Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Знаю.

– Знаешь и молчишь?

– Зима. Степь в январе – не степь, там танки встанут.

– Весной.

– Весной посмотрим.

Яков кивнул. Встал.

– Я пройдусь по территории. Можно?

– Можно.

Он вышел. Дверь закрылась – не хлопнув, просто закрылась.

Волков остался у окна и смотрел, как через минуту Яков вышел на дорожку и пошёл по снегу – медленно, руки в карманах, голова чуть опущена. Не в ту сторону, где ворота. В другую – к соснам.

Он смотрел долго. Потом вернулся к столу, открыл доклад Василевского на той странице, где остановился – Волховское направление, март сорок третьего, предварительный план, – и стал читать.

За окном Яков шёл по снегу между соснами, и следы за ним закрывало новым снегом медленно, как закрывают страницу, которую дочитали.

Глава 9

Сталин перечитал последнее слово. Грузятся.

– Агентура надёжная? – спросил он.

– Три независимых источника, – сказал Берия. – Два французских, один бельгийский. Данные совпадают.

– Сколько у них барж?

– По нашей оценке – сто – сто двадцать. Это всё, что они могли собрать из Голландии, Бельгии, французских каналов. Часть – речные, переоборудованные. Самоходные тяжёлые – двадцать пять, может тридцать.

Волков посмотрел на карту. Та висела здесь с ноября, и за эти недели он смотрел на неё каждый день, как смотрят на задачу, которую ещё не решили. Кале – Дувр. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах при волнении два балла, четыре при волнении три.

Январь сорок третьего. Ла-Манш в январе.

– Погода? – спросил он.

– Прогноз на четвёртое – пятое: юго-западный ветер, три балла, облачность высокая, видимость средняя. Приемлемо для переправы.

Приемлемо. Не хорошо – приемлемо. Значит, потери будут, но баржи дойдут.

– Авиация? – спросил Сталин.

– Второй воздушный флот переброшен из Италии неделю назад. Кессельринг. Двести с лишним бомбардировщиков, двести истребителей.

– Парашютисты?

– Седьмая парашютная. Штудент. Стоит в Нормандии третий месяц.

Берия произносил всё это ровно, как читают вслух цифры из отчёта.

– Ваша оценка, – сказал Сталин.

Берия помолчал секунду.

– Высадка в ночь с четвёртого на пятое. Парашютный десант ночью – Штудент умеет. Морской – утром пятого. Направление: Кале – Дувр, возможно Булонь – Фолкстон. Гавр – Портсмут маловероятно: слишком долго, сто двадцать километров на тихоходных баржах, перехват вероятен даже без Home Fleet.

– Значит, первые двадцать миль.

– Да.

– Аэродромы у них?

– Биггин-Хилл, Мэнстон, Тангмер. По нашим данным, Кессельринг получил приказ на подавление в ночь со второго на третье. То есть вчера ночью.

Значит, уже сделано. Или делается прямо сейчас.

Волков встал. Подошёл к окну – не к тому, что смотрело на лес, а к боковому, откуда был виден двор и ворота. Темнело. Снег лёг за день плотным слоем, дорожки расчистили, но деревья стояли белые, тяжёлые, как будто им было трудно держать столько снега и они держали из упрямства.

Он думал о Штуденте. В той войне Штудент брал Крит – три дня, четыре тысячи убитых, и всё равно взял, потому что после пятого дня британская оборона начала рассыпаться, а немецкая наступательная воля – нет. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции: слишком дорого. Бек – не запретил. Бек смотрел на Крит как на опыт, а не как на катастрофу.

Двадцать тысяч немцев в Англии к утру пятого января.

Волков прокрутил это в голове. Не как победу Бека и не как поражение Черчилля – как факт, который меняет арифметику. В той войне, которую он помнил, союзники высаживались в Нормандии в июне сорок четвёртого, и к декабрю сорок четвёртого стояли у немецкой границы, и в мае сорок пятого Германия капитулировала. Здесь сорок пятого не было. Здесь была зима сорок третьего, и Бек не капитулировал. Он наступал.

Что будет с Черчиллем.

Вот что было главным – не плацдарм, не Портсмут, не сгоревший мазут. Черчилль. Если парламент поймёт, что флот ушёл на перехват приманки, пока немцы высаживались в Кенте – это политический конец. Черчиллю придётся или победить в следующие две недели, или садиться за стол. А победить в две недели он не может: пока Home Fleet вернётся, пока резервные дивизии подтянутся с севера, пока наладится снабжение плацдарма – пройдёт не меньше недели. Немцы за неделю закрепятся.

И тогда Бек скажет: переговоры. Публично, на весь мир. Прекращение огня. Вывод войск в обмен на начало мирной конференции.

Черчилль не сможет отказать публично. Парламент не позволит.

Сталин отвернулся от окна.

– Что вам нужно от меня? – спросил Берия.

Хороший вопрос.

– Пока ничего, – сказал Сталин. – Ждём.

Берия встал, взял папку – не всю, только лишние копии, основные листки оставил на столе – и вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Волков сел за стол. Придвинул к себе бумагу и стал писать – не приказы, не директивы, просто цифры и стрелки.

Бек получает мир с Англией. Когда – если переговоры начнутся пятого – шестого, мирная конференция может занять месяц, два. Скажем, к марту. Может раньше: Черчилль умеет торговаться, но умеет и принимать невыгодные условия когда они единственные. Итого – март сорок третьего Бек свободен на западе.

Дальше Бек разворачивается на восток. Не сразу – ему нужно время переформировать части, перебросить технику с западного направления, наладить снабжение. Минимум два-три месяца. Значит, активные действия – май – июнь сорок третьего.

Лето.

Волков написал на листке: «лето-43» и обвёл.

У Курчатова первое огневое испытание связки – по его собственной оценке, октябрь сорок третьего; первый пуск изделия – март–апрель сорок четвёртого. Курчатов называл эти сроки с осторожностью, и правильно делал: в таких программах оптимистичный расчёт почти всегда оказывается чужим. Реально – сорок пятый, не раньше. До тех пор бомбы нет.

Это был оптимистичный расчёт, и даже он давал простой ответ: год без страховки. Год, в который Бек может делать что захочет, а ответить нечем – не потому что армии нет, а потому что у него есть то, чего нет пока у Сталина. Баллистические ракеты, которые летят быстрее звука и которые нельзя перехватить. По Лондону он уже стрелял. По Москве не стрелял пока – но если разберётся с Черчиллем и развернётся на восток, стрелять начнёт.

Волков отложил карандаш и посмотрел на написанное. Год – в лучшем случае. Скорее два. Между тем, что будет пятого января, и тем, когда Курчатов даст что-нибудь, чем можно ответить.

За двенадцать месяцев можно много чего успеть. И много чего потерять.

В Кале в это время заканчивали грузку.

Хендрик ван дер Берг стоял в рубке «Maria-Anna» и смотрел на гирлянду огней – Кале, причал номер четыре, последний раз. Огни не были маскированы: смысла прятать порт, в котором за пять часов соберётся сто двадцать барж, не было. Их и так видела вся южная Англия – или увидит к утру, когда часть из них до неё дойдёт.

«Maria-Anna» была баржа угольная – тысяча двести тонн водоизмещения, плоское дно, осадка два с половиной, две дизельных машины «Дойц» по триста сорок сил. Семь узлов спокойной водой, пять в волну. На канале Альберта Хендрик возил уголь из Шарлеруа в Антверпен с тридцать четвёртого года, и за это время «Maria-Anna» прошла столько раз туда и обратно, что если бы измерить – выйдет, наверное, до Австралии.

Реквизировали в сорок первом, в августе. Поставили на верфь в Дюнкерке и за восемь недель сделали из угольной баржи десантную: приварили броневые щиты вдоль бортов, прорезали аппарель в носу, поставили две сорокамиллиметровые зенитки на корме. Хендрика оставили капитаном: некому было ставить других. Команду собрали из тех, кто согласился – моторист Питер из Дордрехта, два юнги-фламандца из Гента, кочегар-эстонец, фамилию которого Хендрик так и не научился выговаривать.

Сейчас в трюме «Maria-Anna» стояли сто восемьдесят два человека: штурмовой пехотный батальон и приданные расчёты двух противотанковых пушек, которые подняли на корму последним рейсом крана.

Питер поднялся в рубку, кивнул и встал у двери.

– Загрузились?

– Загрузились. Один уже блюёт, мы ещё в порту.

– Шторма не будет.

– Шторма не будет, а ему всё равно плохо. – Питер помолчал. – Что в журнале писать?

Хендрик подумал.

– Учения. Выход на учения по плану «Зебра», как в декабре.

– В декабре мы стояли у пирса.

– Значит, ночные учения. В январе таких не было – пиши, что новые.

Питер не двинулся.

– Хендрик. Это не учения.

– Я знаю.

– Они не вернутся. И мы, может, не вернёмся.

Хендрик посмотрел на него. Питеру было сорок восемь, моторист с двадцати лет – сначала на буксирах, потом на каналах, последние двенадцать лет с Хендриком. У Питера была дочь в Дордрехте, шестнадцати лет, и больная мать.

– Пиши учения, – сказал Хендрик. – Если кто-нибудь потом найдёт журнал – пусть найдёт учения.

Питер кивнул, повернулся и пошёл вниз.

По трапу к рубке поднялись двое – обер-лейтенант, командир десантной группы, с автоматом на ремне, и за ним фельдфебель с планшетом. Обер-лейтенанту было лет двадцать пять, лицо узкое, выбритое до синевы. Он остановился у входа, постучал по косяку – вежливо, как стучатся в чужой дом.

– Капитан. Когда отходим?

– Через час сорок. По сигналу с флагмана.

– Хорошо. – Обер-лейтенант помолчал. – У нас в трюме плохо с воздухом.

– Открыть люки нельзя.

– Я знаю. – Он посмотрел на Хендрика прямо. – Если будем тонуть – что с моими людьми?

Хендрик не ответил сразу. Это был вопрос, который офицер задавал не из тактики – из необходимости знать ответ.

– Шлюпки рассчитаны на сто восемьдесят, – сказал Хендрик. – В каждой по пятнадцать. Двенадцать шлюпок. На борту – сто восемьдесят два, плюс мои четверо.

– То есть мои четверо – пешком?

– Шлюпок для команды нет.

Обер-лейтенант посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул – без улыбки, без сочувствия, просто принял к сведению. У него была своя арифметика, у Хендрика своя.

– Шнапсу не желаете, господин обер-лейтенант? – Хендрик достал флягу из ящика под штурвалом. – Голландский, ячменный. Греет.

– На службе нельзя.

– У нас ещё час сорок.

Обер-лейтенант посмотрел на флягу, на Хендрика, потом снова на флягу. Взял. Отпил.

– Хороший, – сказал он.

– Хороший.

Они стояли молча. Каждый понимал, что другой никому не скажет.

Внизу, на причале, заворчали грузовики – подвозили боеприпасы к соседней барже. По воде шла лёгкая зыбь, и «Maria-Anna» едва заметно качалась у швартовых.

– Что вы делали до войны, капитан? – спросил обер-лейтенант.

– Уголь возил. Из Бельгии в Голландию.

– И сейчас в Голландию вернётесь?

– Если вернусь.

– Вернётесь, – сказал обер-лейтенант. – Двадцать миль. Прогноз спокойный.

– Двадцать миль – это пять часов. За пять часов в Ла-Манше многое бывает.

Обер-лейтенант не ответил. Вернул флягу, кивнул и пошёл вниз – к своим людям, к душному трюму, в котором ждали приказа сто восемьдесят два человека, для которых были шлюпки.

Хендрик убрал флягу обратно в ящик.

На причале мигнул прожектор – короткими: точка, точка, тире. С соседней баржи отозвались тем же. Сигнал готовности.

Хендрик посмотрел на часы. Час двадцать две минуты до отхода. Он встал к штурвалу, положил обе руки на колесо – старая привычка, ничего ещё не делая, просто почувствовать дерево под ладонями. Колесо было гладкое от тридцати лет рук – его рук, его отца, его деда.

«Maria-Anna» стояла в порту Кале и ждала.

У себя в кабинете Сталин взял другой листок и написал сверху: «приоритеты». Подумал. Написал первое: Курчатов – всё что просит, без очереди и без обсуждений. Второе: Королёв – крылатые ракеты, серийное производство, цель пятьдесят единиц к апрелю. Третье: Финляндия – закрыть до конца января, любые условия в пределах разумного, высвободить пятнадцать дивизий с Карельского фронта.

Третий пункт был самым срочным. Маннергейм торговался, но Маннергейм был разумный человек, и после Хельсинки в октябре и Лондона в декабре он понимал, чем заканчиваются войны, в которых одна сторона умеет стрелять на триста километров, а другая нет. Если Финляндия выйдет до того как Бек развернётся – пятнадцать дивизий можно перебросить на юг, к Кирпоносу, и тогда Никополь закроется весной, раньше чем Бек успеет перебросить технику с запада.

Хороший план. Много допущений.

Волков смотрел на два листка. Первый – простой расчёт, который выглядел как приговор: год без страховки. Второй – список того, что можно сделать за этот год.

Он сложил оба листка, убрал в папку и убрал папку в нижний ящик.

Стемнело окончательно. Фонари во дворе зажглись: жёлтые, в снегу, с кругами света под каждым. Где-то на участке хрустнул снег под чьими-то шагами, охрана меняла смену. Обычная зима, обычный вечер – если не знать, что в Кале сейчас грузятся баржи и в Нормандии Штудент проверяет снаряжение десяти тысяч парашютистов.

Волков нажал кнопку звонка.

– Василевского, – сказал он вошедшему адъютанту. – Завтра утром, восемь ноль-ноль. И Молотова.

– Есть. Тема для доклада?

Сталин подумал секунду.

– Финляндия, – сказал он. – И Карельский фронт. Скажите: весенний план.

Адъютант вышел.

Волков взял следующую папку – ту, что лежала с утра, Рокоссовский по Двинскому направлению, семь страниц мелким почерком. Открыл. Начал читать.

За окном шёл снег. В Кале грузились баржи. Штудент смотрел на часы. Черчилль, возможно, ещё не знал что завтра утром его адмиралтейство получит первые доклады о немецких парашютистах над Кентом – или уже знал, и сидел в Даунинг-стрит.

Война шла. Завтра она станет другой.

Сталин читал про Двину.

Глава 10

Первый доклад пришёл в шесть утра.

Не перехват – донесение военного атташе из Лондона, шифрованное, через Стокгольм: британское радио в пять тридцать по лондонскому времени прервало обычное вещание. Короткое сообщение: «немецкие войска предпринимают попытку десантной операции на южном побережье. Королевские военно-воздушные силы и сухопутные войска дают отпор. Населению южных графств оставаться в домах». Конец сообщения. Потом снова музыка.

Волков прочитал и положил листок на стол.

«Предпринимают попытку» – это был язык правительства, которое ещё не знает масштаба и говорит так, чтобы оставить себе возможность сказать потом: это была незначительная попытка, мы её отразили. Если бы отразили – сообщения не было бы вовсе.

Он встал, оделся и прошёл в кабинет. Поскрёбышев уже был на месте, что означало: Поскрёбышев тоже получил какой-то сигнал и приехал раньше обычного.

– Что есть ещё?

– Перехват британских военных частот, товарищ Сталин. Приносят с трёх ночи. – Поскрёбышев положил на стол стопку листков. – И Берия звонил в пять. Ждёт вашего звонка.

– Соедините.

Пока соединяли, Волков читал перехваты. Они шли в хронологическом порядке – Поскрёбышев всегда раскладывал хронологически, а не по важности.

Час ноль семь: британский пост наблюдения у Фолкстона – «гул самолётов, курс норд». Час двадцать три: тот же пост – «парашютисты над аэродромом Лимпн». Два часа двенадцать: штаб 12-го корпуса – «аэродром Лимпн захвачен, идёт бой». Два сорок пять: «Фолкстон, атака с моря, десантные баржи у причала». Три ноль восемь: Адмиралтейство вызывает Home Fleet – без ответа, Home Fleet вне зоны действия коротких волн. Четыре двадцать: «Дувр, огонь с моря, баржи в порту». Пять тридцать: официальное сообщение по радио.

Волков дочитал. Положил стопку ровно, одну на другую.

Штудент взял аэродром за час двадцать. Баржи дошли до Фолкстона и Дувра. Морской десант на берегу.

В Дувре в это время.

Майкл Кларк сидел за коммутатором уже шесть часов. Должен был восемь, потом смениться, но смена не пришла. Двое из ночных ушли с патрулями ещё в час и в три – не вернулись. Уильямс жил в Фолкстоне, и про Фолкстон в три ночи уже было ясно, что Уильямс не придёт.

Из восьми коммутаторных линий работали четыре. Две оборвались между четырьмя и пятью – он слышал, как они оборвались: сначала шипение в гарнитуре, потом тишина, потом сигнал «нет линии». Ещё две молчали с шести вечера, ещё до того как всё началось: видимо, попали под утренний налёт на электростанцию.

Узел сидел в подвале муниципального здания на Касл-Хилл-роуд. Над ним было ещё четыре этажа, и сверху, через бетон, доходил звук – глухой, ровный, как будто кто-то тащил по асфальту тяжёлый ящик. Это была канонада с моря. Уже два часа.

На столе перед Майклом лежал список абонентов – пронумерованный, в столбик. Половина имён была зачёркнута: те, до кого он за ночь так и не дозвонился. Дуврский замок – не отвечает. Береговая батарея у Шейкспир-Клифф – не отвечает с трёх. Военный комендант, телефон в его квартире на Мэйсон-стрит – никто не подходит. Зенитная батарея на Уэстерн-Хайтс – отвечает иногда, голос молодой и нервный, говорит «ничего нового» и кладёт трубку.

Линия номер три замигала. Майкл переключил.

– Узел связи Дувр. Кларк слушает.

– Это… это миссис Хэддон. Я с Морнингтон-роуд, дом одиннадцать. – Голос пожилой, ровный, без паники. – У меня в саду немцы. Шестеро. Они смотрят в окно кухни.

Майкл записал адрес. Морнингтон-роуд – это восточная окраина, ближе к Сент-Маргарет. По инструкции он должен был переключить её на военный пост восточного сектора, но военный пост восточного сектора не отвечал уже сорок минут.

– Миссис Хэддон. – Он постарался говорить ровно. – Спуститесь в подвал. Если в доме есть подвал. Закройте дверь. Не подходите к окнам.

– У меня нет подвала. У меня под лестницей чулан.

– В чулан. С одеялом. Сидите тихо.

– Хорошо. Спасибо вам.

Она положила трубку. Майкл сидел секунду, потом вычеркнул её адрес из списка вызовов. Не потому что вопрос был решён, а потому что больше он ничего для неё сделать не мог.

В классе мисс Эджертон, в школе святого Эдмунда, на стене висела карта Англии – старая, в синем переплёте, с булавками в местах битв. Гастингс, тысяча шестьдесят шестой. Мисс Эджертон рассказывала, что норманны высадились вот здесь – она тыкала указкой в Певенси, – и пешком прошли до Лондона за две недели, потому что нечем было их остановить. Майкл слушал тогда без интереса: это было давно, и происходило где-то юго-западнее, в Сассексе.

Майкл не знал, помнит ли мисс Эджертон сейчас эту лекцию. Мисс Эджертон жила на Мэйсон-стрит, дом девять. Военный комендант – на Мэйсон-стрит, дом семь.

Линия номер один замигала.

– Узел связи Дувр.

– Капитан Гровер, второй взвод роты «Си». Кто на проводе?

– Сигналмен Кларк.

– Кларк, слушай внимательно. – Голос у Гровера был хриплый, как у человека, который последние два часа кричал. – Мы у восточного въезда в город, на Олд-Шарлот-роуд. Связь с замком пропала. Попробуй через тебя.

– Есть. Минуту.

Майкл переключил на дуврский замок – линию номер шесть. Гарнитура молчала. Не «нет линии» – просто тишина, как будто кто-то на том конце снял трубку и положил рядом.

– Капитан. Замок не отвечает.

– Совсем?

– Гудок проходит, никто не берёт.

Гровер помолчал. Где-то на его стороне был звук – короткие очереди, далёкие, потом ближе.

– Передай в Лондон, в штаб корпуса. Дословно. – Он говорил медленно, чтобы Майкл успел писать. – Капитан Гровер, второй взвод «Си». Восточный въезд в Дувр удерживается силами одного взвода. До подвоза не продержимся. Прошу подтверждения.

– Записал.

– Прочти.

Майкл прочёл.

– Передавай.

Майкл переключился на лондонскую линию – она работала, единственная из дальних, шла через Кентербери. Передал. На том конце сержант с шотландским акцентом подтвердил приём, повторил дословно, и сказал:

– Передано. Что ещё?

– Пока всё.

Майкл вернулся на линию Гровера.

– Передал, капитан.

– Хорошо.

Капитан Гровер не сказал «спасибо» и не положил трубку. Просто оставил линию открытой – то ли забыл, то ли решил, что лучше пусть будет открыта. Майкл слышал его дыхание ещё минуту. Потом – короткую очередь, очень близко, и голос Гровера, который говорил кому-то рядом: «Слева, слева, прикрой». Потом ещё очередь. Потом линия номер один погасла.

Майкл смотрел на коммутатор.

Из восьми ламп горели три.

В Москве. Утро.

– Берия, – сказал телефон.

– Слушаю, – сказал Сталин.

– Последнее донесение агентуры пришло двадцать минут назад. – Голос Берии был ровный, без интонации, как всегда в такие моменты: деловой. – Штудент держит аэродром Лимпн и высоты над Дувром. Морской десант в Фолкстоне закрепился у порта, причалы под контролем. В Дувре идёт бой за замок – по нашим данным, там гарнизон, он держится. Немцы на берегу. Оценка: плацдарм глубиной три-пять километров, фронт двадцать – двадцать пять.

– Британские резервы?

– Ближайшие регулярные части – пятьдесят километров от плацдарма. Нормальных дорог мало. Подвоз – сутки, не меньше.

– Home Fleet?

– Разворачивается. По нашим расчётам, войдёт в Ла-Манш не раньше шестого – седьмого.

– Тирпиц?

– Ушёл обратно в фьорды. Без боя. Англичане пять часов гнались за ним в Атлантике и ни разу не вышли на дистанцию.

Приманка сработала. Тирпиц сыграл свою роль и вернулся.

– Авиация у немцев?

– Кессельринг работает над плацдармом. Аэродромы Биггин-Хилл и Мэнстон выведены из строя ночью – наши данные подтверждают британские. Тангмер работает, но это далеко, истребители тратят топливо на перелёт.

– Хорошо, – сказал Сталин. – Докладывайте каждые два часа.

Он положил трубку.

За окном рассветало – серое, январское, с низким небом и снегом, который лежал на ветках тяжело, как будто устал лежать. Штудент смотрит с плацдарма – что ещё нужно взять. Черчилль смотрит из Даунинг-стрит – что он скажет парламенту. Гальдер смотрит на карту в Лётцене – что будет через неделю. Бек, возможно, не смотрит никуда – сидит в кресле и ждёт, потому что сделал всё что мог и теперь это не в его руках.

Волков достал листок из нижнего ящика – тот, где было написано «лето-43» в кружочке. Положил перед собой. Посмотрел.

Расчёт, который он делал третьего, не изменился. Только дата стала реальной, а не предполагаемой. Если Черчилль сядет за стол – март. Если будет держаться – позже, но плацдарм выдержит, потому что Home Fleet вернётся не в те порты: Портсмут без топлива, Портленд без дока. Резервов у Бека за плацдармом – двенадцать тысяч, и они прибывают. Черчилль сядет за стол.

Март.

До марта нужно сделать три вещи: Финляндия, Королёв, Курчатов. Список был написан третьего и не изменился. Он добавил четвёртое: Василевский – план летнего наступления, без Никополя в лоб, с фланга, как Яков сказал про степь. Яков не знал, что говорит дельное. Или знал, и потому сказал. Артиллерист – он думал про рельеф.

В семь тридцать пришёл Молотов. Без вызова – вошёл, остановился у двери, посмотрел на стол. На лице было то выражение, которое Волков видел у него редко: не бесстрастность, а что-то вроде перерасчёта. Молотов переосмыслял.

– Высадились, – сказал он.

– Высадились.

– Я думал, не решатся. – Пауза. – Это меняет положение.

– Для нас или для Черчилля?

– Для всех. – Молотов подошёл к столу, сел, не ожидая приглашения. – Черчилль не сможет держаться долго. Парламент не позволит. Если Бек предложит переговоры публично – а он предложит, он именно это и задумал, я теперь понимаю, – Черчилль должен будет ответить. Отказать нельзя. – Ещё пауза. – Нас не позовут.

– Нас не позовут, – согласился Сталин.

– Мир между Германией и Англией без нашего участия – это плохо.

– Плохо. Но ожидаемо. – Волков посмотрел на Молотова. – Вячеслав Михайлович. Что нам нужно сделать до того как они договорятся?

Молотов думал.

– Финляндия, – сказал он наконец. – Пока Бек занят Черчиллем. Маннергейм торгуется, но без Берлина за спиной – а Берлин сейчас занят – у него позиция слабее. Подтолкнуть.

– Я думал о том же. Что ещё?

– Черчилль захочет торговаться с нами. Не сейчас – после переговоров с Беком, когда поймёт, что остался один. – Молотов помолчал. – Нам нужно решить заранее, что мы готовы дать и что хотим взять. Иначе он придёт со своими условиями, и мы будем отвечать, вместо того чтобы предлагать.

Правильно. Молотов думал на два хода вперёд, как и должен думать нарком иностранных дел. Черчилль после мира с Беком будет искать опору. Опора у него только одна: Советский Союз и Соединённые Штаты. Рузвельт в европейскую войну не войдёт, это Черчилль уже знает. Значит, придёт к Сталину. И нужно знать к тому моменту, что сказать.

– Начните готовить позицию, – сказал Сталин. – К концу января. Что мы предлагаем, что просим, что не обсуждается.

– Хорошо. – Молотов встал. Уже у двери остановился. – Американцы что-нибудь скажут?

– Рузвельт промолчит. Ему не нужна европейская война – у него есть Тихий океан.

– А публично?

– Осудит десант. Выразит обеспокоенность. Предложит посредничество. – Волков подумал. – Черчилль посредничество отклонит. Слишком гордый.

Молотов кивнул и вышел.

Волков встал из-за стола и снова подошёл к карте. Той самой – южное побережье Англии, которая висела здесь с ноября. Он смотрел на неё и думал о том, что через несколько дней, когда подтвердятся все данные и станет ясен масштаб плацдарма, эту карту можно будет убрать. Она сделала своё дело: помогла думать о том, что будет.

Теперь это было.

Дувр. Фолкстон. Двадцать – двадцать пять километров немецкого плацдарма на английской земле. Первый раз с тысяча шестьдесят шестого года.