Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

Из дрожек город – одно. Пешком – совсем другое.

Из дрожек ты видишь фасады, крыши, общий силуэт – и думаешь: ну, уездный город, бывало и хуже. Пешком ты видишь щели между досками мостков, и трещины в стенах, и крысу, которая неторопливо пересекает Торговую улицу, и никто не обращает внимания, потому что крыса – это элемент городского пейзажа, как фонарь или тумба, и она здесь на тех же правах, что и городской голова, только, пожалуй, полезнее.

Шестого марта – пятница, шестой день в чужой жизни – я вышел из дома пешком. Без Ерофея, без дрожек. Прохор проводил до двери и остался на крыльце – я видел, как он стоял и смотрел мне вслед, и по его прямой спине было понятно: он не одобряет, но возражать – не его дело.

Соборная площадь. Я прошёл её неспешно, как прохожий, – а не проехал, как городской голова. Булыжник – неровный, с выбоинами, в которых стояла талая вода. Торговая улица – главная коммерческая артерия: лавки, вывески, запах кожи и дёгтя. Бакалея Морозкина – аккуратная, с чистыми стёклами, единственная на всю улицу, где витрина не была заставлена ящиками. Запомнить: Морозкин – человек порядка. Это характер.

Дворянская улица – четыре каменных дома и двенадцать деревянных. Каменные – жёлтые, с колоннами, подражающими Петербургу, но подражающими так, как провинциальный актёр подражает столичной звезде: с энтузиазмом и без таланта. Деревянные – добротные, с резными наличниками, с палисадниками за заборами. Это – приличная часть города. Чиновники, отставные офицеры, две вдовы с пенсиями.

Гостиный двор я уже видел – сорок лавок, восемь заколочены. Сегодня я зашёл внутрь. Длинный крытый коридор с лавками по обе стороны, свет – из окон под крышей, пыльный, тусклый. Торговали: мануфактурой (ткани, нитки, пуговицы), бакалеей (чай, сахар, мука, крупа), скобяным товаром (гвозди, петли, замки), галантереей (ленты, платки, мыло). Лавки – маленькие, тёмные, с прилавками, заваленными товаром. Продавцы – мальчишки-приказчики в фартуках, кланяющиеся каждому входящему. Запах: пыль, ткань, мышиный помёт.

Базарная площадь – другое дело. Тут было людно, шумно и грязно с той бесстыдной откровенностью, с которой бывает грязно в местах, где никому не приходит в голову стесняться. Площадь была немощёная – утоптанная земля, в марте превращённая в месиво. Ряды: мучной, мясной (в Пост – пустоватый, но рыба была), овощной, горшечный. Телеги, лошади, крик, торг, перебранка. Баба в тулупе продавала калачи – на лотке, прикрытые холстиной.

– Почём калачи, бабушка? – спросил я, остановившись.

Баба – широколицая, румяная, лет пятидесяти, в платке, завязанном узлом подо лбом, – посмотрела на меня снизу вверх.

– Три копейки, батюшка. Свеженькие, нонче пекла. А вы кто будете?

Я достал из кармана пятак – медный, позеленевший, – и положил на лоток.

– Стрешнев. Городской голова. Сдачи не надо.

Торговка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.

– Ой! Господи! Простите, Павел Андреич! Калач – бесплатно! Что вы, что вы, не надо денег!

– Нет, – сказал я. – Возьмите. Голова – не барин, а слуга города. А слуга за калач платит.

Торговка смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-китайски, – с тем восхищённым непониманием, которое бывает при столкновении с невозможным. Городской голова. Пешком. На базаре. Покупает калач. Платит. Говорит «слуга города». Ни одно из этих слов по отдельности не было безумием, но вместе они складывались в картину, которая не влезала ни в какую раму.

Я откусил калач – горячий, хрустящий, с привкусом печного жара, – и пошёл дальше. А за спиной уже слышал: «Маньк, видала? Голова, сам голова, калач купил! За пятак! И сдачи не взял!..» К вечеру об этом будет знать весь базар. К завтрашнему утру – весь нижний город. Репутация – единственный ресурс, который здесь работает быстрее денег.

Калач, к слову, был фантастический. Такого вкуса хлеба я не ел никогда – ни в двадцать первом веке, ни, полагаю, в двадцатом. Мука, вода, соль, дрожжи, печь на дровах. Всё. И это «всё» было лучше любой пекарни в Нижнеярске, потому что здесь не было ни улучшителей, ни консервантов, ни упаковки в пластик – была только баба, которая встала в четыре утра и затопила печь.

Седьмого марта я пошёл в нижний город. Пешком. Один.

Прохор попытался остановить – не прямо, а обходным манёвром, как умеют слуги, прослужившие четверть века:

– Павел Андреич, к нижнему городу – не по чину-с. Туда приличные люди не ходят-с. Разве что в карете, и то нечасто.

– Ноги у меня есть, Прохор. И глаза.

– Есть, батюшка, есть. Только глаза-то лучше беречь – там такое увидите, что и не хотели бы-с.

Я пошёл.

Спуск от верхнего города к нижнему шёл через Лесной овраг – тот самый, с мостом из двух брёвен и досок, по которому я ехал на дрожках и молился, хоть и не умею. Пешком было не легче: доски хлюпали, одна – треснутая, держалась на честном слове и ржавом гвозде. Под мостом – овраг, мелкий, с талой водой и мусором: какие-то тряпки, кости, битая посуда. Мост был единственной связью между двумя половинами города – и он был аварийным.

Записываем. Крупными буквами.

Нижний город я видел из дрожек – но из дрожек видишь верхушки. Пешком – нырнул внутрь. Кузнечная слобода: узкая улица между деревянными домами, грохот молотов из кузниц, запах калёного железа и угля, искры, летящие из распахнутых дверей. Кузнец – бородатый, в кожаном фартуке, руки чёрные – бил по наковальне и не обернулся. Мальчишка-подмастерье качал мехи и смотрел на меня круглыми глазами: барин в сюртуке, пешком, в Кузнечной слободке – зрелище.

Рыбацкая слобода – запах рыбы, тяжёлый, маслянистый, проникающий во всё. Сети – развешены на кольях, на заборах, на верёвках между домами, – и в этих сетях, казалось, застрял сам воздух. Дома – низкие, вросшие в землю, с крышами, покрытыми дранкой, – и дранка местами сгнила, и через дыры виднелось небо. Дети – босые, чумазые, в рубахах, которые когда-то были белыми. Девочка лет шести сидела на крыльце и грызла сушёную рыбу. Босая. В марте. Температура – около нуля, может, чуть выше.

Я остановился у колодца. Заглянул: тёмная вода, грязная, с какой-то плёнкой на поверхности. Принюхался – и отшатнулся. Запах – фекальный, тяжёлый. Выгребная яма – я обернулся и увидел – стояла в пятнадцати шагах. Без крышки. Без ограждения. Без единого признака того, что кто-то когда-либо задумывался о расстоянии между источником питьевой воды и источником кишечных инфекций.

Холерный котёл. Тифозная бомба. Любой эпидемиолог двадцать первого века, увидев это, лёг бы на землю и заплакал. Я не лёг – но запомнил. Мысленно пометил на карте: «колодец №… – непригоден, загрязнён фекальными водами, рекомендация – закрыть, выкопать новый на расстоянии не менее тридцати сажен от ближайшей выгребной ямы». Это была рекомендация из учебника по коммунальному хозяйству, который я листал от бессонницы в две тысячи девятнадцатом. Кто бы мог подумать, что пригодится.

Солдатская слобода – казармы, пустыри, заборы. Тише, чем в Кузнечной и Рыбацкой, – здесь жили отставные, вдовы, бедный мещанский люд. Дома – не лучше, но чуть опрятнее: видно, что хозяева пытаются.

Пристань. Волга – скованная льдом, серая, огромная. Я стоял на берегу и смотрел – и видел то, что вчера видел из дрожек, но теперь – вблизи. Лёд был грязный, в наплывах, и вдоль береговой линии – полоска воды, чёрная, тихая. Незамёрзшая. Вода стояла высоко – выше, чем должна была стоять в начале марта, если верить деревянной отметке на вбитом в берег столбе. Зима была снежная. Снег таял. И вся эта вода – миллионы кубических метров – через месяц придёт сюда.

Я посмотрел на дамбу. Она шла вдоль берега – полоска потемневших брёвен, присыпанных землёй, – двести сажен, может, двести пятьдесят. Брёвна были чёрные от сырости. Некоторые – с трещинами. Одно – выперло из ряда, наклонившись, как пьяный, которого держат соседи. Земляная насыпь за брёвнами – осевшая, в промоинах.

Я постоял. Посмотрел. Развернулся и пошёл обратно – вверх, через Лесной овраг, через хлюпающий мост, мимо каланчи с трещиной, мимо базара, где баба Авдотья – так я потом узнал её имя – уже рассказывала соседкам про калач.

Дома – сел за стол, зажёг свечу и начал писать. Карандашом, корявым почерком, на отдельном листке, который потом спрячу:

Критические проблемы (первый приоритет): 1. Дамба – аварийная. До паводка ~4 недели. 2. Колодцы нижнего города – заражены. Эпидемия – вопрос времени. 3. Мост через Лесной овраг – аварийный. Единственная связь верх/низ. 4. Пожарная каланча – трещина. Пожарная готовность – ноль.

Проблемы второго уровня: 5. Больница – 20 коек, 1 врач. На 25 000 населения. 6. Освещение – 42 фонаря, половина не горит. 7. Дороги – мощение только Соборная и часть Торговой. Остальное – грязь. 8. Гостиный двор – 8 из 40 лавок пустуют. Торговля вялая.

Бюджет на всё: 3 000 ₽ свободных. Читай – ни на что.

Я смотрел на этот список и думал: в Нижнеярске, когда на стол мэра ложился подобный список – а он ложился регулярно, потому что инфраструктура четырёхсоттысячного города гнила не хуже уездного, – мы созывали совещание, приглашали подрядчиков, запрашивали бюджет из области и федерации, открывали конкурс, формировали комиссию. Здесь ничего этого нет. Есть я. Есть Сычёв с его папками. Есть три тысячи рублей. И есть время – месяц до паводка.

Весёлым будет этот месяц. Определённо весёлым.

Аграфена Тихоновна Хлудова пришла восьмого марта – без предупреждения, как приходят люди, которые считают предупреждение признаком слабости.

Я сидел в гостиной – читал «Торговый устав», делая пометки карандашом, – когда в дверях появился Прохор с выражением лица, которое я уже научился расшифровывать как «неприятный визит».

– Аграфена Тихоновна пожаловали-с.

За его спиной уже стояла старуха – маленькая, сухая, прямая, как палка, в чёрном платье и чёрном платке. Вечный траур – по мужу, умершему в семьдесят третьем, по дочери, умершей в семьдесят девятом, и, вероятно, по всему миру, который её не устраивал. Лицо – морщинистое, острое, с тёмными глазами, которые смотрели так, как смотрят люди, привыкшие видеть насквозь. Руки – маленькие, морщинистые, но я видел – пальцы крепкие, сильные.

– Я к внукам, – сказала Аграфена Тихоновна, проходя мимо меня, как мимо предмета мебели. – Не к тебе.

Она. Старуха, которую Стрешнев упоминал в дневнике с тем тоном осторожного недовольства, с каким упоминают зубную боль: «Аграфена Тихоновна приходила, опять попрекала». Тёща. Мать покойной Елизаветы. Человек, который знал настоящего Стрешнева двадцать лет, презирал его примерно столько же и терпел – ради внуков.

Анна выбежала из своей комнаты – и впервые за эти дни я увидел на её лице что-то, кроме настороженности: радость. Она обняла старуху – осторожно, как обнимают хрупкую вещь, – и Аграфена Тихоновна ответила, и лицо у неё на мгновение стало другим: мягким, живым. Потом – закрылось обратно.

Николай спустился, поздоровался – сдержанно, но с теплом. Показал бабке часы – новые, золотые, подарок.

– Это тебе Павлуша подарил? – спросила Аграфена Тихоновна, и в её голосе было столько недоверия, что хватило бы на судебное заседание.

– Папа, – подтвердил Николай.

– Гм, – сказала старуха и посмотрела на меня. Я выдержал взгляд.

За чаем – Аграфена Тихоновна пила из своей чашки, принесённой Прохором откуда-то из буфета (видимо, у неё была своя, особая), – она сидела напротив меня и наблюдала. Молча. Минут пять. Потом:

– Ты чего это, Павлуша, трезвый сидишь в восемь вечера? Нездоровится?

– Бросил, Аграфена Тихоновна, – сказал я. – Довольно.

Старуха чуть не уронила чашку. Не буквально – руки у неё были крепкие, – но движение было: чашка дрогнула, блюдечко звякнуло.

– Бросил? Мадеру свою? Ты?

– Я.

– Совсем?

– Совсем.

Пауза. Аграфена Тихоновна смотрела на меня – и я видел, как за тёмными глазами работает механизм, отличный от сычёвского, но не менее точный. Сычёв считал отклонения от нормы. Аграфена Тихоновна искала объяснение – из своего набора, из своего мира, где мужик либо пьёт, либо покаялся, и третьего не дано.

– Ну, слава Богу, – сказала она наконец. – Может, Лизонька с небес надоумила.

– Может быть, – сказал я.

– И трубку бросил?

Трубку. Стрешнев курил трубку. Я – нет. И за шесть дней ни разу не курил, и никто не заметил – или я думал, что не заметил. Прохор промолчал. Глафира – тоже. Но Аграфена Тихоновна – заметила. Потому что Аграфена Тихоновна замечала всё.

– И трубку, – сказал я.

– Чудеса, – сказала старуха и перекрестилась. – Не к добру, видать. Или к добру. Поживём – увидим.

Она пила чай. Я пил чай. Анна и Николай сидели рядом – тихие, внимательные, считающие каждое слово. Потом Аграфена Тихоновна сказала – между прочим, как бы невзначай, отхлёбывая из чашки:

– А почерк-то у тебя изменился, Павлуша. Я записку твою видела – ту, что Ерофей привозил, когда ты в управе допоздна задержался. Буквы какие-то… другие. Крупнее. И наклон не тот.

Внутри меня всё похолодело.

Записка. Та самая записка, которую я написал карандашом – корявую, едва читаемую, – когда послал Ерофея за ужином. Я написал: «Пришли ужин в управу. П. С.» Корявым. Карандашом. И Ерофей передал записку Прохору, а Прохор показал Аграфене Тихоновне – потому что Аграфена Тихоновна приходила к внукам, и Прохор, двадцатишестилетний камердинер с абсолютной лояльностью к семье, решил, что старая хозяйка должна знать.

И старая хозяйка – увидела.

– Рука болит, – сказал я. – После того сна, о котором я говорил. Пальцы немеют. Вот и почерк…

– Гм, – сказала Аграфена Тихоновна. И замолчала. И я не мог понять по её лицу – поверила или нет.

После её ухода я стоял у окна и смотрел, как маленькая чёрная фигура – прямая, как палка, – идёт по Соборной улице к своему дому. И думал: почерк. Чёрт. Я не подумал о записке. Я тренировал почерк пером и чернилами, а записку написал карандашом – своим почерком, привычным, двадцать первого века. И этого хватило. Одна записка – и шестидесятичетырёхлетняя старуха, которая не любит зятя и следит за ним, как коршун за мышью, – увидела.

Мне нужно ускориться. Срочно.

Следующие два дня – девятое и десятое марта – я провёл в режиме, который в прошлой жизни называл «экстренная подготовка к аудиту»: когда знаешь, что проверяющие придут через неделю, и за эту неделю нужно привести в порядок всё, что было запущено за год.

Почерк – приоритет номер один. Я достал из бюро все документы, подписанные рукой Стрешнева, – их набралось полтора десятка: расписки, записки, деловые письма. Разложил на столе. Изучил каждую букву: наклон – правый, градусов пятнадцать. Нажим – средний, без завитков, но с характерной петлёй на «д» и «у». Строка – ровная, не съезжает. Подпись – «П. Стрешневъ», с росчерком после «ъ», напоминающим хвостик.

Копировал. Час за часом, лист за листом. Перо ломалось – очинил. Чернила заканчивались – долил. К вечеру девятого – почерк был узнаваем, хотя и грубее оригинала: как копия картины, сделанная способным, но неопытным копиистом. К вечеру десятого – лучше. Не идеально – и не будет идеально ещё долго, – но достаточно, чтобы короткая записка или подпись не вызвали немедленных подозрений.

Молитвы. Параллельно – молитвы. Я нашёл молитвослов в шкатулке Елизаветы – маленький, в кожаном переплёте, с засушенным цветком между страницами. «Отче наш» – знал, хотя и смутно, из общей культуры. «Символ веры» – не знал совсем. «Богородице Дево, радуйся» – вертелось что-то в памяти, но не складывалось. Сидел и зубрил, как студент перед экзаменом, – только вместо билетов по экономике были молитвы, от которых зависело, не выгонят ли меня из собора в следующее воскресенье.

Отдельная тема – когда именно креститься. Я составил себе шпаргалку: при возгласе «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» – креститься с поклоном. При «Аллилуия» – креститься. При чтении Евангелия – стоять, не креститься. При выносе Святых Даров – земной поклон. Если не уверен – делай как Анна. Анна – мой маяк в этом море обрядов.

Этикет. «Домострой» – единственная книга в доме, которая хоть как-то объясняла правила общения в купеческой среде, – оказался одновременно полезным и бесполезным: полезным, потому что описывал порядок визитов, приветствий и застольных правил, бесполезным – потому что был написан в шестнадцатом веке и с тех пор многое изменилось. Но основу я уловил: к равным – на «вы», по имени-отчеству; к старшим по чину – «ваше высокоблагородие» (для статских советников и выше), «ваше благородие» (для всех остальных чиновных); к духовенству – «батюшка» или «ваше преподобие»; к слугам – на «ты». Купеческий мир – отдельная иерархия: первая гильдия выше второй, возраст важнее капитала, и никогда – никогда – не отказывай от угощения у хозяина дома, иначе – оскорбление.

Карточки. Я составил двадцать три карточки – по одной на каждого человека, упомянутого в дневнике Стрешнева, в письмах и на визитках. Имя, отчество, род занятий, связь со Стрешневым, ключевые факты:

Гордеев Тарас Лукич – купец 1-й гильдии, пристани, трактиры, склады. Карты по средам. ОПАСЕН. Мельников Пётр Ильич – подрядчик. Человек Гордеева. ОТКАТЫ. Морозкин Савва Парфёнович – купец 2-й гильдии, бакалея. Старообрядец. Потенциальный союзник? Цукерман Аарон Моисеевич – ростовщик. ДОЛГ 8 000. Вебер Карл Иванович – земский врач. Визитка в стопке. Серафим – настоятель собора. Уважаемый.Кашин Иван Порфирьевич – исправник. Визитка.

И так далее. Двадцать три карточки. Двадцать три мины, на любую из которых я мог наступить в любой момент, если забуду имя, перепутаю отчество или не узнаю человека, которого Стрешнев знал двадцать лет.

Я спрятал карточки в потайной ящик – к остальным секретам – и перечитал ещё раз. Потом ещё. И ещё. Пока не запомнил наизусть.

Десятое марта. Вечер. Я сидел за столом, доучивая «Символ веры» – «верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…» – когда в дверь постучали.

– Папа, можно?

Анна. Я убрал молитвослов в ящик – быстро, но не панически.

– Входи, Аннушка.

Она вошла. Села в кресло у стены – не напротив, а чуть сбоку, так что я видел её в профиль: прямой нос, тёмные волосы, бледная кожа. Руки – сложены на коленях, пальцы переплетены. Поза человека, который собрался с духом.

– Папа, – сказала она, – мне нужно вам кое-что сказать.

– Слушаю.

Пауза. Она набрала воздуха – я видел, как дрогнули плечи, – и заговорила. Тихо, ровно, каждое слово – как камень, положенный в стену:

– Вы другой. Вы изменились. После той ночи – когда кричали во сне. Я слышала – я была за стеной. С тех пор… – она замолчала, подбирая слова, – с тех пор вы не тот. Вы бросили пить – мадеру, которую пили каждый вечер. Вы бросили курить – трубку, которую набивали после обеда. Вы извинились перед Колей – впервые в жизни. Вы подарили ему часы и сказали «прости». Вы ходите в управу к восьми утра – вы никогда не ходили раньше полудня. Вы ходите в нижний город пешком – вы раньше туда не заглядывали даже в дрожках. Вы сидите в управе допоздна. Вы изучаете бюджет.

Она перевела дыхание.

– Я не знаю, что произошло. Но мне кажется… – ещё одна пауза, и в ней – дрожь, едва заметная, – мне кажется, вы стали лучше.

Тишина. Свеча потрескивала. За окном – ветер, тёмный мартовский ветер, и где-то далеко – лай.

– И мне страшно, – сказала Анна. – Потому что я не понимаю, почему.

Я смотрел на неё – на эту девятнадцатилетнюю девушку, которая десять дней наблюдала за мной с точностью следователя и с чуткостью дочери, которая хочет верить и боится, – и я чувствовал то, чего не чувствовал с первого дня: не страх, не расчёт, не профессиональный азарт – а что-то тёплое, неудобное, мешающее дышать. Потому что эта девушка – не стейкхолдер, не кадровый ресурс, не пункт в моём досье. Она – человек, который десять дней смотрел, как её отец стал другим человеком, и единственное, что она придумала, – это прийти и сказать правду.

– Аннушка, – сказал я. И голос – чужой, хриплый, стрешневский – дрогнул, и я позволил ему дрогнуть, потому что в этот момент это было правильно. – Я не могу объяснить. Не сейчас. Может быть – не смогу никогда. Но я обещаю: я буду стараться. Для тебя. Для Николая. Для этого города. Я буду стараться быть… лучше.

Анна смотрела на меня – долго, не отрываясь, – и я не знал, что она видит. Отца, который изменился? Чужака, который притворяется? Сумасшедшего, который несёт околесицу? Я не знал. И она – тоже не знала. Но решение она приняла. Я видел, как оно созрело – медленно, в тёмных глазах, – и как она кивнула.

– Хорошо, папа, – сказала она. – Я буду ждать.

Встала. Пошла к двери. У двери – обернулась:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Аннушка.

Дверь закрылась. Шаги – по коридору, вверх по лестнице, к её комнате. Тишина.

Я сидел за столом – в кабинете чужого человека, при свече, с молитвословом в ящике и двадцатью тремя карточками в потайном отделении – и думал: десять дней. Десять дней назад я проснулся в чужом теле, в чужом городе, в чужом веке. Я не знал ни одного имени, ни одного лица, ни одной привычки того, в кого превратился. Я путал имена, не умел писать, не знал молитв, не узнавал собственных детей.

Десять дней – и дочь пришла сказать мне, что я стал лучше.

Это – хорошо.

Но «я буду ждать» – это не прощение. Это испытательный срок. Анна ждёт – и наблюдает. И если я оступлюсь – по-крупному, не по мелочи, – она не простит. Она из тех, кто не прощает.

Дочь покойной Елизаветы. Внучка Аграфены Тихоновны. Кровь, которая не прощает.

Я задул свечу. Лёг. Закрыл глаза.

Первые десять дней – выживание.

Следующие десять – работа.