадь – пустая, подметённая. Колокол на соборе – ударил один раз. На вечернюю службу? На что-то другое? Я не знал, но звук – был спокойный, чистый, и в этом спокойствии было что-то, что напоминало мне: я сейчас в этом городе не только выживаю. Я – строю.

А это – другое ощущение. Совсем другое.

Глава 20

Мельников сломался первого июня.

Он продержался ровно две недели после того разговора у меня в кабинете – того самого, когда я выложил ему условия: никаких откатов, никаких слов Гордееву, «чистый лист», и – на всякий случай – угрозу блефовой «копией, которая уйдёт прокурору». Две недели он, видимо, ходил между двух огней: между страхом передо мной (который я ему внушил рассказами о письме прокурору в Казань) и страхом перед Гордеевым, который был привычным, ежедневным, живым в каждом его шаге. И в какой-то момент – страх перед Гордеевым перевесил. Это было предсказуемо. Нервный трус всегда выбирает того, кого боится давно и привычно, а не того, кого боится недавно и непонятно.

Я узнал об этом случайно – через три дня.

Четвёртого июня, ближе к вечеру, Сычёв пришёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое у него обычно означало «плохую новость из тех, о которых лучше узнать поздно, чем вовремя». Сел. Поправил пенсне. Снял. Надел. Открыл рот. Закрыл. И – наконец – сказал:

– Павел Андреевич-с, мне сообщили… из надёжных уст-с… что Пётр Ильич Мельников три дня тому был у Тараса Лукича Гордеева. Не просто был – а провёл с ним больше двух часов. В кабинете. Наедине. После – выходил с лицом… не хорошим-с.

Пауза. Я смотрел на Сычёва – и не удивлялся. Почему-то я ждал этого с самого начала, и когда ждёшь плохого и оно приходит, – удивление сменяется каким-то странным спокойствием.

– Откуда эта информация, Фёдор Игнатьич?

– Из трактира «У Гордеева». Там-с… есть у меня человек, который иногда рассказывает мне за три копейки чая, кто к Тарасу Лукичу ходит и о чём разговоры. Не подслушивает – нельзя, двери толстые. Но видит и запоминает.

– И этот человек – надёжный?

– Надёжный-с. Я ему не доверяю-с безусловно, но в такого рода информации – он не врёт. У него нет интереса врать.

– Понятно.

Я встал. Подошёл к окну. За окном – июньский день, ясный, зелёный, с тем ранним летним светом, в котором всё выглядит чище, чем есть. И этот чистый свет совершенно не соответствовал тому, что происходило внутри моего кабинета и внутри моей головы.

Мельников донёс. Это было – не катастрофа, но приближение катастрофы. Потому что Мельников знал не то, что знал Сычёв. Мельников знал – изнутри схемы. Он знал конкретные суммы, конкретные даты, конкретные подряды, конкретные свои расписки, в которых стояло моё (стрешневское) имя рядом с его. И всё это он, несомненно, выложил Гордееву – потому что «выложить» было условием того, чтобы Гордеев его защитил. Трус не идёт к сильному с пустыми руками. Трус приходит с подношением: информацией, доказательствами, признаниями.

Теперь у Гордеева было – оружие. Конкретное оружие, по которому в Уложении о наказаниях прописаны конкретные сроки. И Гордеев, я не сомневался, в ближайшие дни найдёт способ этим оружием воспользоваться.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, – как вы думаете, когда Тарас Лукич захочет со мной встретиться?

Сычёв помолчал. Подсчитал в уме.

– На днях-с. Может – на этой неделе. Тарас Лукич – он не торопливый, но и не тянущий. Когда у него есть козырь – он его выкладывает в удобный для него момент. Мне кажется-с – он пришлёт к вам с приглашением. Не сам – слугу. На «разговор наедине». Вероятно – в свой трактир, в кабинет. Там – его территория, там – его правила.

– Да. Именно так я и думаю.

– Вы готовы, Павел Андреевич?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – с тем тихим, внимательным, беспокойным вниманием, с каким хорошие секретари смотрят на начальников, которых они научились уважать.

– Почти, Фёдор Игнатьич. Почти. Мне нужно ещё немного времени.

– На что?

– На подготовку козырей. Своих.

– Каких?

Я сел обратно за стол.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, – скажите мне – вы двенадцать лет в этой управе, вы знаете бумаги и документы. Вы, вероятно, видели или слышали о вещах, которые Тарас Лукич Гордеев делал – не совсем законно. Не с городской казной – тут я сам разобрался, – а с казной государственной или земской. Лесопилка его за городом – на какой земле она стоит? Трактирные сборы его трёх заведений – соответствуют ли они реальному обороту? Его баржевые товарищества – с кем оформлены и как?

Сычёв молчал. Долго. Потом – сказал очень тихо:

– Павел Андреевич-с, это опасный разговор. Не для меня – я уже сделал выбор, я на вашей стороне. Опасный – для вас, потому что если я сейчас начну рассказывать – и Тарас Лукич узнает, что я вам всё это рассказал, – меня уберут. А за мной – вы. А за вами – воскресная школа, кирпичный завод, вся ваша работа.

– Знаю. Но у меня нет выхода. Мне нужны бумаги – или хотя бы точные указания – к разговору с Гордеевым. Без них – я проиграю.

Сычёв помолчал. Снял пенсне. Долго протирал. Надел. Посмотрел в окно, где ласточки летали над Соборной площадью в том самом ранне-летнем свете. Потом – сказал медленно:

– Хорошо. Я вам расскажу. Но – с условием.

– Каким?

– Если вы после разговора с Тарасом Лукичом останетесь живы, – ну, то есть, не в буквальном смысле, а в смысле останетесь городским головой, – вы будете защищать меня и мою семью. У меня жена Пелагея Ниловна и три дочери, все замужем. Если что – вы их поддержите. Даже если Тарас Лукич меня уберёт.

– Фёдор Игнатьич, я клянусь: вашу семью я буду защищать, как свою собственную. Они не пропадут. Это – моё слово.

– Тогда слушайте.

Он наклонился ближе и начал говорить – тихо, быстро, профессионально, как говорят секретари, у которых много материала и мало времени:

– Лесопилка Гордеева. Пять вёрст к северу от города, на левом берегу Лесного ручья. Работает восемь лет. Стоит – официально – на арендованной Гордеевым у казны земле, три десятины, договор аренды имеется. Но-с: рубит лес – не со своей арендованной земли, на своих трёх десятинах лес вырублен давно. Рубит с соседнего казённого участка – Ново-Лыковской дачи, которая принадлежит лесному департаменту. Незаконные порубки – последние года четыре. Сколько леса ворованного через неё прошло – думаю, тысяч на двадцать. А может, и больше. За это, по Уложению, – тюрьма плюс возмещение ущерба в троекратном размере. Для Гордеева – катастрофа, минимум три-четыре года в уездной тюрьме, плюс штраф в шестьдесят тысяч, что для него, при всём его капитале, – очень чувствительно.

– Доказательства?

– Я слышал это от лесника Ново-Лыковской дачи, Архипа Сергеевича. Он знает, видит, обижен на Гордеева, потому что Гордеев ему платит мало, рублей пять в месяц, а должен бы больше, чтобы тот молчал. Если бы кто из губернии приехал с инспекцией и взял Архипа Сергеевича в свидетели – он рассказал бы всё, с удовольствием. Показаниями под присягой – суд бы состоялся.

Я записывал. На отдельном листе. Без имён – только пункты, суммы, схемы. Имена – в голове.

– Дальше. Трактирные сборы.

– Три трактира – «Якорь», «Волжский» и «У Гордеева». Налогообложение – через оценочный сбор городской управы. Я сам эти ведомости вёл-с. Оборот – заявленный Гордеевым: «Якорь» – примерно семь тысяч рублей в год, «Волжский» – пять, «У Гордеева» – шесть. Итого – восемнадцать тысяч-с. Фактический оборот – я знаю по собственным наблюдениям и по разговорам с кабачными половыми и торговцами вина: «Якорь» – не менее двадцати тысяч, «Волжский» – двенадцать, «У Гордеева» – восемнадцать. Итого – пятьдесят. Разница – тридцать две тысячи. Городской сбор – два процента, это шестьсот сорок рублей в год, которые Гордеев недоплачивает. За восемь лет – около пяти тысяч. Это – умышленное занижение оценки имущества с целью уклонения от сборов. По Уложению – штраф двадцатикратный плюс изъятие с аукциона в пользу казны. Для Гордеева – это потеря всех трёх трактиров плюс штраф в сто тысяч.

Я записал. Цифры – впечатляли. Если всё это подтвердится – это было не просто «козырь», а – приговор. Гордеев, в случае такого обвинения, разорится полностью.

– Откуда вы знаете фактические обороты?

– Я сам-с. Двенадцать лет вёл оценочные ведомости. Я видел, кто к нему входит и выходит. Я сравнивал со своим секретарским опытом. И – мне рассказывали половые, которых я знаю. Один из них – Фаддей, служит в «Якоре», – он мне должен за спасение сына от рекрутчины в прошлом году – я ему помог оформить отсрочку через земскую управу. Он – мне говорит.

– Он – подтвердит?

– Подтвердит, если его попросят не приставом Зубовым, а чужим человеком – из губернии. Сам – не подойдёт, но если спросят – скажет правду. У Фаддея сын, отсрочка, благодарность.

– Дальше. Пристав Зубов.

– Тут-с я знаю меньше. Тридцать рублей в месяц – это слухи, но Сапожников вам подтвердил лично. Вы мне сами передавали-с. Этого достаточно – свидетельство одного уважаемого мещанина (Ефима Захаровича теперь в некоторых кругах так называют-с) о том, что сам он платит приставу такую-то сумму ежемесячно по такой-то причине, – плюс намёк на то, что Гордеев платит вдвое больше, – и у Зубова серьёзные проблемы по двум статьям: взяточничество и злоупотребление должностью. Но – Зубов уже переводится-с, Кашин вам говорил. Значит, через месяц этот рычаг исчезнет.

– Значит, нужно использовать его до того, как исчезнет.

– Именно-с.

– Дальше. Баржевые товарищества.

– Тут-с – самое интересное. У Гордеева – доли в двух товариществах: «Братья Иванюковы и Гордеев» и «Волжское торговое общество». Оба товарищества – работают на Волге, перевозят хлеб, лес, рыбу. Обороты – десятки тысяч рублей в год. Но-с: доли Гордеева в обоих товариществах оформлены – не на него лично, а на его зятя, Михаила Егоровича Мальцева, чиновника Министерства внутренних дел в Петербурге. Это – классический способ скрыть имущество купца от налогов и от возможной конфискации: оформить на родственника-чиновника, до которого трудно дотянуться.

– И что в этом незаконного?

– Само по себе – ничего. Но-с: Мальцев – чиновник тайной экспедиции, на хорошей должности, жалование приличное, но не купеческое. А у него – в документах – значатся доли в двух товариществах, дающие доход больше, чем его жалование. Если кто-то из серьёзных людей в Министерстве – а у меня есть знакомый старый канцелярист из губернской казённой палаты, который знает, как устроена эта кухня, – захочет, – он может возбудить вопрос: откуда у чиновника Мальцева такие доходы? И дальше – проверка, дознание, возможное раскрытие схемы. Мальцева – со службы. Гордеева – лишение этих долей. Всех-с.

Я записал. Третий пункт. Самый тонкий – но самый изящный: удар по Гордееву через его зятя в Петербурге, за что Гордеев не мог отомстить тем же способом (у меня в Петербурге – никого).

– Фёдор Игнатьич, это – три пункта. Лесопилка, трактиры, петербургский зять. Я беру эти три пункта как козыри. Если я в них ошибусь – как это отразится на вас?

– Если вы назовёте их правильно – Тарас Лукич сразу поймёт, что у него есть серьёзная утечка. Он начнёт искать – кто. И первым в списке подозреваемых будете вы сами, потому что только у вас есть мотив. Но второй – я, потому что только я знаю все три пункта одновременно. Третий – Фаддей, лесник Архип, мой знакомый канцелярист. Гордеев – начнёт их всех прощупывать, запугивать. Если кто-то из них сломается – он выйдет на меня. И на моих домашних.

– Я понял. Я буду осторожен. Я назову пункты – но без конкретики. Не «лесопилка на Ново-Лыковской даче», а «лесопилка, которая рубит чужой лес». Не «Фаддей из 'Якоря"», а «трактирные обороты, которые не соответствуют заявленным». Не «канцелярист в казённой палате», а «имущество вашего зятя в Петербурге». Гордеев – поймёт, что у меня есть информация. Но не поймёт, откуда. И не сможет установить связь с вами.

– Это хорошо-с. Это – разумно.

– И ещё одно, Фёдор Игнатьич. Если после моего разговора с Гордеевым вы почувствуете что-то неладное – если Тарас Лукич начнёт что-то выяснять, если к вам придут с вопросами, если вас начнут задевать, – немедленно сообщите мне. Я – вас защищу. Или вывезу из Бережанска в безопасное место. У меня есть идея – куда.

– Куда-с?

– К Морозкину. В его поместье. Если оно у него есть.

Сычёв слабо улыбнулся.

– Нет у Морозкина поместья-с. Старообрядцам поместья заводить не принято – это не в их традиции. Но у него есть торговая контора в Казани, с квартирой при ней. Он туда ездит иногда. Если что-то случится – он может меня там укрыть на пару месяцев, пока буря минует.

– Договорились. Тогда – я готов к разговору.

Приглашение пришло шестого июня. Не от самого Гордеева – от его лакея. Тот самый, что подавал мне шубу в марте, когда я впервые был у Гордеева на карточном вечере. Принёс записку: «Многоуважаемый Павел Андреевич! Прошу Вас не отказать и пожаловать ко мне нынче вечером к восьми часам на частный разговор. Жду Вас в кабинете моего трактира 'У Гордеева". Тарас Лукич».

Коротко. По-деловому. «Не отказать» – вежливая форма приказа. «Частный разговор» – намёк: один на один, без свидетелей. «В кабинете» – на его территории.

Я написал ответ:

«Уважаемый Тарас Лукич! Благодарю Вас за приглашение. Буду в восемь часов. Павел Стрешнев».

Коротко. По-деловому.

Ерофей отвёз меня к трактиру «У Гордеева» ровно к восьми. Трактир был на Торговой улице, в двух кварталах от управы – двухэтажное каменное здание с вывеской в русском стиле, с резными наличниками и двумя окнами на первом этаже, из которых падал тёплый жёлтый свет и доносился звон посуды и невнятный гул голосов.

Я вошёл.

Общий зал – наполненный наполовину: за столами сидели купцы второй-третьей гильдии, мелкие чиновники, торговцы. Ели, пили, разговаривали. При моём появлении шум чуть снизился, несколько голов повернулись в мою сторону. Лакей – тот самый, в ливрее, с бакенбардами – вышел из-за конторки и поклонился:

– Павел Андреевич, Тарас Лукич ждёт. Прошу сюда.

Он провёл меня – через общий зал, через арочный проём, мимо кухни (оттуда пахнуло жареным и специями), вверх по лестнице на второй этаж, по коридору с тёмными дубовыми дверями, к самой дальней. Постучал. Открыл.

– Павел Андреевич, Тарас Лукич.

Кабинет был – просторный, не такой помпезный, как гостиная в доме Гордеева, но – деловой: стол с зелёным сукном, два кресла у стола, шкаф с книгами и папками, на стене – карта Бережанского уезда, в углу – икона Николая Чудотворца в серебряном окладе. Окно – выходило на задний двор. На столе – графин с водой, два стакана, графин потемнее (мадера?), ещё два стакана поменьше. И – папка. Чёрная, кожаная, небольшая, лежала на краю стола с моей стороны – словно Гордеев заранее подвинул её для меня.

Гордеев сидел за столом. В тёмном сюртуке – том самом, английском, я помнил, – с золотой цепью, с перстнем. Он встал при моём входе. Не из вежливости – по ритуалу. Городской голова – лицо первое в городе, и даже Гордеев должен был привстать при его появлении. Но – привстал коротко, без поклона.

– Павел Андреевич. Заходи.

«Ты». Как и в прошлый раз.

– Добрый вечер, Тарас Лукич.

Я подошёл к столу. Сел – на указанное кресло, напротив. Лакей бесшумно вышел и закрыл за собой дверь. Мы остались одни.

Гордеев смотрел на меня. Маленькие умные глаза – за мясистым лицом, в чёрной с сединой бороде, – смотрели спокойно. Не гневно. Не торжествующе. Ровно. Как смотрит опытный охотник, у которого зверь уже в ловушке, и теперь – только вопрос времени и техники.

– Выпьешь?

– Нет, Тарас Лукич. Благодарю.

– Всё так же – не пьёшь?

– Так же.

– Ну-с, как знаешь. – Он налил себе. Отпил. Поставил. – Тогда – к делу.

Он подвинул чёрную папку ко мне. Медленно.

– Открой.

Я открыл. Внутри – несколько листов бумаги. Не оригиналы – копии, сделанные от руки. Мельниковским почерком, я узнал: тот же, каким подписывались акты приёмки, которые я видел в папках Сычёва. Три листа.

Первый: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на мощение Торговой улицы – 600 рублей. 14 мая 1879». И ниже – подпись Мельникова.

Второй: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на ремонт ратуши – 450 рублей. 3 августа 1879». Подпись.

Третий: «Общая сумма неофициальных выплат городскому голове Стрешневу П. А. за период 1879–1881 – 4 470 рублей». Без подписи, но тем же почерком.

Я смотрел на эти три листа. Гордеев смотрел на меня. Лицо его – не двигалось.

– Узнаёшь?

– Узнаю.

– Не отрицаешь?

– Не отрицаю.

Это его, видимо, удивило. Он ждал отрицания. Ждал паники. Ждал, что я начну торговаться с самого начала. А я – признал сразу, ровно, без эмоций. Это нарушило его сценарий.

– Вот это, Павлуша, – сказал он, и бас его был тише, чем обычно, – твой конец. Если я отнесу это к исправнику – каторга. Не арестантские роты, не ссылка, – каторга. Должностное лицо, длящееся преступление, крупные суммы. Четыре с половиной тысячи – это серьёзная цифра, даже для губернского прокурора. А если отнесу в губернию, к самому губернатору, – каторга и позор на всю семью. На Аннушку. На Николая. На имя Стрешневых, которое они потом – будут носить как клеймо.

Он подождал. Дал мне время переварить.

– Теперь слушай, – продолжил он. – Или ты работаешь, как раньше. С уважением к тем, кто тебя в головы поставил. Подписываешь подряды, которые я тебе даю. Получаешь свою долю, которая, между прочим, немаленькая. Не мешаешь моим делам. Мы – возвращаемся к прежней жизни, как будто никакой дамбы, никакого твоего «морализаторства» в думе, никакого Сычёва, бегающего по ведомостям, – не было. Или… – он сделал паузу, – или я уничтожаю тебя. Полностью. До основания. За две недели. Бумаги – в губернию. Дело – в прокуратуру. А Аннушка твоя – с братом – пойдут побираться. Это – не угроза, Павлуша. Это – описание того, что будет. Выбирай.

Я сидел молча. Внутри у меня – я чувствовал – был холод. Настоящий. Не страх, а – та особая отстранённость, которая приходит в момент, когда ставки максимальные и отступать некуда. Этот холод я помнил по Нижнеярску – когда на совещании с губернатором в двадцать третьем году решался вопрос о банкротстве крупного МУП и о моей личной роли в проверках. Тогда тоже – внутри был холод. И тогда тоже – я победил.

– Тарас Лукич, – сказал я, и голос у меня был ровный, без дрожи, – спасибо, что показали мне ваши бумаги. Теперь позвольте и мне показать вам мои.

Он посмотрел на меня с секундным замешательством. Не ждал такой реакции.

– Какие твои?

– У меня, – сказал я, доставая из внутреннего кармана сложенный вдвое лист – на нём ничего не было написано, это был блеф, но Гордеев этого не знал, – тоже есть кое-что. Я, как вы знаете, за три месяца успел многое разобрать в делах этого города. Не только свои дела – прежние. Но и – ваши.

– Мои?

– Ваши, Тарас Лукич. Три пункта.

Я говорил медленно. Не торопясь. Голос – ровный, без нажима, без торжества. Как я говорил в Нижнеярске, когда нужно было убедить совершенно чужого губернского чиновника, что он имеет дело не с просителем, а с партнёром. Тон – решающий. Тон должен звучать так, как будто всё, что я говорю, – это уже факт, а не угроза.

– Пункт первый. Ваша лесопилка. Пять вёрст к северу, на Лесном ручье. Восемь лет работы. Арендованная земля – три десятины. Но рубите вы – не свою арендованную землю. Вы рубите казённый лес, Ново-Лыковскую дачу. Незаконные порубки – четыре года минимум. Оценочная стоимость ворованного леса – более двадцати тысяч рублей. По Уложению о наказаниях – статья о нарушении казённых лесных угодий, плюс кража государственного имущества, плюс длящееся деяние. Это – три года тюрьмы, плюс штраф в троекратном размере от стоимости. Шестьдесят тысяч – и тюрьма.

Гордеев смотрел на меня. Лицо его – не дрогнуло. Но маленькие глаза – стали ещё меньше. Сузились.

– Продолжаю. Пункт второй. Ваши три трактира. «Якорь», «Волжский» и этот, в котором мы с вами сидим, – «У Гордеева». По ведомостям оценочного сбора в городской управе – общий заявленный оборот восемнадцать тысяч в год. Фактический оборот – по данным людей, которые в этих трактирах работают, и по сравнению с оборотами аналогичных заведений в соседних уездах, – около пятидесяти тысяч. Разница – тридцать две тысячи. Занижение – умышленное. За восемь лет – недоплата городских сборов около пяти тысяч. По Уложению – штраф в двадцатикратном размере, плюс конфискация с аукциона в пользу казны. Сто тысяч штрафа – и потеря всех трёх трактиров.

Рука Гордеева – впервые за весь разговор – дрогнула. Едва заметно. Он потянулся к графину с мадерой, налил ещё. Отпил. Поставил.

– Пункт третий. Ваши баржевые товарищества. «Братья Иванюковы и Гордеев». «Волжское торговое общество». Ваши доли в обоих – оформлены не на вас лично. А на вашего зятя, Михаила Егоровича Мальцева, чиновника Министерства внутренних дел. Это – обычная схема. Законная в узком смысле, но – вызывающая вопросы в широком. Потому что Мальцев – чиновник на жаловании три тысячи в год, а доход от этих долей – по моим расчётам – около восьми тысяч. Если в Петербурге, в Министерстве, кто-то заинтересуется – почему у чиновника такой доход из источника, не связанного со службой, – будет дознание. Возможно – с участием Третьего отделения. Как вы понимаете, в нынешнее время, после убийства государя, когда всех проверяют, – такие вопросы – неприятны. Для Мальцева – это потеря должности, возможно – репутации. Для вас – потеря доли, полная.

Я замолчал. Гордеев – сидел неподвижно. Лицо – багровело, медленно, как приливающая кровь. Но глаза – я следил за глазами – оставались спокойными. Холодными. Это был опасный знак: злой, но не потерявший контроля человек – опаснее паникующего.

– Ты блефуешь, Павлуша, – сказал он наконец. Ровно.

– Проверьте, Тарас Лукич. Наведите справки. Пошлите к Ново-Лыковской даче – там есть лесник, с которым вам, возможно, не стоит надолго оставлять наедине инспектора. Пошлите вашего доверенного в Петербург – узнать, как оформлены доли в товариществах. Пошлите кого-нибудь в ваш собственный трактир «Якорь» подслушать, сколько там в действительности проходит денег в день. Проверяйте. У вас есть неделя. Если окажется, что я блефую, – вы тем временем отнесёте свои три листочка к исправнику или в губернию, и покончите со мной. А если окажется, что я не блефую, – у нас с вами будет другой разговор.

Пауза. Долгая.

Я не мигал. Смотрел ему в глаза. В Нижнеярске, в том памятном совещании двадцать третьего года, я двенадцать минут не мигая смотрел в глаза первому вице-губернатору, пока он решал, поддержать ли его нашу позицию по банкротству МУПа. Я тогда победил. Опыт выдержки в глазной дуэли – полезен в любом веке.

Гордеев – первым отвёл взгляд. Не сильно. Чуть-чуть. Посмотрел в свой стакан. Потом – снова на меня.

– Значит, – сказал он, – война.

– Нет, Тарас Лукич. Это вы – решаете. Я – предлагаю мир.

– Мир?

– Мир. Каждый – на своей территории. Вы – не лезете в мои дела. Я – не трогаю ваши. Я не отдаю никаких бумаг в прокуратуру, в губернию, в Министерство. Вы – не отдаёте ваших. Мы – оба держим свои козыри в кармане, и эти козыри служат гарантией взаимного нейтралитета.

– Пока?

– Пока.

– «Пока» – это нехорошее слово, Павлуша. Это «пока» – оно значит «до поры до времени». А время меняется.

– Время меняется, Тарас Лукич. И я – меняюсь. И город – меняется. Вы это видите не хуже меня. Город растёт. Места – хватит обоим. Вам – торговля, пристани, трактиры, ваш мир. Мне – городское хозяйство, школы, больницы, дамба и мой мир. Мы не обязаны любить друг друга. Мы обязаны – не мешать. Это – реально. Это – честно. И это – единственный исход, при котором никто из нас не теряет всё.

Гордеев молчал. Смотрел на свой стакан с мадерой. Потом – на меня. Потом – снова на стакан.

– А Мельников? – спросил он вдруг.

– Что – Мельников?

– Он у тебя – виноват. Он ко мне пришёл, он тебя сдал. Если я с тобой заключу мир – ты его не тронешь?

– Не трону. – Я пожал плечами. – Он – трус, не злодей. С трусами я не воюю.

Пауза.

Потом – Гордеев сделал то, чего я не ожидал. Он рассмеялся. Коротко, сухо, одним «хр». Как будто что-то застряло в горле и вышло наружу.

– Павлуша, – сказал он, и в голосе его была – впервые – какая-то усталая нота, – ты – не тот, кто ты был. Мы с тобой десять лет были знакомы, и ты – не такой был. Ты был – слабый. Податливый. Вот прямо перед тобой положишь бумагу, скажешь «подписывай» – подпишешь. А теперь – ты другой. И я – не знаю, что с тобой случилось в этом марте. И не хочу знать. Но я вижу: с тобой как с прежним – не получится. Ты не прежний.

– Не прежний.

– Хорошо. Мир. До лета будущего года – точно. Дальше – посмотрим. Если ты будешь вести себя разумно – мир продлим. Если начнёшь меня стеснять – «пока» закончится, и ты это узнаешь первым. Договорились?

– Договорились, Тарас Лукич.

– Давай.

Он протянул руку – толстую, в перстнях. Я протянул свою. Мы пожали. Рукопожатие было крепким, как в первый раз, но на этот раз – в нём не было попытки сломать пальцы, что я ожидал. Просто – крепкое. Деловое.

– И ещё, Павлуша. Три листочка эти – остаются у меня. На всякий случай. И твоё заявление об моих делах – остаётся у тебя. Симметрично. Это – не недоверие. Это – страховка.

– Понимаю.

– Ну, тогда иди. И не доводи до крайности. Я терпеливый, но у меня терпение – не бесконечное.

Я встал. Поклонился – короче, чем в первый раз, но достаточно, чтобы было понятно: уважение признано. Пошёл к двери.

У двери – обернулся:

– Тарас Лукич. Одно последнее – не как угроза, а как информация. Ту землю, которую ваш зять Козлов когда-то купил у города – три десятины у Лесного оврага. Она вернулась в городскую собственность. Юридически. Оформлено. Решение городской управы, с печатью.

Гордеев замер. Потом – медленно – поднял глаза. В них мелькнуло что-то, чего я не видел весь вечер: изумление. И ещё – быстрый расчёт.

– Когда?

– Месяц назад. Обратный выкуп. Через исправление делопроизводственной ошибки.

– И ты – мне не сказал?

– Я вам сейчас говорю. Чтобы – не было сюрпризов. Земля – городская. Если у вас были на неё планы – придётся их пересмотреть. Я готов обсудить аренду на долгий срок, если это нужно вам для ваших дел. По рыночной цене. Официально. Через думу.

Гордеев смотрел на меня. Не с гневом – с каким-то новым вниманием. Как на загадку, которую он ещё не разгадал, но которая его заинтересовала.

– Козлов – где?

– Он жив. Трезв. В безопасности. И у него – подписанная расписка с двумя свидетелями. Если с ним что-то случится – расписка уходит в губернию. Ещё одна страховка.

– Ты, Павлуша, – сказал Гордеев медленно, – опасный человек стал. Очень опасный.

– Не для тех, кто не мешает городу. А для тех, кто мешает.

– Я – посмотрю.

– И я – посмотрю.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. По коридору, по лестнице, через общий зал – пошёл к выходу. За моей спиной – снова начал наполняться гул: купцы, торговцы, чиновники, кто-то смеялся, кто-то требовал ещё вина. Жизнь в трактире «У Гордеева» шла своим чередом. И только в одном кабинете на втором этаже – я знал – Тарас Лукич Гордеев сейчас сидел за столом, смотрел в свой стакан с мадерой, и его маленькие умные глаза считали, считали, считали – как считают шахматисты, когда противник сделал ход, который полностью меняет партию.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки. Руки – только сейчас я заметил – дрожали. Сильно. Я их сжал – и они перестали. Сжал крепче – и чувствовал, как каждый палец ноет от напряжения, которое держалось последний час.

– Куда, Павел Андреич?

– К Морозкину. Дом на Торговой. Знаешь?

– Знаю.

– Вези.

Мы поехали. Вечерний Бережанск – тёплый, июньский, с лёгким ветром, с запахом яблоневых цветов и речной воды. Я сидел в дрожках и смотрел в темнеющее небо, и думал: я только что сыграл в самую рискованную партию за всю свою жизнь – эту и прежнюю – и, кажется, сыграл правильно. Блеф сработал. Гордеев поверил. И теперь у меня было – до лета будущего года – гарантированное перемирие. Год. Целый год, в течение которого я мог строить всё, что задумал: кирпичный завод, воскресную школу, медицинскую подписку, восстановление нижнего города. Без постоянной угрозы.

Год – это много. Год – это почти бесконечность в масштабах уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

Если Гордеев не блефовал в своей сдержанности. Если он действительно решил не провоцировать меня до тех пор, пока не убедится, что мои «три пункта» – настоящие. Если он не пошлёт завтра утром своих людей проверить лесопилку, трактирные обороты и петербургского зятя – и, обнаружив, что я всё-таки блефовал частично (например, про петербургского зятя я не имел полной уверенности), не обрушится на меня с удвоенной силой.

Но – это было «если». А пока – перемирие.

Дом Морозкина был на Торговой улице, над его центральной бакалейной лавкой. Двухэтажный, каменный, чистый, без излишеств – типично старообрядческий: добротно, но без показной роскоши. Лавка на первом этаже уже закрылась – на двери висел тяжёлый замок, – но через ставни второго этажа пробивался тёплый свет свечей.