Текст книги "Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

Соавторы: Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18
«Не память, а ремесло»

К Шау, в северную петлю, я добрался под утро – и не с пустыми руками, а с готовым планом, который сложился у меня в голове ещё в дальнем колене, пока я грыз Баеву лепёшку и решал, что воевать памятью больше не стану.

Решить-то решил. А пополз – всё равно с памятью за пазухой, как ползёт с краденым тот, кто поклялся завязать с завтрашнего дня. Май принесла к рассвету весть. С юга, от выжженного Бенката, к нашим коленам тянется прочёсывание: рота, не больше, ARVN с парой советников, идёт по сухому, нащупывает северную петлю, где сидел Шау. И едва она сказала это, как у меня в голове сама собой развернулась картинка, ровная и подробная, как штабная схема под лампой. Рота пойдёт уступом по дамбе между залитых чеков. Головной дозор оторвётся. Советник с рацией будет держаться при второй группе, в середине, под прикрытием. Ударить фугасом по голове, вторую группу прижать с фланга – и можно снять и дозор, и того, кто наводит, одним коротким делом, прежде чем рота развернётся в цепь.

Так было написано в книге, которую я носил в голове. И я повёл людей по ней – в последний раз.

– Фугас под край дамбы, у сухой пальмы, – сказал я Баю. Он приковылял из плантации со своими тремя, на мою весть, и сел, морщась, баюкая ногу. Третьего дня ему зацепило осколком бедро; он выковырял железо ржавым штыком и присыпал золой, и теперь хромал. Но трубу держал, а труба мне была нужнее его ноги. – Ты с B-40 – по второй группе, как пойдёт. Шау с двумя – за термитник, отсекать дозор. Май уводит, не ждёт.

Бай поглядел на дамбу, на пальму, на залитые чеки по сторонам, поскрёб щербину, щёлкнул языком.

– Узковато, командир, – сказал он. – Чеки залиты, в стороны не сойти. Если что не так – нам с дамбы деться некуда.

– Будет так, – ответил я и похлопал ладонью по сухой бровке, под которую уже легла начинка. Я не сомневался ни на грош.

Я расставил людей и лёг ждать у провода, в горячую глину, лицом к мёртвой пальме, и провод лежал тёплый под пальцем – последний раз в этой войне.

* * *

Рота вышла из марева в восемь. Дозор. За ним – основная.

Я держал палец на проводе и считал шаги головного до пальмы. Двадцать. Пятнадцать. И тут книга кончилась.

Они не пошли уступом. Они пошли двумя колоннами – по обеим бровкам дамбы сразу.

Дозор не оторвался. Прижался к основной.

Рация была не в середине. Рация шла в голове, с дозором; антенна её качалась над колонной уже у самой пальмы.

Я понял это за миг до того, как стало поздно. И поздно стало в тот же миг. Голова колонны накрывала пальму, и советник с ней. Ждать вторую группу, как по книге, – значило упустить и его, и всё. Я рванул провод.

Дамбу вспороло. Снаряд поднял землю стеной, швырнул вверх головных. Советник, тот, что шёл не там, где я его помнил, исчез в буром столбе вместе с дозором. Это сошлось. Это я снял.

Дальше не сошлось ничего.

Вторая колонна не сбилась. По уму ей полагалось сбиться, замяться, подставить бок под трубу Бая. Она не сбилась. Залегла за бровку и ударила – сразу, слитно, по термитнику, где сидел Шау, и по сухой пальме, где рвануло, веером, на оба наших огневых. Их было больше, чем рота. За первой колонной из марева выходила вторая.

Не рота. Две. Я считал по книге – а пришли по жизни.

– Бай, бей и уходи! – заорал я в грохот.

Бай встал на колено на открытой бровке – деться с залитой дамбы было некуда, он сам сказал, узко, – и пустил трубу. B-40 хлестнул огнём, ударил в залёгшую колонну, выбросил вверх ошмётки, кого-то развалил надвое, я видел, как полетела в чеки оторванная нога в ботинке. Бай рвал трубу перезарядить – и тут по бровке, где он стоял один, голый на голой глине, прошла очередь.

Его сшибло. Не наповал – швырнуло на спину, и он закричал, коротко, зло, держась за то же бедро, что и раньше, только теперь выше и страшнее, и кровь толчками пошла между пальцев, чёрная на сухой глине.

Я был уже рядом – на животе, по бровке, под огнём. Зажал. Затянул жгутом выше раны, своим же поясом, рванул узел зубами. Бай хрипел сквозь зубы что-то про то, что командир был прав, узко, деться некуда, и щербатый его рот кривился не то от боли, не то по привычке.

Шау с двумя бил от термитника короткими, отсекал тех, кто пробовал подняться в обхват. Один из его двоих ткнулся лицом в глину и больше не встал – я увидел это краем глаза и недосчитал сразу, не успев даже узнать, который. Над дамбой повело знакомым стрёкотом: вертушки, поднятые на пальбу, разворачивались с юга на нас.

– Вниз! – рявкнул я. – К лазу! Тащи Бая!

Мы сползли с дамбы в дренажный лаз, в жижу, волоча Бая и второго раненого, под первой очередью с вертушки, что прошлась по опустевшей бровке, по нашим свежим следам, на секунду позже нас. Земля сомкнулась над головой. Стрёкот остался наверху.

Мы вырвались. Не все. И не так, как было в книге, которой больше не было.

* * *

Внизу, во втором ярусе, куда мы сползли по дренажу и где темнота наконец отрезала нас от вертушек, от двух рот вместо одной и от грамотного человека за рекой, я перевязал Бая по-настоящему, при свете последней плошки, и сел рядом, на корточки, спиной к мокрой стене, и долго не находил, с какого края начать считать.

Бай дышал тяжело, бедро его, перетянутое, обложенное тряпьём, держало в себе вражеское железо, которое я выну, когда будут руки и кипяток, а не сейчас. Жить будет. Хромать будет дольше прежнего. Второго раненого Май уже обихаживала в углу. А того, третьего, что ткнулся в глину у термитника, мы не вынесли – остался наверху, на дамбе, под вертушками, и я даже не успел узнать в лицо, которого из пятерых Шау недосчитался.

Я сидел в этой жиже, в темноте, и разбирал минувший час холодно, как разбирают отказавший затвор. Две колонны вместо уступа. Дозор при основной. Рация в голове, не в середине. Две роты, не одна. Каждая мелочь по отдельности – поправка, пустяк, на войне так бывает. А все вместе они сходились в одну, и эта одна била наотмашь, сильнее очереди: я выстроил весь бой по той войне, которую помнил, а здесь воевали по другой.

То, что я сказал себе словами ещё на дне, в дальнем колене, на дамбе оплатилось кровью Бая и жизнью безымянного из пятерых Шау. На дне я это понял. Здесь – поверил.

Справки больше не было. Не «таяла», не «выходила по капле», как я твердил себе все эти недели, тешась, что козырь ещё при мне, только истончился. Высохла начисто. И доказательство мне нынче пришло не в голову, а в поле, жгутом на бедре Бая. Я сам своими руками свернул эту войну так далеко от той, что помнил, что старое русло больше никуда не ведёт – и сегодня по стёртой карте чуть не положил Бая и положил-таки чужого мне мальчишку.

– О чём думаешь, – не спросил, а сказал Шау. Он подполз из темноты, сел напротив, и я различил, как в нём что-то опустилось устало: ещё один из его пятерых остался наверху.

– О том, что повёл вас по тому, чего нет, дядя, – ответил я ровно, наружу, по-крестьянски, как привык говорить вслух. – Понадеялся на память. Память соврала. Бай теперь хромой, а твоего бойца я даже в лицо не запомнил.

Старик долго молчал. Бетеля у него не было давно, и рот его был пуст и горек, как у всех нас.

– Память – она у мёртвых хорошая, – выговорил он не сразу, тихо, без укора, потому что укором тут было не помочь. – Мёртвые всё помнят и лежат смирно. А ты живой. Живому помнить мало. Живому надо уметь. – Он помолчал. – Я французов не тем пережил, что знал, когда они уйдут. Я их пережил тем, что рыть умел да ждать. Вот и весь мой секрет, мальчик. Другого нет.

* * *

Ту ночь я просидел без сна, у входа в камеру, где забывался в горячке Бай и где спали вповалку те немногие, кого я свёл к Шау, – и думал сам, с нуля, на ощупь, как все на этой земле; прежде за меня думала память.

Я раскладывал в холодной своей голове то, что у меня осталось, когда отняли главное. Руки, что вяжут фугас из трофейного дуда. Глаз, что читает рисовую дамбу как бруствер, с её мёртвыми зонами и канавами для обхода. Счёт дистанций и секторов, который не врёт, потому что считает не далёкий конец войны, а ту землю, что лежит перед тобой здесь и сейчас. Три яруса под ногами, водяные затворы, ложные ходы, дренаж, по которому мы только что ушли из-под вертушек. И горстка людей, которым я нужен теперь не как пророк, знающий, чем всё кончится, а как тот, кто умеет их сберечь и научить, – хромой насмешливый Бай, что и под очередью держал трубу; холодная Май, чья память на тропы и лица надёжнее моей; старый Шау, переживший одну империю голым своим уменьем рыть и ждать.

И ещё я додумал в ту ночь то, чему сегодняшняя кровь меня утвердила намертво: делать не одного незаменимого себя, на которого Тёрнер уже выучился, как на букварь, а многих и разных, чтобы зона ощетинилась не одним приметным почерком, а сотней непохожих.

Под утро Бай очнулся, нашёл меня глазами в полутьме, облизал сухие губы и попробовал оскалиться.

– Командир, – прохрипел он. – Ты ж говорил – будет так.

– Соврал, – сказал я ему просто. – По памяти соврал. Больше не буду – по памяти. Буду по уму.

Бай тихо, через боль, засмеялся – и тут же сморщился, схватился за бедро.

– Давно пора, – выдохнул он. – А то заладил: знаю, знаю… Знал бы – не хромал бы я теперь.

Шау, сидевший рядом в темноте, не засмеялся. Он поглядел на меня долго, из-под седых бровей, тем своим взглядом, которым с первого дня мерил, не пойму ли я наконец того, что он понял ещё при французах.

– Вот теперь ты заговорил делом, мальчик, – сказал он. – Не про то, что знаешь, а про то, что умеешь. С этого и надо было. – Он отвернулся в темноту, помолчал и прибавил тише, словно про себя: – С этого, может, и встанем.

Я не ответил. Я сидел в темноте под землёй, на самом дне своей войны, ниже которого не было уже куда, рядом с хромым Баем и старым Шау, и впервые за все эти недели не чувствовал, что лечу вниз. Дно затвердело. Завтра я начну собирать рассеянную катком россыпь, учить уцелевших, вязать сеть заново – с первого же, кто доползёт к нам нижним ходом.

А пока я подтянул к себе моток трофейного провода и стал наматывать его на ладонь, виток к витку, на ощупь, в темноте, чтобы к утру было готово хоть это. Руки помнили лучше головы. С них и начну.

Глава 19
«Призрак Кути»

Дно у падения всё-таки оказалось, и я нащупал его не разумом, а телом – той ночью, когда выполз из камышей к старому термитнику и понял, что больше падать некуда, а значит, можно отталкиваться.

Нас осталось мало. Я считал по головам, как считают патроны перед долгим боем, бережно и без иллюзий: одиннадцать, что вышли со мной из чёрной воды, да горстка тех, кого каток разметал по дальним норам и кто теперь жался к стенке выкуренных колен порознь, в одиночку да парами, оглохший, потерявший своих, потерявший веру, что своих вообще ещё кто-то соберёт. Дядя Шау держал три лаза на западе с пятью бойцами. Бай отлёживался с осколком в бедре, выковыренным ржавым штыком и присыпанным золой, и злился на бедро, на осколок, на весь белый свет. Май ходила между норами связной нитью, потому что больше связывать эти обрывки было некем. Командира над всем этим не было. Командир был убит, рассеян, утоплен или сломлен – выбирай по вкусу; командира не было, а зона была, и люди в зоне были, и враг, считавший зону мёртвой, был тоже.

Никто меня не назначал. На этой войне вообще мало кто кого назначал бумагой; здесь старшим становился тот, за кем шли, когда переставали идти за прежним. Я не стал ждать, пока районное командование вспомнит, что у него тут была ячейка, и пришлёт нового человека с мандатом и без понятия о здешних ходах. Я просто начал собирать.

Собирал тихо, по-крестьянски, как собирают рассыпанный рис – по зёрнышку, не поднимая шума. Через Май передал по норам: кто жив, тот пусть выйдет к нижнему ярусу под старой плантацией в третью ночь. Не приказом – словом, которое сильнее приказа, когда приказывать некому: что хватит сидеть поодиночке и ждать, пока тебя выкурят, как выкурили восточное колено; что земля ещё держит, что нора ещё ведёт, что есть кому собрать их и вести. Полслова надежды дороже полного приклада, когда люди на дне.

Пришли не все. Пришли четырнадцать. Я смотрел на них в чадном свете плошки – отощавших, в коросте, с воспалёнными от дыма глазами, – и видел четырнадцать выживших – тех, кого каток просеял, как сито: дрянь просыпалась, осталось зерно. С таким зерном можно было работать.

– Будем драться, – сказал я им просто. – Скоро. И первыми.

Кто-то поднял глаза. В этих глазах ещё не было веры, но было то, что я искал, – голодное желание, чтобы кто-то взял и сказал им, что делать. Я и сказал.

* * *

Бить я решил туда, где нас меньше всего ждали, – а ждали нас теперь нигде, потому что Тёрнер доложил наверх, что зона выпотрошена, и сам, должно быть, в это поверил. Когда враг хоронит тебя раньше срока, он расслабляет руку. Вот эту расслабленную руку я и наметил рубить.

Справка моя к тому времени высохла досуха. Тот ворох из будущего, что грел меня первые месяцы, что подсказывал, где сядут вертушки и как пойдёт большое прочёсывание, – он истончился, расползся, как намокшая бумага, и я давно уже не доставал из него ничего годного. Месяц назад это пугало меня. Теперь – нет. Потому что вместо тающей справки у меня осталось то, чего отнять было нельзя: ремесло. Оно говорило ясней любой справки, без дат и без пророчеств, одними углами да дистанциями.

Я взял Май и две ночи сам лазал смотреть. Не с чьих-то слов – выползал к самой дороге на брюхе, мерил дистанции своим глазом. Командир, который не видел тропы, кладёт людей вслепую, а класть их вслепую я отвык в той ещё жизни. Мы лежали в слоновьей траве над грунтовкой, что шла от поста ARVN к деревне Анфу, и я считал. По этой дороге раз в три дня ходила колонна снабжения к выносному посту – две машины да полугусеничный с пулемётом в кузове, при них десяток сайгонцев и, через раз, двое советников, длинных, в американской пятнистой ткани, с винтовками, которых у нас не водилось. Колонна шла нагло, среди бела дня, не таясь: водитель головной курил, выставив локоть из кабины.

Место я выбрал на дамбе. Дамба – это насыпь между залитых полей, узкая, машине с неё не съехать, человеку с неё не спрыгнуть иначе как в открытую воду, под пули. Идеальный мешок: вошли – и деваться некуда. Я лежал, смотрел на эту дамбу и видел не межу, а схему огня: сюда фугас, под третий столбик, где грунт держит заряд; отсюда достанет труба Бая; здесь ляжет Май с карабином, по головам, по тем, кто очухается и попробует командовать; а вот по этой канаве слева мы и стечём вниз, в лаз, когда сверху придёт ответ, – а ответ придёт, ответ всегда приходит, вопрос только, успеешь ли ты к тому часу стать землёй.

Фугас собрали из старого знакомца – из американской же бомбы, что когда-то легла в поле и не разорвалась, подарок неба, который мы выкопали, обезвредили взрыватель и вложили свой, самодельный, на батарейке от трофейного фонаря и двух проводках. По всем правилам, какие я знал, сапёра за этакое гнали бы из ремесла взашей; здесь это была лучшая взрывчатка, какая у нас имелась, и заряжал её я сам, никому не доверив, потому что руки помнили счёт проводкам и контактам, а цена ошибки тут – полтонны тротила.

– Зароешь так, чтоб било вверх и вперёд, веером, – сказал я Баю, когда тащили заряд в темноте. – В кузов, в людей. Не в железо. Железо нам ни к чему.

– В людей так в людей, – отозвался Бай, припадая на больную ногу и скалясь щербатым ртом. – Командир сказал – в людей. Жаль, я их не спросил, согласны ли.

– В тоннеле доскалишься, – сказал я. – Дотащи сначала.

Он дотащил. Они у меня все дотащили – четырнадцать отобранных ситом, по местам, в землю, в траву, в тишину перед рассветом. Я прошёл по цепи последний раз, проверил каждого, как проверяют узлы перед спуском в пропасть, и лёг сам к подрывной машинке, и стал ждать колонну, и в этом ожидании, какого не помнил уже которую неделю, мне было спокойно. Не от веры в победу. От того, что снова делал своё дело и делал его правильно.

* * *

Колонна вышла на дамбу в седьмом часу.

Я дал ей втянуться. Всю. До отставшего полугусеничного.

Головная поравнялась с третьим столбиком.

Я свёл провода.

Дамбу подбросило. Землю, воду, железо – вверх стеной. Грузовик встал на дыбы и переломился. Кузов с людьми распахнуло изнутри, веером, – ровно так, под этот разлёт, я и закладывал заряд. Куски летели по дуге. Оторванную руку швырнуло в залитое поле, и она ушла под воду, оставив круг.

– Бай! – крикнул я.

Труба кашлянула. Граната ушла в полугусеничный. Пулемёт в кузове замолчал вместе с расчётом – обугленные, скрюченные, там, где секунду назад были люди.

– Бей! – И мы ударили из травы.

Коротко. По одному. Каждому выстрелу – своя цель, ни одного в белый свет: это вколачивалось в них неделями.

Сайгонцы посыпались с дамбы в воду. В воде их и взяли. Май с фланга не торопилась – ждала, пока поднимут голову, кто закричит, кто попробует сбить уцелевших в кулак и огрызнуться. Карабин у неё не частил: по разу на каждого. Голова – взмах – следующий.

Один советник уцелел в первый миг. Длинный, он скатился за переломленный грузовик и огрызался оттуда из своей винтовки, грамотно, короткими. Профессионал. Я узнавал руку – не Тёрнера, но школы Тёрнера.

– Гранату, – сказал я ближнему.

Граната легла за грузовик. Хлопок. Винтовка смолкла.

Минута. Всё заняло минуту.

На дамбе горело железо и лежали люди – кто целым, кто частью. Дым стелился над водой. Тот, кто ещё хрипел, скоро затих.

– В землю, – сказал я. – Всё. Уходим.

Мы стекли в канаву, как вода уходит в песок, прежде чем небо опомнилось и прислало вертушки на пустую, дымящую дамбу с одним только мёртвым железом и мёртвыми людьми. Вертушки молотили воздух над голой дамбой, утюжили пустоту – нас там уже не было. Поздно. Мы были под ними, в трёх метрах глины, и Бай, припадая на ногу в тесном лазу, всё-таки досказал свою байку, и я в этот раз не велел ему замолчать.

* * *

Наутро по зоне пошёл слух, и слух этот был обо мне, только меня в нём не было.

В нём был призрак. Кто-то безымянный, кто поднялся из мёртвых, выкуренных, утопленных нор, которые сам враг похоронил, и в одну зорю стёр колонну на дамбе у Анфу – всю, без остатка, с советниками, с пулемётом, – и сгинул, не оставив ни тела, ни следа, ни имени. Крестьяне в деревнях шептали, что Кути не отдала своих мёртвых, что земля сама встала за себя. Бойцы по норам выпрямляли спины. То, что вчера было горсткой сломленных по одному, за одну ночь снова стало силой, у которой есть свои мёртвые, своя дамба и свой кто-то, кто ведёт. Имени у этого кого-то не было. Был призрак Кути.

Я не поправлял слух. Пусть будет призрак. Призрака не возьмёшь живым на тропе и не сломаешь умелым разговором; призрака не выкуришь дымом и не зальёшь водой, потому что у него нет колена, которое можно выдать. Призрак – это не человек, это страх в чужой голове, а страх в голове врага стоит роты в поле. Пусть враг гадает, кого он хоронил.

Дядя Шау пришёл с запада, как только пала темнота, со своими пятью. Опустился рядом на пятки, выплюнул жвачку бетеля в темноту и долго держал на мне тёмные свои глаза в морщинах.

– Раньше я тебя водил, мальчик, – сказал он наконец и не докончил.

Беспалой своей рукой он тронул меня за плечо, коротко, по-стариковски, как трогают, когда уже всё про себя решили, – и убрал руку. Ветеран, рывший эти норы против французов, когда я ещё не родился ни в той жизни, ни в этой. Этого было довольно. Он не отдал мне ничего, чего у меня уже не было бы по факту, – но дороже мандата из района стоило, что отдал это он.

А по ту сторону реки, на сухой ухоженной базе, этой же ночью не спал ещё один человек.

* * *

Капитан Рэй Тёрнер стоял над картой сектора Кути и катал в углу рта незажжённую спичку.

На карте, у деревни Анфу, лежала свежая пометка – его собственной рукой, утром: колонна снабжения, десять солдат ARVN, двое его людей, советников из его же группы. Уничтожены полностью. Тел собрали не все. Засаду никто не видел до подрыва, и никто не видел после: те, кто это сделал, пропали без следа, словно земля их выпила.

Он две недели назад доложил наверх, что зона выпотрошена. Что после газа и воды сопротивление в треугольнике сломлено и можно снимать давление. Он редко ошибался в таких докладах. Он не любил ошибаться.

Тёрнер провёл пальцем по карте – от Анфу к старой плантации, к реке, к тем коленам, что он сам выкуривал и топил. Почерк он узнал сразу, ещё по сводке: тот же расчётливый, экономный, злой почерк, что водил батальон в рощу и не выпустил, что резал его связные группы умными засадами, что уходил в землю на секунду раньше, чем небо успевало ударить. Тот же. Живой. Он, Тёрнер, копал этот треугольник две недели, заливал, выкуривал, ломал людей по одному – и был уверен, что добрался и до этой руки тоже. А рука дотянулась до его колонны и стёрла её начисто.

– Ты не сдох, – сказал он тихо, спичке, карте, пустому лагерю. – Ну хорошо.

Он не злился. Злость – для тех, кто проигрывает. Он смотрел на пометку у Анфу холодно и почти с уважением, как смотрит охотник на след зверя, которого считал битым, а зверь вышел и задрал собак. И за этим взглядом уже складывалось решение – то самое, ради которого я и накликал на зону всё, что должно было на неё прийти.

Раньше он гонял по треугольнику ARVN с горсткой советников, рейды из Бьенхоа, вертушки на день. Это была мелкая война, война одного охотника против одного призрака. Теперь он снимет трубку и скажет тем, кто над ним, простую вещь, от которой у штабных загораются глаза: зона не мертва, зона смертельна, зона стоит большой операции. Под Сайгоном, в двух шагах от столицы, у врага крепость, которую не берут полумерами. Сюда нужна дивизия. Сюда нужно прийти всерьёз, надолго, всей тушей – встать прямо над их норами и выжечь землю до глины.

Он этого пока не знал – а я знал, потому что это и было то немногое, что ещё держала иссякшая справка: что большое идёт сюда, что встанут базой над тоннелями, что мелкая вольница кончается. Я выиграл эту ночь и эту дамбу – и той же ценой, тем же ударом разбудил то, что спало, и развернул его сюда, на нас.

Тёрнер положил спичку на карту, поверх Анфу, как кладут камень на могилу, которая отказалась держать мертвеца.

– Хорошо, – повторил он. – Теперь по-крупному.