Текст книги "Городской голова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Ерофей остался с дрожками. Я поднялся по внешней лестнице – деревянной, крепкой, – на второй этаж. Постучал.

Открыл сам Морозкин. Без приказчика, без слуги. В простой льняной рубахе, в домашних штанах, босиком. Как будто только что встал от стола – видимо, ужинал. Удивился:

– Павел Андреевич? Так поздно?

– Простите, Савва Парфёнович. Я не занимал бы ваше вечернее время, если бы не срочность. Могу я зайти на полчаса?

– Конечно. Проходите.

Он впустил меня. Внутри – передняя, небольшая, со шкафом для верхней одежды, за ней – гостиная. В гостиной – длинный стол, за которым сидела его семья: жена Устинья Прокопьевна (я увидел её впервые – молодая ещё, лет тридцати, в тёмном платье, с платком, повязанным строго по-старообрядчески, лицо – спокойное, с тем же старообрядческим спокойствием, что и у мужа), четверо детей (мальчик лет восьми, девочка лет шести, девочка лет четырёх, и совсем маленький мальчик, которому было года два, сидевший на коленях у матери). На столе – ужин: хлеб, масло, творог, молоко, каша. Всё просто. Всё – чисто. Лампада горит перед иконой в углу – двухперстной, старообрядческой.

При моём появлении дети замолчали. Жена – поклонилась, но без приниженности. Морозкин:

– Устюша, это – Павел Андреевич, голова. Ко мне по срочному делу. Мы в кабинет пройдём.

– Кушать гостю – чай, медок? – тихо спросила Устинья Прокопьевна.

– Спасибо, – сказал я, – не откажусь от чая.

– Сейчас принесу.

Мы с Морозкиным прошли в его кабинет – маленькую комнату в углу второго этажа, с письменным столом, книжным шкафом (книги – в основном бухгалтерские книги и молитвенные, но были и светские: я заметил «Городовое положение», справочник по торговле, что-то по сельскому хозяйству), с двумя стульями у стола. Он закрыл дверь.

– Садитесь, Павел Андреевич. Что случилось?

Я сел. Подумал – как начать. Потом – сказал прямо:

– Савва Парфёнович, я только что от Гордеева.

Морозкин посмотрел на меня. В голубых пронзительных глазах – быстрая работа мысли. Он сразу понял, что значит «только что от Гордеева» после всего, что происходило последние две недели.

– Серьёзный разговор?

– Самый серьёзный, какой у меня был в Бережанске. Он угрожал мне бумагами, которые получил от Мельникова. Я – угрожал ему бумагами, которые… которые у меня есть. Частично. Частично блеф. Но блеф сработал. Мы – заключили перемирие. До лета будущего года. Гарантированное. Как-нибудь и на каких-то условиях.

Морозкин кивнул. Медленно. Серьёзно.

– Вы его одолели, Павел Андреевич?

– Не одолел. Нейтрализовал. Это – другое. Одолеть Гордеева в Бережанске – невозможно: у него слишком много ресурсов, связей, людей. Нейтрализовать – можно. Я – нейтрализовал. На год. Этот год – моё время. Время, чтобы построить. И чтобы подготовиться к следующему раунду.

– Подготовиться – как?

– Через то, о чём я хочу с вами говорить. И об этом – уже давно.

Устинья Прокопьевна постучала в дверь, внесла поднос – самовар маленький, два стакана, мёд в деревянной чашке, сухари. Поставила на стол – бесшумно, – и так же бесшумно вышла. Дверь закрылась.

Я отхлебнул чая. Горячий, крепкий, с мёдом. Потом – посмотрел на Морозкина и сказал то, ради чего приехал:

– Савва Парфёнович, мне нужен союзник. Настоящий. Не на день и не на случай – на годы. Я собираюсь изменить этот город. Всерьёз. Не косметически. Не «немного улучшить». А – основательно: новая инфраструктура, новые институты, новая экономика. Я понимаю, что звучит нескромно. Но я это говорю честно. И я – не смогу один. Никто – не смог бы один. Мне нужен человек, который будет со мной не на словах, а на делах. И – на риске.

Морозкин слушал. Молча. Без эмоций. Только голубые глаза – внимательные, немигающие – смотрели мне прямо в лицо.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю – кирпичный завод. На паях. Пятьдесят на пятьдесят. Я – вношу организацию, переговоры с казной, аренду земли, подбор инженера, маркетинг (то есть – договорённости о сбыте). Вы – вносите капитал. Двадцать тысяч рублей. Я – добавлю остальные пять-десять, из своих или из занятых под проект. Завод – первое крупное промышленное предприятие в Бережанске. Печь Гофмана, немецкая технология, окупаемость – два-три года, после – чистая прибыль примерно по шесть тысяч в год каждому из нас. И это – только начало. Если завод пойдёт – я уже знаю, что дальше. Дальше – стекольное производство. Дальше – механические мастерские. Бережанск может стать – за десять-пятнадцать лет – не уездным захолустьем, а – промышленным центром волжского края. Это не мечта. Это – расчёт.

Морозкин молчал. Я видел, как за его глазами идёт та же самая работа, что и у Сычёва, у Вебера, у Краснова, – только у Морозкина эта работа была самой трудной, потому что у него на весах была самая большая ставка: двадцать тысяч рублей. Не имя. Не репутация. Не должность. Деньги. Настоящие, заработанные, накопленные за годы купеческого труда.

– Вы хотите, чтобы я вложил двадцать тысяч в ваш проект, – сказал он медленно, – в проект, который ещё не существует. В котором нет ни инженера, ни печи, ни рабочих. Только – глина в Глинках, о которой все знают, и ваша идея, которая, простите, звучит убедительно, но – это всё-таки идея, а не работающий завод.

– Да.

– И что вам нужно от меня, кроме денег?

Я подумал. Сказал то, что было самой сутью:

– Мне нужно ваше слово. Что вы – со мной. Не на этот проект, а – в целом. Как партнёр. Как соратник. Как человек, который, если со мной что-то случится, – достроит завод без меня. Как тот, кто будет стоять рядом в думе, когда начнутся следующие схватки с Гордеевым. Как тот, к кому я могу прийти в одиннадцать вечера без записки и сказать «мне нужна помощь» – и получить её.

Морозкин смотрел на меня долго. Очень долго. Наверное – полторы минуты, которые для меня тянулись как полчаса. Потом – сказал тихо:

– Слово – дороже денег, Павел Андреевич.

– Я знаю. Поэтому и прошу. Деньги – можно занять. Слово – нельзя.

Он помолчал ещё. Потом – встал. Подошёл к окну. Посмотрел в темнеющее небо над Бережанском. Потом – обернулся ко мне.

– Павел Андреевич, я – старообрядец поморского согласия. Мы дорожим словом больше, чем люди других толков. Для нас слово – это то, что связывает человека и с общиной, и с Богом. Поэтому я – не могу дать слово быстро. Мне нужно подумать. Посоветоваться – не с людьми, нет, у меня среди людей совета нет: в Бережанске нет никого, кто бы мог мне дать совет по такому делу. С собой. Со своей совестью. Со своей верой. С памятью об отце и деде, которые тоже торговали, но никогда не вступали в такие крупные партнёрства – они всегда держались сами по себе, и именно поэтому наша семья до сих пор существует.

Я кивнул. Я не собирался торопить.

– Сколько вам нужно времени?

– Три дня. Я дам ответ через три дня. Приходите – или я приду. Договорились?

– Договорились.

– И, Павел Андреевич – знайте. Я уважаю вас больше, чем любого человека, которого встретил за последние десять лет. Я видел, как вы работаете. Я видел ваш паводок. Я видел, как вы разговариваете с людьми – и с купцами, и с крестьянами, и со мной. Я видел, что вы – честный и – редкость ещё большая – что вы думаете не только о своей пользе. Это – уже очень многое. Но – три дня. Мне нужно понять – я готов это делать не как торговец, а как соратник. Это – разные вещи.

– Понимаю, Савва Парфёнович.

– Тогда – до пятницы.

Мы пожали руки. Его рукопожатие – было твёрдое, честное, но в нём была та особая старообрядческая сдержанность, которая говорила: «Я не дал слово, пока не дал». Он проводил меня до двери. У двери – ещё раз посмотрел на меня и сказал:

– Павел Андреевич, я – вам верю. Уже сейчас. То, что я думаю три дня, – это не потому, что я вам не верю. Это потому, что я хочу дать слово на всю жизнь. А такое слово – не даётся за час разговора.

– Я понимаю.

Я вышел на лестницу. Спустился. Ерофей ждал у дрожек.

– Домой?

– Домой.

Мы поехали. По тёмной Торговой, мимо закрытых лавок, мимо Соборной площади, к моему дому. Я сидел в дрожках, и руки мои – наконец – перестали дрожать. Не от успокоения – от усталости. Сегодня я выдержал два самых тяжёлых разговора за все девяносто два дня в этом теле. С Гордеевым – и с Морозкиным. Первый – боем. Второй – просьбой.

И в обоих – я, кажется, добился того, чего хотел.

Перемирие с Гордеевым – до лета. Год.

Слово Морозкина – через три дня. Или «да», или «нет», но я знал: скорее «да». Потому что Морозкин – человек, который, если уже пришёл к тебе в дом с бочкой керосина без подписи, – уже сделал выбор. Три дня – это только формальность для его собственной совести.

А если «да» – то у меня будет двадцать тысяч рублей на кирпичный завод. И – соратник. Настоящий.

И это будет – впервые за все девяносто два дня – не борьба за выживание, а – первый шаг к созиданию.

Я откинулся на спинку дрожек и закрыл глаза. Лёгкий ветер трепал мне волосы – тёплый, июньский, с запахами речной воды и цветущих трав. Ерофей тихо напевал что-то – по привычке, как напевают кучеры в долгие дороги.

Бережанск – жил своей вечерней жизнью. Не зная, что сегодня в одном кабинете решилось нечто важное. Нечто, что через десять лет может изменить его судьбу. Или – не изменит, если я всё испорчу. Но – попытка будет.

А попытка – это всё, что у меня было.

Глава 21

Морозкин пришёл на третий день. Точно в срок. Не раньше и не позже – в пятницу, одиннадцатого июня, в десять утра, в управу, без предварительной записки, без предупреждения, просто – постучал в дверь моего кабинета.

Сычёв открыл и сказал:

– Павел Андреевич, Савва Парфёнович.

– Пусть войдёт.

Морозкин вошёл. В будничном кафтане – не в том праздничном, в котором я его видел в доме три дня назад, – чистый, подтянутый, с тем спокойным выражением лица, которое я уже научился читать. Это было лицо человека, который решил и больше не сомневается. В отличие от того, что я видел вечером первого июня: то было лицо человека, который думал. А это – уже другое лицо: лицо человека, принявшего решение.

Он сел – на стул для посетителей, не на край. Положил шапку на колени. Посмотрел на меня.

– Павел Андреевич, – сказал он, – я подумал.

– Три дня.

– Три дня. Я обычно думаю дольше. Но это дело – особенное, и тянуть его дольше было бы нечестно. Я – с вами.

Пауза. Я чувствовал, как у меня в груди что-то разжалось – то самое, что последние три дня держалось напряжённой пружиной, не давая мне спать по-нормальному и не позволяя по-настоящему сосредоточиться ни на какой другой работе. Морозкин сказал «я с вами». Это значило – двадцать тысяч. Это значило – партнёр. Это значило – кирпичный завод становится не мечтой, а проектом.

– Савва Парфёнович, – сказал я, и голос у меня чуть дрогнул, хотя я сам этого от себя не ожидал, – благодарю. Я обещаю – не подвести.

– Не подвести – это слишком широкое слово, Павел Андреевич. И слишком общее. Обещать не подвести – это как обещать не умереть. От человека не всегда зависит. А я хочу говорить о конкретном.

– О чём?

– Вот о чём. Я – с вами. Это решение принято, и я от него не отказываюсь. Но я – хочу, чтобы наше дело шло как у старообрядцев: по правилам, в записи, с подтверждением. Чтобы всё было на бумаге: договор о совместном предприятии, доли – по сколько процентов у каждого, обязанности, порядок разрешения споров. И – как только подготовим бумаги – мы с вами идём к нотариусу в Казань, оформляем всё официально. Потому что дело на двадцать тысяч рублей – это не дело на честном слове между купцами. Это дело, которое должно быть защищено юридически. Иначе – через десять лет – сыновья наши будут судиться.

– Вы правы, Савва Парфёнович. Абсолютно правы. Я тоже так считаю – бумаги нужны, договор нужен. Я готов составить проект договора в ближайшие недели. С подробными пунктами.

– Хорошо. Второе – и это, может быть, самое важное. Я хочу видеть глину.

– Глину?

– Глину. Всю эту вашу идею – я принял. В принципе. Но я – купец. Я не могу вложить двадцать тысяч рублей в предприятие, сырьё для которого я сам не видел. Я хочу проехать в Глинки. Посмотреть карьер. Взять образцы. Понять – хорошая ли глина, много ли её, можно ли на ней поставить не один завод, а – дело на годы. И ещё я хочу увидеть крестьян, которые в этой деревне живут. Потому что рабочая сила – это тоже часть сырья. Если крестьяне – ленивые или недоверчивые, – никакая печь Гофмана не поможет.

– Это – правильно, Савва Парфёнович. Поедем. Завтра?

– Завтра. С утра. Я подам подводу.

– У меня своя подвода. Ерофей отвезёт. С утра – я заеду за вами.

– Хорошо. Тогда – до завтра.

Он встал. У двери – обернулся:

– Павел Андреевич, ещё одно. У вас есть чертежи? Или хотя бы эскизы того, что вы хотите построить? Печи этой немецкой?

– Есть. Примитивные – я их сделал от руки, по памяти того, что читал. Но есть.

– Возьмите их с собой. В поездку. Я хочу, чтобы мы в дороге разобрали их вместе. Не как я понимаю – технически, а как я понимаю – в смысле принципа: что там куда идёт, зачем, как работает. Если я буду вкладывать деньги в печь, я хочу понимать, что я вкладываю деньги не в сказку.

– Возьму.

Вечером того же дня я сел за стол и рисовал. У меня, конечно, не было никаких «чертежей» в техническом смысле – я не инженер, я чиновник. Всё, что я знал о печи Гофмана, было – из той самой монографии по строительным материалам в пореформенной России, которую я читал в Нижнеярске по ночам, и из одной-двух популярных статей в научно-популярных журналах, которые я листал в университетские годы. Я помнил – в общих чертах – принцип: кольцевая печь, разделённая на камеры, в каждой камере – свой этап процесса (загрузка, подсушивание, предварительный прогрев, обжиг, остывание, выгрузка), и огонь медленно ходит по кругу, из камеры в камеру, так что одна и та же печь работает непрерывно и не остывает. Это давало – экономия топлива раз в пять по сравнению с обычной напольной печью, высокое качество обжига и непрерывное производство. Гениально просто. И – это я знал не из какой-то энциклопедии, а из реальности двадцать первого века, в котором печи Гофмана, построенные ещё в девятнадцатом веке, продолжали работать в некоторых регионах России до сих пор.

Я нарисовал – примитивный план сверху: круг из двенадцати камер, проходы между ними, центральный дымоход, схема движения огня. Потом – разрез сбоку, показывающий внутреннее устройство одной камеры. Приписал пояснения: где загружают сырой кирпич, где выгружают готовый, где поддерживают огонь, куда отводится дым. Цифры – приблизительные: диаметр печи пятнадцать сажен, высота камер два аршина, производительность – пятьдесят тысяч кирпичей в месяц.

Это была не документация. Это был – эскиз, сделанный человеком, который знал, что печь работает, но не знал точно, как именно её построить. Для настоящей постройки нужен был инженер. Но для разговора с Морозкиным – достаточно было этого.

Я свернул чертёж. Убрал в папку. Лёг спать – и спал впервые за три дня по-настоящему глубоко.

Двенадцатого июня – суббота, утро – мы с Морозкиным выехали в Глинки.

Ерофей запряг лошадей в большую подводу – не в дрожки, а в телегу с дощатым кузовом и рессорами, – на которой можно было перевозить не только людей, но и образцы, инструменты, провизию. Мы взяли с собой: чертёж, две лопаты, несколько мешочков для образцов глины, чайник, хлеб, сыр, бутыль кваса. Дорога до Глинок – пятнадцать вёрст, пример трёх часов в один конец по просёлочной дороге.

Выехали ровно в восемь утра. Июньское утро – прохладное, с росой на травах, с прозрачным небом, ещё не нагретым солнцем. Проехали через Соборную площадь, мимо ратуши, через Лесной овраг по мосту (я отметил – нужно скоро ремонтировать, я это планировал сразу после дамбы, но из-за паводка отложил), через нижний город, по Кузнечной слободке – где жители провожали меня взглядами, и я здоровался с теми, кого узнавал, – и дальше, за городскую заставу, на просёлочную дорогу.

За заставой – другой мир. Поля. Тёмная, только вспаханная земля. Молодые зелёные всходы – озимая пшеница поднялась, ранняя яровая – едва показалась. Леса – по левую руку, берёзовые и сосновые, с тем особым весенне-летним запахом, который бывает только в средней полосе России и который я забыл в Нижнеярске: запах живой травы, смолы, сырой коры.

Морозкин ехал в телеге рядом со мной. Сначала – молчал. Потом – начал разговор. Не о деле, не о заводе, а – о простых вещах:

– Павел Андреевич, вы давно в последний раз были за городом? Так, чтобы в поле, среди природы?

– Давно, Савва Парфёнович. Очень давно.

– Смотрите. – Он кивнул на поля. – Всё это – засеяно крестьянами, которые ни разу в жизни не читали о севообороте, не знают, что такое агрономия, и у которых земли – по три десятины на двор. И они – кормят Россию. И Россия их – не ценит. По-старому ценит, как пахарей, – в молитвах. А по-новому – как рабочую силу, от которой нужно получать больше, давая меньше.

– Вы об этом думаете, Савва Парфёнович?

– Я часто об этом думаю. У меня самого – лавка в верхнем городе, кафтаны из хорошего сукна, двое приказчиков. Но если бы мой прадед не ушёл из деревни – я бы сейчас так же пахал. И поэтому – когда я смотрю на поля, мне всё время кажется: что-то здесь неправильно. Не в крестьянах – в устройстве.

– В устройстве – да.

– И я думал: если мы построим кирпичный завод – мы же будем брать рабочих из этих самых деревень. Не только из Глинок – из окрестных. Мы будем платить им деньги. Не много – по пятнадцать-двадцать копеек в день в начале, но это – больше, чем они получают с земли за такой же день. И – они будут отходить от земли. Не совсем, а – на межсезонье: зимой, весной до пахоты, осенью после уборки. И через десять лет – у них будут деньги, которых у них не было. И у их детей – школа, какая-нибудь приходская. И через двадцать-тридцать лет – они уже не крестьяне, а – что-то другое. Рабочий класс.

– Вы правильно видите, Савва Парфёнович. Именно так это и работает – там, где это работает. В Англии – сначала шерстяные мануфактуры, потом – заводы, потом – рабочие с правами. В Германии – то же самое. В России – будет так же. Вопрос только – когда и с какой скоростью.

– И мы – ускоряем?

– Мы – ускоряем. Локально. В Бережанске. Один завод – это маленький толчок. Но если завод есть – через пять лет будет второй, через десять – третий, через двадцать – небольшой промышленный район. И крестьяне вокруг – будут частично рабочими.

Морозкин кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо:

– Я, Павел Андреевич, начинаю понимать, что вы – не просто «голова». Вы – задумали что-то большое. Не Бережанск починить. А – другое.

– Что другое?

– Я ещё не понимаю точно. Но – другое. Не ремонт старого. А – построение нового.

Я посмотрел на него. И – в первый раз за все дни, что мы знакомы, – подумал: Морозкин понимает. Не в деталях. Не в конкретных образах – он не знает о Нижнеярске, о двадцать первом веке, о всех тех планах, которые я держу в голове. Но – в общем смысле. Он понимает, что я не только латаю дыры. Что я – хочу строить.

И эта понимание – было одним из самых ценных признаний, которые я получил за всё время.

– Савва Парфёнович, – сказал я, – я сейчас развёрну чертёж. Хотите – я расскажу вам про печь?

– Хочу.

Я развернул лист. Ерофей ехал впереди, правил лошадьми, не прислушиваясь. Мы с Морозкиным склонились над листом.

– Это – вид сверху. Круг – это сама печь. Она состоит из двенадцати камер, которые соединены между собой проходами. Сырой кирпич – загружается вот здесь, в одну камеру. Огонь – горит вот здесь, в другой, на противоположной стороне. Между ними – камеры, в которых кирпич постепенно прогревается, сушится, начинает обжигаться. После зоны огня – камеры, в которых готовый кирпич постепенно остывает. И когда он остыл – его выгружают. А освободившуюся камеру – снова загружают сырым. Огонь движется по кругу, медленно, из камеры в камеру, и печь работает непрерывно. Без остановок. Дни, недели, месяцы. Пока есть сырой кирпич и есть топливо, печь – не останавливается.

Морозкин слушал внимательно. Потом – посмотрел на меня тем острым голубым взглядом:

– Это – очень разумно. Потому что главная потеря у обычной напольной печи – каждый раз её надо разогревать заново, и на это уходит уйма дров. А если печь никогда не остывает – дрова идут только на поддержание огня, а не на разогрев.

– Именно. Экономия – раз в пять.

– А качество?

– Качество – выше. Потому что каждый кирпич проходит весь цикл – подсушивание, прогрев, обжиг, остывание – в одинаковых условиях. Не то что в напольной печи, где одни кирпичи ближе к огню, другие дальше, и качество разное.

Морозкин молчал. Смотрел на чертёж. Потом – поднял глаза.

– Павел Андреевич, откуда вы это знаете? Простите, что повторяюсь, но я не могу понять. Вы – купец первой гильдии, городской голова, не инженер. Вы – не учились в Технологическом институте. Откуда у вас инженерные знания?

Я подготовился к этому вопросу. Правда была невозможна – сказать «я читал монографию доктора Петербургского университета, написанную в тысяча девятьсот девяностых годах» – значит раскрыться. Ложь – единственный выход.

– Савва Парфёнович, – сказал я, – я действительно читал. Но не просто журнал – а немецкий учебный текст, переведённый на русский, который мне привёз мой старый знакомый – инженер, который уехал работать в Ригу лет восемь назад. Он прислал мне переводы нескольких технических статей. Одна из них – была о печи Гофмана. Я эту статью прочитал, много раз, и понял принцип. Это – не моё изобретение. Это – то, что уже известно в мире. Просто в России – ещё не везде применяется.

– Этот знакомый – сейчас где?

– В Риге до сих пор, я полагаю. Мы давно не переписывались. Но статью я сохранил – точнее, запомнил на память. У меня хорошая память на технические детали.

Морозкин смотрел на меня – пристально. Потом – кивнул.

– Хорошо, Павел Андреевич. Я буду верить вам на слово. Но – у меня есть предложение. Когда мы оформим бумаги о совместном предприятии – мы вместе напишем в Ригу, в Петербург, в Москву. Попробуем найти настоящего инженера, который согласится приехать и построить эту печь. Потому что – даже если ваш принцип правильный – строить её должен тот, кто знает, как именно класть кирпич, какой раствор использовать, как рассчитать тягу.

– Полностью согласен. Без инженера – мы ничего не построим. Я – не настолько самоуверен, чтобы думать, что мы справимся сами.

– Тогда – ищем.

Мы сложили чертёж. Ехали дальше. К полудню – были в Глинках.

Деревня Глинки – как многие русские деревни: две линии серых изб вдоль дороги, церковь в центре (маленькая, деревянная, с покосившимся куполом), колодец общего пользования, несколько прудов в низинах, за деревней – поля, а дальше – тот самый карьер, к которому мы ехали.

Мы остановились у околицы. Ерофей – отпрягать лошадей и поить. Мы с Морозкиным – дальше пешком, к карьеру.

Староста деревни – мужик лет шестидесяти, с седой бородой и глубоко посаженными глазами – встретил нас ещё на околице. Сычёв заранее прислал записку о нашем визите, и староста ждал:

– Барин. Павел Андреевич?

– Он самый. А вы – староста?

– Яков Елизарыч. К услугам-с. Чем могу?

– Мы хотим осмотреть глиняный карьер. Тот, что за деревней, на казённой земле. И поговорить с крестьянами, которые с этой глины горшки делают.

– Пожалуйте, – сказал Яков Елизарыч. – Я провожу. Горшечник – у нас один, Никита Семёныч, старик. Он из этой глины делает всю посуду. И продаёт – у нас на погосте и в Бережанск возит.

Мы пошли – втроём, – через деревню, мимо изб, мимо детей, которые высовывались из окон посмотреть, что за господа приехали. Обычное деревенское любопытство. За последней избой – пошла полевая дорога, а дальше, через небольшой лесок, – карьер.

Карьер оказался – не очень большим, но и не маленьким: овальная выемка в склоне холма, шириной в полсотни сажен, глубиной в две-три сажени. По краям – сосняк, на дне – ручей, бегущий тонкой струёй. И – красно-бурая глина. Жирная, видимая невооружённым глазом, обнажённая в срезах: там, где крестьяне её копали, оставались тёмно-красные пласты, гладкие, влажные, плотные.

Морозкин спустился в карьер первым. Я – за ним. Мы подошли к свежему срезу – крестьяне, видимо, копали тут недавно. Морозкин наклонился, потрогал глину пальцами, взял комок, смял, размял между ладонями.

– Хорошая глина, – сказал он тихо. – Жирная. Пластичная. Не песчаная, не рыхлая. Такая держит форму. И – много её. Я вижу пласт – метра на три в глубину, минимум. И в ширину – весь срез, без вкраплений песка или камней. Первая моя оценка – положительная.

– У меня тоже. Я, правда, не специалист.

– Я тоже не специалист по промышленной глине. Но я – торговал горшечной посудой двадцать лет. И глины видал всякой. Эта – из хороших.

Он взял мешочек – тот, что я привёз, – и набил его глиной с разных глубин среза. Два мешочка. «Для проверки – отправим образцы в губернскую гимназию, у них там есть учитель химии, он сделает анализ пористости, кислотности, примесей».

Мы прошлись по карьеру. Нашли ещё три среза – все примерно одинакового качества. Морозкин посчитал что-то про себя, потом сказал:

– Павел Андреевич, я вам скажу так. Если анализ подтвердит качество – глины здесь хватит на тридцать-сорок лет работы завода. Может, и дольше. Это – очень много. Не «на сезон», а – на поколение.

– Это именно то, что нам нужно.

– Да. И ещё – к карьеру можно подвести дорогу. Она уже есть – просёлочная, которую крестьяне вытоптали. Её можно улучшить – рублей за двести-триста. И грузовая подвода пройдёт. А до Бережанска – пятнадцать вёрст. Не далеко.

– Где лучше ставить саму печь? Здесь, у карьера? Или ближе к городу?

– Ближе к городу. Потому что печи нужны – во-первых, вода (у нас тут ручей, но он мелкий, а для раствора нужна большая вода), во-вторых, дрова (их легче возить прямо к печи, чем к карьеру), в-третьих, рабочая сила (крестьяне могут и сюда дойти, но с семьями жить здесь негде, а рабочие должны жить рядом с работой). Глину – будем возить с карьера к печи. Возка – не такая большая проблема, если дорога хорошая.

– Где конкретно ставить?

Морозкин подумал. Посмотрел в сторону Бережанска.

– Есть место – вёрст за пять от города, на Казанской дороге. Там у меня в прошлом году заглядывали под покос луга, я их тогда ещё хотел арендовать у казны под сеновалы, но не стал. Место – ровное, сухое, с ручьём побольше, с леском для дров. Городская управа – сможет получить эти луга в долгосрочную аренду.

– Запомним. Это – ваше дело как партнёра. Напишите прошение, я подпишу – а Сычёв оформит через казённую палату.

Мы пошли обратно, к деревне. По дороге я спросил старосту:

– Яков Елизарыч, а если в будущем году – ну, скажем, с осени – здесь начнут работы. Будут нанимать людей. Копать глину, возить, делать кирпич. Как вы думаете – крестьяне пойдут?

Яков Елизарыч посмотрел на меня – внимательно, с той крестьянской осторожностью, которая всегда видит подвох.

– Платить будут?

– Платить будем. По копейкам двадцать в день – для начала. Зимой и весной до пахоты – можно работать целыми месяцами. Летом – в пахоту и уборку – работа прервётся, как у всех. Осенью – после уборки – опять можно.

– Двадцать копеек, – повторил он. И подумал. – В уездном найме мы и за десять берём иной раз. А двадцать – это хорошее жалование. За двадцать копеек – пойдут. Не все, но многие. И молодёжь. У нас молодёжи мало в уезде работы, уходят в Казань или в Самару в поисках. Если тут будет – останутся.

– Вот. Это – то, что мне и было интересно узнать.

На обратном пути Морозкин уже откровенно сиял – в той сдержанной, старообрядческой манере, в которой он «сиял»: чуть больше говорил, чем по дороге туда, чуть более открыто смотрел, и один раз даже – засмеялся. Коротко, но искренне.

– Павел Андреевич, – сказал он, когда мы отъехали от деревни примерно на пять вёрст, – я теперь верю. Не на слово – а увидев. Глина – есть, в избытке. Место – есть, я покажу вам, и оно хорошее. Крестьяне – пойдут. Инженера – найдём через Вебера или через Казань. Деньги – у меня есть, я не блефую.

– Отлично.

– Но я хочу от вас – одного.

– Чего?

– Вашего слова, что если с вами – не дай Бог – что-то случится, я буду достраивать завод с вашей долей, и эта доля перейдёт к Анне и Николаю. В полном размере. Без оспаривания, без вмешательства родственников.

Я посмотрел на него. Это было – честное предложение, не шантаж и не подозрение. Это было – гарантия безопасности для моей семьи на случай, если со мной «что-то случится» – а в обстановке с Гордеевым, с Цукерманом, с охранным отделением, – «что-то случится» было реалистичной возможностью.

– Даю слово, Савва Парфёнович. И это – будет в нашем договоре.

– Хорошо.

– И я – прошу вас о том же. Если с вами что-то случится – я буду продолжать завод, и ваша доля – перейдёт к Устинье Прокопьевне и детям. В полном размере.

– Благодарю. Так и запишем.

Мы ехали дальше. Молча. Я смотрел на поля, на лес, на небо – и думал: вот оно. Вот – союз, который я строю все эти дни. Не на словах. На делах. На совместной поездке в Глинки, на рукопожатии над чертежом, на обещании позаботиться друг о друге после смерти. Это – не западная корпоративная партнёрка с акциями и совет директоров. Это – старорусское купеческое товарищество, построенное на слове и на общем деле.

И оно – в этой эпохе – могло быть прочнее, чем любой нотариально заверенный договор в двадцать первом веке. Потому что сломать его можно было только одним способом – сломав одного из двух людей, которые его заключили. А эти двое – Морозкин и я – оба были готовы стоять.

Вернувшись в Бережанск к вечеру, я высадил Морозкина у его дома и поехал дальше – сначала в управу (занести чертёж в папку), потом домой.

Домой я попал поздно – около девяти вечера, – и свет в окнах гостиной ещё горел. Глафира подала ужин (лёгкий – я не был голоден, устал от целого дня в поездке), и я сидел за столом, когда в гостиную вошла Анна.

– Папа. Я ждала.

– Что-то случилось?

– Хочу поговорить. Если вы не слишком устали.

– Не слишком. Садись.

Она села напротив меня. В простом тёмном платье, с волосами, собранными в пучок на затылке. В руках – сложенный лист бумаги. Письмо.

– Папа, я получила письмо. От Наташи Вершининой.

– Той подруги из Петербурга? Которая на курсах?

– Да. Она мне написала подробно. Про курсы – как устроены лекции, кто преподаёт, как живёт. Она живёт в общежитии для слушательниц, у них там восемь комнат, каждая – на четырёх девушек. Плата – пятнадцать рублей в месяц за комнату, плюс ещё пять за стол и постирку. Это – хорошие условия. И безопасно. И – недалеко от университета, где читают лекции.