Текст книги "Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

Соавторы: Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 40
«Школа»

Всю ночь я просидел на старой каучуковой меже, у самого края того, что было плантацией, не спуская глаз с базы. Раньше тут стоял лес. Теперь лес срезали бульдозерами, выскоблили до красной глины, и на голой плеши, за рядами проволоки, лежал чужой город. Он светился. Прожекторы били с вышек ровными белыми столбами, и в их свете ползали машины, и стояли палатки рядами, как грядки, и в дальнем углу под навесами темнели вертушки – много, не сосчитать с межи. Над всем этим висел низкий механический гул: движки, помпы, генераторы. Город не спал. Он работал в три смены, как завод, и заводом он и был – заводом войны, поставленным дивизией прямо мне на голову, в трёх километрах от устья, в которое я каждое утро спускался.

Я считал. Считал вышки, считал створы в проволоке, считал, сколько шагов от ближнего капонира до складов горючего, что белели бочками у восточного края. Цифры складывались скверно. Их было слишком много, всего слишком много – людей, стали, света, бензина. Месяц назад я положил под этой землёй их батальон, и зона устояла, и слух о тех днях ушёл по всей округе. А база как стояла, так и стоит. Целая. Её мой капкан даже не поцарапал.

Хуже того – они учились. Я видел это каждый день. Раньше они лезли в зону грубо, в лоб, патрулями по тропам, и тропы их жрали. Теперь к норам ходили другие – малые группы, налегке, без касок, один налобный фонарь да револьвер на брата, и сами лезли в лазы, на нашу землю, куда раньше не смел никто. Их натаскали нырять под настил, в темноту. Их прислала дивизия, и они шарили по нашим ходам, душили дымом, рвали тупики, и пару раз мы сходились с ними под глиной, в чёрной духоте, на длину ножа, где промах стоит жизни. Я выбил тех, кого подвёл к ловушке. Но за рекой их готовили новых, как я готовился готовить своих, и в этом была вся проклятая правда этой войны: она перестала быть моей вотчиной. Враг сел гарнизоном мне на голову и принялся учиться у меня же.

И в эту ночь, на меже, под их белыми огнями, я понял трезво, до холода в животе, простую вещь. Одной ячейкой эту тушу не взять. Никогда. Можно класть их батальонами, можно гнуть историю через колено в каждой роще, но пока ремесло живёт в одной паре рук – в моих, – они потеряют здесь людей, выпишут зону в чёрные сводки и всё равно перемелют её числом, как мелет жёрнов одно зерно. Заноза не валит зверя. Зверя валит то, чего у меня нет.

Я лежал, смотрел на их свет и думал, чего у меня нет. И к рассвету придумал.

* * *

Не дожидаясь утра, я взял четверых молодых и повёл к проволоке.

Не воевать. Учить.

Двое суток назад прибились – из дальних хуторов, на легенду о призраке зоны. Руки пустые. Глаза горят.

Я вёл их низом, по дренажной канаве, до ближнего капонира. Шептал на ходу. Где ложиться. Куда смотреть.

– Видишь часового на вышке? Не он опасен. Опасен прожектор. Считай, когда отвернёт.

Самый старший, Хунг, ловил каждое слово одними глазами. Остальные дышали в затылок.

Дошли до проволоки. Я показал, как режут – не кусачками в лоб, а по одной нити, у самого кола, где провисает.

Заложили фугас. Под бетонную плиту настила, по которой шли их грузовики к складам. Старый снаряд, их же, неразорвавшийся. Я вдавил взрыватель сам.

– Отходим. Тем же путём. Не бежать.

И тут с вышки ударил прожектор. Не по нам – вдоль проволоки, скользом. Хунг вжался. Молодец.

Луч прошёл. Мы поползли.

Грузовик вкатился на плиту через минуту. Земля встала стеной. Огонь, металл, крик.

Кузов подбросило. Перевернуло. Бочки в нём рванули следом. Жар лизнул небо.

База проснулась вся разом. Завыла сирена. Захлопали осветительные. Над полем повисли белые звёзды на парашютах.

С вышек хлестнули длинными, наугад, в темноту. Пули рвали глину над канавой.

– Лежать! Не дёргаться!

Они палили в пустое поле. Я считал их очереди и ждал. Молодые лежали как вкопанные. Выучка держала.

Когда огонь сместился к восточному краю, я тронул Хунга за плечо.

– Теперь. По одному.

Мы канули в канаву и ушли. Все пятеро. Без единой царапины. За спиной горело их горючее, и зарево вставало до самых вышек.

* * *

В нижней камере, когда отдышались и пересчитались, я сел к коптилке и заговорил с ними не о бое – про бой за полгода всё было сказано не раз, – а о том, что больше боя.

Шау пришёл первым, опустился напротив, кряхтя и подбирая старые колени, и в углу рта у него ходил комок бетеля; он сплюнул красным себе под ноги, в утоптанный пол, и спросил, чего я задумал, потому что лицо у меня, сказал он, было такое, какого он у меня ещё не видел. Я смотрел на четверых молодых, что сидели у стены, выжатые первой своей вылазкой, ещё дрожащие той мелкой дрожью, которую сами стыдятся, и в которой нет страха, а есть только спадающая ярость. Четверо сегодня. Завтра приведут ещё.

– Я их учить буду, дядя Шау, – сказал я. – Не одного. Всех, кого приведут. Резать проволоку. Класть фугас. Читать прожектор. Уходить живым. – Я обвёл взглядом камеру, тесную, смрадную, набитую усталыми людьми, которые завтра разойдутся по своим тропам, и каждый унесёт с собой по куску того, что я знаю. – Одного меня они вынут. А этих – выжигать всю землю придётся.

Май сидела чуть в стороне, перебирая связку донесений теми же точными пальцами, что не дрожали ни над картой, ни над убитым, – пальцами девчонки, у которой напалм спалил когда-то всю деревню до последней сваи, – и, не отрываясь от бумаг, обронила, что в дальних зонах ждут таких людей, что туда некого послать и нечем держать, и что она знает тропы, по которым их можно развести, не засветив. Узел на связке затянулся криво; она распустила его и перевязала заново, туго. Она не предлагала помощь – она уже раскладывала маршруты в уме, как я только что раскладывал по чертежу их базу, и это было её согласие, полнее всякого слова. Бай коротко, без улыбки оскалил из угла щербатый рот, выудил из-за уха раздавленную самокрутку, оглядел и сунул обратно, и пообещал травить байки молодняку хоть до утра, лишь бы те запоминали, куда не лезть, ведь мёртвый ученик – плохая реклама школе. Даже это вышло у него без обычного веселья, со злом: своих он терять не любил, и за чёрным словом пряталась та же мысль, что грызла меня. Учить так, чтоб выживали. Иначе вся затея – мясорубка с другого конца, и горя в зоне станет только больше.

Товарищ Там стоял у входа, сложив руки за спиной, слушал и молчал. Полгода он искал во мне чужака и шпиона, писал на меня в округ, ждал, что я оступлюсь. Месяц назад он сказал, что больше не пишет. Сейчас он шагнул в круг света, и пальцы его за спиной разнялись.

– Ремесло – в надёжных руках, – сказал он негромко. – А ты раздашь его по хуторам без счёта. Кому попало. Завтра один такой возьмёт твой фугас и пойдёт сводить счёты с соседом. Округ спросит с меня.

– Спросит, – сказал я. – Учить буду я. И отбирать буду я.

Он смотрел на четверых у стены долго. Потом достал из нагрудного кармана сложенный листок – донос, недописанный, я знал эту его привычку держать перо наготове, – развернул, перечёл и спрятал обратно не туда, откуда взял, а во внутренний, к телу.

– Это и есть народная война, – проговорил он, и голос сел почти до шёпота. – Я её в брошюрах читал. Вживую не видел, пока сюда не прислали. – Помолчал. – Напишу так, чтоб округ одобрил.

Полгода это перо ходило против меня. Я не стал благодарить. Купить его было нельзя ничем, кроме крови, заплаченной у него на глазах, – и эту цену я заплатил сполна.

Я сидел в кругу этих четверых – старика, что рыл первые тоннели против французов; женщины, у которой война отняла всё и не отняла холода; зубоскала с трубой, что не ломался ни разу; и книжника, что перестал меня бояться. Я тронул ладонью грудь, где в тряпице лежала моя горькая казна: латунная зажигалка Тёрнера, прядь Зунга и ещё имена, которым счёта я не вёл вслух. Их я не закрою ничем. Но за каждое теперь спросит не одна моя рука. Спросят сто.

* * *

К утру четверо молодых ушли – каждый в свой хутор, унося в голове первый урок и приказ привести ещё.

Май ушла перед ними, затемно, в дальние зоны, с зашитыми в пояс записками – налаживать нити, по которым потечёт к нам люд и сведения, а от нас – обратно, выученные руки. Перед уходом она задержалась у входа на лишний удар сердца, поправила нонлу, под которой прятала лицо, и посмотрела на меня – одним долгим взглядом, без единого слова, она их вообще берегла, – и в этом взгляде было то, чего мы оба не называли и не торопили. Потом надвинула шляпу и канула в серое утро, тонкая, незаметная, лучшая связная зоны. Я смотрел ей вслед дольше, чем следовало командиру.

Шау остался – учить со мной рыть ходы и держать своды тех, кого приведут; старая французская гордость землекопа снова нашла себе дело. Бай остался при трубе и при байках. Там сел писать в округ ту бумагу, которой полгода грозил мне, – только теперь она звала меня не под арест, а в наставники сети.

К полудню Хунг привёл первых. Семеро из соседнего хутора – двое мальчишек лет по пятнадцати, остальные постарше, у одного на лице ещё не сошёл ожог от той же зоны свободного огня, что выжгла деревню Май. Они встали полукругом в нижней камере и притихли, как притихают перед легендой, от которой ждут чудес. Чудес у меня для них не было. Было ремесло.

– Чудес не ждите, – сказал я им. – Я научу вас простому. Как поставить мину и не подорваться самому. Как лечь, чтоб первая очередь прошла поверху. Как уйти, когда всё горит. – Я обвёл их взглядом, одного за другим, вбивая в память каждое лицо: кому из них суждено выжить, кому лечь, я ещё не знал, но имена их хотел знать наперёд. – Тех, кто рвётся в герои, я гнать буду первыми. Мне не герои нужны. Мне нужны живые, которые сделают дело и вернутся сделать его снова. Война длинная. Мёртвый герой воюет один день. Живой трус, выученный мной, – годы. Понятно?

Они молчали, переваривая. Кто-то не понял, кто-то понял слишком хорошо – у того, с ожогом, дрогнули желваки. Этот будет учиться насмерть. Этого надо беречь сильнее прочих.

Я начал с проволоки. С того, как режут одну нить у кола, где провисает. С самого начала, с азбуки. Этой же азбукой я начинал сам – в другой жизни, на другом краю земли, перед другими лицами. Руки помнили. Голова помнила.

Зона выстояла. База стояла тоже, за рекой, светясь и гудя своим заводом войны, и за её проволокой сидел сухощавый человек со шрамом на подбородке, который уцелел в моём капкане и которого я не достал, – Тёрнер. Счёт между нами остался открыт. Его латунь холодила мне грудь рядом с прядью мальчишки.

Я поднялся наверх, в рассвет. Над зоной поднимался дым их горючего, тонкий, далёкий, мой ночной росчерк поверх их прожекторов. Я стоял на дамбе и смотрел на восток, где за рекой лежал вражеский город. Школа открывалась сегодня.

Где-то там, в светящемся городе, проснулся человек, который тоже умел учить. Он уже знал, что призрак Кути не убит – а только начал плодиться.