Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Я заперся в кабинете и провёл следующие три часа так, как должен был провести первые три часа в этом мире: изучая человека, в которого я превратился.

Дневник – перечитал заново, от первой до последней записи. Теперь – не выхватывая имена, а систематически: кто, когда, в каком контексте, какие отношения. Письма – из ящика стола, из бюро в спальне, из шкатулки. Визитные карточки – стопка, перевязанная лентой: купцы, чиновники, два адвоката из губернского города, земский врач какой-то. Каждую карточку я откладывал, запоминал имя, отчество, род занятий.

Но главное – шкатулка Елизаветы.

Она стояла на комоде в спальне – не та, из которой я доставал ключи, а другая: маленькая, палисандровая, с медной застёжкой. Внутри – вещи покойной жены. Нитка жемчуга – простого, речного. Прядь тёмных волос, перевязанная шёлковой нитью. Засушенный цветок – фиалка, бледная. И – сложенный листок бумаги, ветхий на сгибах.

Я развернул.

Семейная записка – рукой Елизаветы, тем же аккуратным женским почерком, каким было написано имя на обороте портрета:

Павлуша и Лизонька – венчание 12 октября 1860 г., Преображенский собор

Аннушка родилась 8 сентября 1861 г., крещена 15 сентября

Коленька родился 3 марта 1865 г., крещён 10 марта

Павлуша именинник – 29 июня (день Петра и Павла)

Я держал этот листок и смотрел на него, и буквы плыли, и не от того, что я плохо видел – дальнозоркость Стрешнева, нужны очки для чтения, – а от того, что эта женщина записала самое важное в своей жизни на одном листке: мужа, детей, даты. И умерла в тридцать восемь лет от чахотки. И листок остался.

Третьего марта тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Коленька. Николай. Шестнадцать лет.

А я утром спросил: «Среда?»

Я переписал всё с листка на отдельную карточку – карандашом, корявым своим почерком, – и спрятал карточку в карман сюртука. Потом вернул записку в шкатулку. Потом достал дневник и прошёлся по всем записям, выискивая любое упоминание дней рождения, именин, памятных дат. Нашёл: «29 июня – именины» (одна запись за три года – Стрешнев отмечал свои именины). «8 сентября – Аннушка, 18 лет» (одна строчка, без подробностей). Дня рождения Николая в дневнике не было ни разу.

Это могло означать одно из двух: либо Стрешнев не считал нужным записывать, либо он забывал каждый год. Судя по реакции Анны – «как каждый год, как всегда» – второе. Стрешнев забывал день рождения сына. Регулярно. И Николай к этому привык, но привыкнуть к такому – не значит простить.

Я сидел за столом и составлял досье – на самого себя. Вернее, на Стрешнева:

Имя: Павел Андреевич Стрешнев. Род. 14 июня 1838 г. Жена: Елизавета Семёновна, урожд. Хлудова. 1841–1879. Чахотка. Брак с 1860. Дочь: Анна. 8 сентября 1861. 19 лет. Называть – «Аннушка». Сын: Николай. 3 марта 1865. 16 лет сегодня. Не ест грибы. Учится в гимназии. Тёща: Аграфена Тихоновна Хлудова. Вдова. Именины: 29 июня. Привычки: мадера (не водка), трубка, карты по средам у Гордеева, церковь по воскресеньям, в управу – к полудню. Обращение к слугам: на «ты». Обращение к равным: на «вы». Чай: из чашки с блюдца. Не из стакана.

Это было жалкое начало. Но это было начало.

Потом я встал и пошёл искать подарок.

Логика была такая: Стрешнев мог забыть день рождения – он, судя по всему, забывал регулярно, – но мог и подготовить подарок заранее, на автомате, как делают люди, которые помнят телом, а не головой. Я обыскал бюро в спальне – верхний ящик, нижний, средний, – и в среднем, завёрнутые в бархатную тряпицу, нашёл часы. Карманные, золотые, на цепочке, с гравировкой на задней крышке: вензель «НС» – Николай Стрешнев. Заказные. Дорогие – на вид рублей семьдесят, может, сто. Стрешнев купил их заранее – когда-то, в здравом уме и твёрдой памяти, – и положил в бюро, и, вероятно, забыл, что положил, потому что рядом лежала записка: «Коле к 3 марта», и записка пожелтела.

Записка была прошлогодняя. Стрешнев забыл и в прошлом году. Но часы – остались.

Я взял часы. Вышел из кабинета. Поднялся на второй этаж – к двери Николая. Постучал.

Тишина.

– Николай, – сказал я. – Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом – шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. Лицо мальчишки – красные глаза, упрямый подбородок, рыжие вихры надо лбом. Он не плакал – но плакал, недавно, и старался это скрыть. Шестнадцать лет. Подросток, который хочет, чтобы отец помнил о нём, и который каждый год убеждается, что отец не помнит.

– Николай, – сказал я, и голос у меня – у Стрешнева, у этого чужого баса – дрогнул, потому что я смотрел на этого мальчика и видел не чужого подростка, а человека, которого подвели. – Прости. Я нездоров последние дни. Голова… сам не свой. Но это – не оправдание. Забыть день рождения сына – недопустимо. И я прошу прощения.

Николай смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Удивление – да. Недоверие – да. Но ещё что-то. Потом я понял: он ждал этих слов всю жизнь. Не подарка. Слов. Потому что Стрешнев – настоящий Стрешнев – никогда не извинялся. Никогда. Ни перед кем. Это было записано в его характере так же прочно, как рыжая борода на его лице: купец первой гильдии, городской голова, – и извиняться? Перед кем? Перед мальчишкой?

А я – извинился. И этим сломал что-то в системе координат этого дома.

– С днём рождения, – сказал я и протянул часы. – Это тебе.

Николай посмотрел на часы. На золотую крышку. На вензель «НС». Взял – медленно, как берут вещь, которая может исчезнуть.

– Спасибо, – сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

– Шестнадцать лет, – сказал я. – Серьёзный возраст.

Молчание. Потом Николай сделал что-то, чего я не ожидал: он поднял глаза – карие, материнские, – и сказал:

– Папа, с вами точно всё в порядке?

– Нет, – сказал я. – Не совсем. Но будет. Обещаю.

Он кивнул. Закрыл дверь. Я стоял в коридоре с пустыми руками и думал о том, что через стену – или через две стены, или через весь этот дом – Анна слышала каждое слово, и наверняка прямо сейчас вносит это в свой внутренний список: «отец извинился, отец подарил часы, отец сказал 'с вами точно всё в порядке?„, отец ответил 'нет“».

Она не пропустит. Она не пропускает ничего.

Я вернулся в кабинет. Сел. Посмотрел на досье, которое начал составлять. Добавил строчку:

Николай: любит, когда к нему относятся как к взрослому. Ждёт уважения, а не подарков.

Потом подумал и добавил ещё:

Анна: слышит через стены.

Вечером я сидел за столом с дневником и свечой и подводил итоги второго и третьего дня.

Царь мёртв. Новый царь – Александр III – на престоле. Через несколько недель начнутся аресты, циркуляры, ужесточение. Вся либеральная повестка – земства, суды, университеты – пойдёт под нож. Лорис-Меликов, последний реформатор при прежнем дворе, через месяц подаст в отставку, и её примут, и на его место придёт Игнатьев, а потом Толстой, и Победоносцев будет нашёптывать на ухо молодому императору, что Россия погибнет от свободы. Я знал это наизусть – весь график, всю хронологию, все имена.

Мне предстояло жить в этой хронологии.

Но прежде чем жить в ней – мне нужно было научиться жить в этом доме. Три дня – и уже три серьёзных прокола: чай из стакана, «Аня» вместо «Аннушки», грибы Николая, забытый день рождения. Четыре, если считать запонки. Пять – если считать неумение креститься вовремя. Анна ведёт счёт. Прохор ведёт счёт. Глафира – не ведёт, но передаёт информацию тем, кто ведёт.

Мне нужно было перестать допускать ошибки. А для этого – перестать быть Ракитиным и стать Стрешневым. Не формально – не подписями и не запонками, – а по-настоящему: знать каждую привычку, каждое лицо, каждую историю, которую знал настоящий Стрешнев. Выучить молитвы. Освоить перо. Запомнить, кто что ест, кто кого любит, кто кому должен.

Это была задача на месяцы. А у меня было – я чувствовал – дни. Потому что Анна считала. И рано или поздно её список станет достаточно длинным, чтобы она задала вопрос, на который у меня не будет ответа.

Я погасил свечу. За окном – тишина, темнота, далёкий лай. Где-то в городе – в домах, в трактирах, в казармах – люди говорили о мёртвом царе и о том, что будет. А я лежал в чужой кровати, в чужом теле, в чужой жизни – и знал, что будет. Знал на сто сорок лет вперёд. И от этого знания было не легче, а тяжелее – потому что знание без возможности действовать – это не сила, а пытка.

Впрочем, возможность действовать у меня была. Маленькая. Уездная. На двадцать пять тысяч человек и три тысячи рублей свободных средств.

Но – была.

Глава 4

Четвёртый день. Хватит прятаться.

Три дня я просидел в доме – изучал дневник, тренировал почерк, учил молитвы и привыкал к телу, которое с каждым утром слушалось всё лучше, но всё ещё было чужим, как костюм с чужого плеча. Три дня – и за эти три дня я узнал о Стрешневе достаточно, чтобы не путать имена детей, и недостаточно, чтобы не бояться выхода в свет. Но дальше тянуть было нельзя: городской голова, который четвёртый день не появляется в управе – тем более после убийства царя, когда весь город в трауре и ждёт от власти хотя бы видимости контроля, – это не странность, а повод для разговоров. А разговоры – последнее, что мне нужно.

Одевался я по-парадному – Прохор достал из шкафа то, что он назвал «присутственным сюртуком»: чёрный, суконный, строже повседневного, с тёмным жилетом и свежей сорочкой. Запонки я застегнул сам – пятая попытка за четыре дня, и наконец получилось с первого раза. Прохор одобрительно крякнул. Маленькая победа.

Ерофей ждал у крыльца с дрожками – как ждал, видимо, каждое утро, терпеливо, молча, в своём армяке и картузе.

– В управу, – сказал я.

Ерофей не удивился – это, в отличие от «прогулки по городу», было нормально. Мы поехали.

Городская управа Бережанска – она же ратуша, как её по старинке называли горожане – стояла на Соборной площади, в тридцати саженях от Преображенского собора. Я видел её вчера из дрожек: двухэтажное каменное здание с фасадом, который когда-то был жёлтым, а теперь стал цвета грязного песка, с облупившейся штукатуркой и трещиной, идущей от окна второго этажа до цоколя. Трещину заделали – серым, не в тон, – и заделка уже сама трескалась. Крыльцо – три каменные ступени, средняя выщерблена. Над входом – герб города: что-то с рекой и ладьёй, стёршееся до неразличимости.

Я поднялся по ступеням. Крыльцо скрипнуло – каменное крыльцо скрипнуть не может, значит, скрипнула деревянная площадка перед дверью. Дверь – тяжёлая, дубовая, с медной ручкой, позеленевшей от времени.

Внутри пахло чернилами, плесенью и сушёными яблоками. Последний запах я тогда не идентифицировал – потом выяснил, что это Сычёв, который жевал сушёные яблоки непрерывно, как жвачку, и этот запах пропитал всё здание насквозь, от коридора до чердака.

Коридор: узкий, с низким потолком, побелённый известью, которая кое-где отставала хлопьями. Справа – дверь с табличкой «Канцелярия». Слева – лестница на второй этаж. Прямо – дверь в кабинет городского головы, и на ней – медная табличка: «Голова города Бережанска П. А. Стрешневъ».

Я заглянул в канцелярию. Три конторки – высокие, стоячие, из тёмного дерева, – и за каждой – писарь. Три человека, скребущие перьями по бумаге, с чернильными пятнами на пальцах и одинаковым выражением лица, которое я хорошо знал по нижнеярской администрации: «Мы здесь сидим, мы здесь пишем, и будем сидеть и писать при любой власти, потому что без нас ни один документ не будет оформлен, а без документов ничего не существует». Все трое подняли головы, увидели меня – и встали. Поклонились. Я кивнул и прошёл дальше.

Кабинет городского головы оказался комнатой примерно четыре на пять метров, с одним окном, выходящим на площадь. Стол – массивный, похожий на домашний, но побольше, – с зелёным сукном, чернильницей, стопкой бумаг. Портрет Александра II на стене – в траурной ленте, повешенной наскоро, криво. Шкаф с папками. Два стула для посетителей. И – карта. На стене, за стеклом, в деревянной раме: «Планъ уѣзднаго города Бережанска. 1863 годъ». Карта была старая, выцветшая, но читаемая – верхний город на холме, нижний город у реки, овраг между ними, пристань, слободки. Я уставился на неё и мысленно наложил то, что видел вчера из дрожек. Сошлось. Город за восемнадцать лет не вырос – или вырос так мало, что карта шестьдесят третьего года оставалась актуальной.

И тут в дверях появился Сычёв.

Первое впечатление: маленький. Не просто невысокий – а именно маленький, как человек, который всю жизнь старался занимать как можно меньше места. Сутулый, лысеющий – остатки волос зачёсаны через макушку, как перекладина буквы «Г». Жиденькие бакенбарды – рыжеватые, редкие, как бы извиняющиеся за своё существование. Вицмундир – тёмно-зелёный, потёртый на локтях и воротнике, но чистый и аккуратно застёгнутый. Пенсне – на тонком носу, стёкла толстые, за ними – глаза, маленькие и внимательные, как у мыши, которая выглядывает из норы и оценивает обстановку.

И он жевал. Что-то мелкое, сухое – я потом увидел, что в кармане вицмундира у него лежал мешочек с сушёными яблоками, и он их грыз машинально, как другие грызут ногти.

– Павел Андреевич! – Голос у Сычёва был тоненький, осторожный, с тем уважительным «-с» на конце, который чиновники николаевской закалки прилепляли к каждой фразе, как почтовую марку. – Вы нынче к восьмому часу? Ничего не случилось-с?

Не «доброе утро». Не «рад видеть». А – «ничего не случилось». Потому что городской голова Стрешнев в управу к восьми утра не приходил. Никогда. Стрешнев приходил к полудню – и то не каждый день. Стрешнев подписывал что нужно, пил чай с баранками, обсуждал с Сычёвым текучку и уезжал к обеду. А тут – восемь утра, парадный сюртук и решительное выражение лица. Для Сычёва это было примерно то же, что для секретарши Лидочки в Нижнеярске – если бы мэр Геннадий Палыч пришёл на работу к шести и попросил годовой отчёт.

– Решил навести порядок, Фёдор Игнатьич, – сказал я. – Покажите мне текущие дела.

Сычёв моргнул. Пенсне съехало. Он поправил его и моргнул ещё раз.

– Текущие дела-с?

– Текущие дела. Бюджет. Доходы, расходы. Подряды. Всё, что у нас есть по городскому хозяйству.

Сычёв смотрел на меня секунды три – и за эти три секунды я видел, как в его голове, за пенсне и сушёными яблоками, работает механизм, отточенный двенадцатью годами выживания в канцелярии: он оценивал ситуацию. Новый Стрешнев. Что-то изменилось. Что именно – непонятно. Опасно? Неизвестно. Вывод: выполнять, наблюдать, не высовываться.

– Как прикажете, Павел Андреевич-с. Сию минуту.

Он исчез и через десять минут вернулся с тремя папками – толстыми, перевязанными тесёмками, с надписями: «Роспись доходовъ», «Роспись расходовъ», «Подряды и обязательства».

Я развязал первую.

Бюджет города Бережанска на тысяча восемьсот восемьдесят первый год. Роспись доходов:

Сборы с торговых заведений – 14 200 ₽ Сборы с трактирных заведений – 6 800 ₽ Оценочный сбор с недвижимых имуществ – 9 400 ₽ Доходы с городских имуществ (аренда лавок, земель) – 4 600 ₽ Пошлины и мелочные сборы – 3 200 ₽ Пособие из губернского земства – 2 000 ₽ Прочие – 1 800 ₽

ИТОГО: 42 000 ₽

Расходы:

Содержание городского управления (жалование головы, членов управы, секретаря, писарей, служителей) – 8 200 ₽ Содержание полицейской части (городовые, квартальные) – 7 400 ₽ Содержание и ремонт городских зданий – 4 800 ₽ Содержание мостов, дорог, набережных – 3 200 ₽ Благотворительность (пособия, богадельня) – 2 600 ₽ Освещение города (фонари, масло) – 1 800 ₽ Содержание пожарной части – 3 400 ₽ Расходы по воинской повинности (квартирование) – 2 800 ₽ Городские сады и бульвары – 600 ₽ Прочие расходы – 4 200 ₽

ИТОГО: 39 000 ₽

СВОБОДНЫЙ ОСТАТОК: 3 000 ₽

Три тысячи рублей. На весь город. На все непредвиденные расходы, на все чрезвычайные ситуации, на всё, что может случиться с двадцатью пятью тысячами человек в течение года. Три. Тысячи.

В Нижнеярске резервный фонд составлял двести миллионов рублей, и этого вечно не хватало. А тут – три тысячи. Это зарплата двенадцати рабочих за год. Это десять коров. Это сто пудов муки. Это – ничего.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, не поднимая глаз от папки, – три тысячи свободных. На весь город. Это… нормально?

Сычёв пожевал яблоко. Поправил пенсне.

– Ну-с, обычное дело, Павел Андреевич. Не хуже других уездов-с. В Сызрани, сказывают, и того менее. А в Ставрополе Самарском – так и вовсе с дефицитом сидят.

Обычное дело. Конечно. Обычное дело – когда весь городской бюджет меньше стоимости одной приличной квартиры в Москве двадцать первого века. Обычное дело – когда на освещение города тратится тысяча восемьсот рублей, и на эти деньги нужно заправить маслом фонари, которых в городе – я потом посчитаю – сорок два, и половина из них не горит.

Я закрыл папку. Открыл вторую – «Подряды». Полистал. Мельников. Снова Мельников. Мельников на мощении, Мельников на ремонте, Мельников на поставке щебня. Единственный подрядчик на все городские работы. Монополия.

Закрыл. Открыл третью. Там было интереснее – или, вернее, печальнее: перечень городского имущества, зданий, сооружений. Ратуша – «требует ремонта фасада». Мост через Лесной овраг – «состояние удовлетворительное» (интересно, кто оценивал). Пожарная каланча – «требует осмотра». Колодцы – «четырнадцать, городские, из них действующих – двенадцать». Дамба нижнего города – одна строчка: «деревянная, без замечаний».

Без замечаний. Я вчера – позавчера – видел эту дамбу из дрожек, точнее, видел то место, где она должна быть: полоска потемневших брёвен вдоль берега, в подтёках и разводах, с торчащими из снега кольями. «Без замечаний» – это значит: никто не проверял.

Записываем. Отдельной строкой. С восклицательным знаком.

После обеда – который я пропустил, потому что вошёл в тот режим, который в Нижнеярске коллеги называли «Ракитин зарылся», а Марина, пока была женой, называла менее печатно, – я попросил Сычёва объяснить мне структуру городского управления.

Формально я это знал – из книг, из монографий, из «Городового положения» 1870 года, которое я мог бы процитировать кусками. Но одно дело – знать систему в теории, и совсем другое – видеть её в лицах.

Сычёв объяснял охотно – он был из тех людей, которые расцветают, когда их спрашивают о том, в чём они разбираются, и которые чахнут, когда их не спрашивают ни о чём. Двенадцать лет его не спрашивали – Стрешнев приходил к полудню, подписывал, уезжал. А тут – человек, который задаёт вопросы. Для Сычёва это было как дождь в пустыне.

Итак. Городская дума – тридцать гласных, избираемых на четыре года городскими обывателями с имущественным цензом. Собирается четыре раза в год – или по экстренному созыву городского головы. Из тридцати гласных – двадцать два купца (включая Гордеева, разумеется, и Морозкина, и ещё двадцать, чьи имена Сычёв перечислил, и я запомнил четыре, а остальные записал бы, если бы умел писать быстро), пять мещан, два дворянина (оба – мелкопоместные, живут в уезде, на заседания приезжают через раз) и один разночинец – аптекарь Лозинский.

Городская управа – исполнительный орган: городской голова (я), два члена управы и секретарь. Члены управы: купец Рыбин Захар Степаныч – шестьдесят два года, торговец мукой, глухой на левое ухо, на заседаниях засыпал с регулярностью часового механизма. И мещанин Тёркин Иван Фомич – сорок четыре года, владелец свечной мастерской, человек настолько безотказный, что голосовал «за» по любому вопросу, включая, вероятно, собственную казнь. Сычёв описывал их с тем тактичным ядом, который отличает хороших канцеляристов: ни одного прямого оскорбления, но после его описания оба выглядели примерно так же полезно, как мёртвый принтер.

Секретарь – сам Сычёв. Единственный профессионал во всей конструкции. Двенадцать лет, каждая бумага, каждая цифра, каждый долг и каждая обида – всё у него в голове и в папках. Незаменимый человек. И он это знал. И я это знал. И он знал, что я это знаю, – по тому, как я смотрел на папки и как слушал.

В подчинении управы: два чиновника торговой полиции (следят за весами и мерами на базаре), базарный смотритель (собирает плату за торговые места), смотритель городских зданий (один человек на все здания – теоретически), фонарщик (один – на сорок два фонаря). Итого – одиннадцать человек. Городской голова, два члена управы, секретарь, три писаря, два торговых полицейских, смотритель, фонарщик. Одиннадцать.

В муниципалитете Нижнеярска работало четыреста двенадцать человек. У нас были отделы: ЖКХ, благоустройства, транспорта, архитектуры, финансов, образования, культуры, земельных отношений, – и в каждом отделе сидели люди с высшим образованием, с компьютерами, с электронным документооборотом, и всё равно не справлялись.

А тут – одиннадцать. На двадцать пять тысяч населения. Одиннадцать человек, из которых двое спят на заседаниях, один жуёт яблоки, трое скребут перьями и один зажигает фонари. Которые не горят.

Я сидел за столом городского головы и чувствовал – одновременно – ужас и азарт. Ужас – потому что масштаб задачи был чудовищным. Азарт – потому что масштаб задачи был чудовищным. Это было как получить стартап с нулевым бюджетом, нулевой командой и двадцатью пятью тысячами пользователей, которые не знали, что они пользователи. Невозможно. Восхитительно. Совершенно безнадёжно – и именно поэтому интересно.

Сычёв ушёл в шесть вечера. Писари ушли в пять. Я остался.

Впервые в истории Павла Андреевича Стрешнева городской голова сидел в управе после заката. Прохор – я послал за ним Ерофея с запиской, корявой, едва читаемой, но Ерофей передал устно, – прислал ужин: расстегаи (снова), чай в жестяном чайнике. Я ел за рабочим столом, листая папки, и чувствовал себя как дома – не как в доме Стрешнева, а как в кабинете в администрации Нижнеярска, где я тоже ужинал расстегаями из буфета, только с курицей, а не с визигой, и чай был из пакетика, а не из чайника.

Карта города. Я встал и подошёл к ней – к этому выцветшему плану шестьдесят третьего года – и начал изучать. Верхний город – компактный, на холме: Соборная площадь, Торговая улица, Дворянская, Гимназическая. Нижний город – растянутый вдоль реки: слободки, пристань, базар. Между ними – Лесной овраг с мостом. Дамба – обозначена пунктиром вдоль берега, от пристани до Рыбацкой слободки. Протяжённость – на глаз – двести, может, двести пятьдесят сажен.

Дверь скрипнула.

– Павел Андреевич-с? – Сычёв стоял в дверях. В руке – картуз. Он ушёл полчаса назад, но вернулся. Выражение лица – то самое, мышиное, выглядывающее из норы.

– Забыли что-то, Фёдор Игнатьич?

– Портмоне-с, – сказал Сычёв. – На конторке оставил-с.

Он не забыл портмоне. Портмоне – предлог. Он вернулся проверить, что делает городской голова в управе после шести вечера, потому что городской голова в управе после шести вечера – это событие, сопоставимое по масштабу с появлением кометы. Сычёв хотел посмотреть – и я его понимал. Я бы тоже вернулся.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, не отрывая глаз от карты, – а где у нас план дамбы нижнего города?

Сычёв подошёл ближе. Пенсне блеснуло в свете свечи.

– Какой план, Павел Андреевич? Дамба – она и есть дамба. Двадцать лет стоит-с.

– Двадцать лет, – повторил я. – А когда последний раз чинили?

Пауза. Сычёв пожевал – машинально, хотя яблока во рту не было.

– Ремонт производился… – он задумался, – … при прежнем голове-с. Лет семь тому. Или поболее.

Лет семь тому. Или поболее. Деревянная дамба, двадцать лет, последний ремонт – неизвестно когда. И через месяц – ледоход. И паводок.

– Фёдор Игнатьич, – сказал я, – мне нужен осмотр этой дамбы. Состояние брёвен, высота, длина, слабые места. Есть у нас человек, который может это сделать?

– Десятник Потапов-с, – сказал Сычёв, – городской строитель. Он за все сооружения отвечает-с.

– Пусть осмотрит. Завтра. И доложит мне.

Сычёв молчал. Он смотрел на меня – и я видел, как в его глазах, за пенсне и за двенадцатью годами осторожности, что-то сдвигается. Не доверие – рано. Не симпатия – не его стиль. Но – интерес. Городской голова, который приходит к восьми, сидит до темноты, изучает бюджет и спрашивает про дамбу, – это было не то, к чему Сычёв привык. И он пока не знал, хорошо это или плохо.

– Как прикажете, Павел Андреевич-с, – сказал он. И ушёл. На этот раз – по-настоящему.

Пятого марта – заседание городской управы. Четверг, десять утра, второй этаж ратуши.

Зал заседаний – комната побольше моего кабинета, с длинным столом, покрытым зелёным сукном (они тут всё покрывают зелёным сукном, как будто других цветов не существует), с портретом Александра III на стене – уже нового, только что повешенного взамен отцовского, ещё без траурной ленты, потому что ленту забыли, – и с четырьмя стульями, из которых два были заняты.

Купец Рыбин Захар Степаныч – грузный старик, шестьдесят два года, в потёртом сюртуке, с бородой лопатой и глазами, которые начали закрываться примерно через три минуты после начала заседания. Он сел, крякнул, сложил руки на животе и приготовился ко сну – с тем профессионализмом, который вырабатывается годами практики.

Мещанин Тёркин Иван Фомич – худой, подвижный, с бегающими глазами и привычкой кивать. Он кивал уже сейчас – ещё до того, как я что-либо сказал, – профилактически, на всякий случай, как собака, которая виляет хвостом при виде любого человека, не зная, даст ли тот кусок или пнёт.

Сычёв – за отдельным столиком, с протоколом, с пером, с чернильницей. Готов.

– Господа, – сказал я, и Рыбин на секунду открыл глаза, – повестка.

Повестка. Сычёв зачитал:

Первое: о выделении тринадцати рублей на ремонт забора вокруг городского сада.

Второе: о жалобе мещанина Скворцова на мещанина Козодоева по поводу курицы, перелетевшей через забор и склевавшей посев.

Третье: о прошении вдовы Маркеловой о назначении единовременного пособия в размере пяти рублей на погребение мужа.

Забор. Курица. Пособие. А до паводка – месяц.

Я слушал и думал о том, что в Нижнеярске на первом совещании у нового мэра обсуждали генплан, транспортную реформу и строительство ледового дворца – и это тоже была ерунда, но ерунда масштабная, на миллиарды. А тут – тринадцать рублей на забор и курица.

– По первому вопросу – одобрить, – сказал я. – Тринадцать рублей из статьи содержания городских садов. По второму – направить жалобу в полицейскую часть для разбирательства. По третьему – выделить. Пять рублей.

Рыбин кивнул – не просыпаясь. Тёркин кивнул – не задумываясь. Сычёв записал. Три вопроса – три минуты. Демократия в действии.

– А теперь, – сказал я, и в голосе моём – в голосе Стрешнева – появилось что-то, чего Сычёв, вероятно, не слышал от городского головы за все двенадцать лет: интонация человека, который собирается дать поручение и ожидает его исполнения, – Фёдор Игнатьич, мне нужна справка. О состоянии всех городских сооружений. Мостов, дамб, колодцев, зданий. Всех. С указанием года постройки, года последнего ремонта и текущего состояния. К понедельнику.

Сычёв поднял перо. Пенсне съехало.

– К… понедельнику-с? – Голос у него был такой, как будто я попросил его к понедельнику построить водопровод.

– К понедельнику, – подтвердил я. – Девятого марта. Четыре дня.

– Павел Андреевич, – сказал Сычёв осторожно, как говорят люди, которые хотят возразить, но не уверены, можно ли, – ведомость по всем сооружениям – это… Позвольте заметить, это объём работы немалый-с. Потапов один-с, а сооружений – сорок с лишком. Колодцы, мосты, здания, ограды…

– Тогда пусть начнёт с самого важного, – сказал я. – Дамба. Мосты. Колодцы. Остальное – к следующему понедельнику. Но дамба – к этому.

Сычёв посмотрел на Рыбина – Рыбин спал. Посмотрел на Тёркина – Тёркин кивнул, автоматически. Посмотрел на меня.

– Будет исполнено, Павел Андреевич-с.

Я встал. Заседание окончено. Рыбин проснулся от скрипа стула, посмотрел вокруг мутными глазами и изрёк:

– Всё порешили? Ну и славно.

Тёркин кивнул.

Я вышел из зала – и в коридоре, у лестницы, остановился. Оглянулся. Через закрытую дверь было слышно, как Сычёв что-то говорил – тихо, быстро, взволнованно. Я не разобрал слов, но тон разобрал. Это был тон человека, который двенадцать лет жил при одном городском голове, знал его наизусть – и вдруг увидел другого.

Хорошо это или плохо – Сычёв пока не решил.

Я – тоже.

Но одно я знал точно: к понедельнику у меня будет справка по дамбе. А через месяц – паводок. И между этими двумя точками – окно, в которое я должен успеть протолкнуть хотя бы минимальные работы. Потому что если дамба не выдержит – нижний город затопит. А если нижний город затопит – двадцать пять тысяч человек узнают, что городской голова знал, и не сделал ничего.

Вот этого – я допустить не мог. Не потому что я хороший человек. А потому что я чиновник, и если есть одна вещь, которой меня научили тринадцать лет в администрации Нижнеярска, – это то, что ответственность за катастрофу, которую можно было предотвратить, всегда падает на того, кто подписал бумагу. Или не подписал – когда должен был.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки.

– Домой, – сказал я.

И подумал: нет. Не домой. В бой.