Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 20
Эшелон

Состав встал на станции Синельниково двадцатого февраля в шесть утра, на запасной путь номер четыре, после того как из Москвы шёл одиннадцать суток с тремя крупными задержками – под Бологое, под Калугой, под Конотопом, – и тремя десятками мелких, которые в журнал начальник эшелона уже не записывал, потому что записывать каждую означало бы превратить журнал в перечень мест, где состав не двигался. Паровоз серии «Эм», с заклёпанной заплатой на котле, остановился у водяной колонки, и водогрейщик, заспанный, в ватнике поверх формы, потянул рычаг, и вода пошла в тендер с тем же звуком, с каким она шла все восемьсот сорок две предыдущие станции в его жизни. Капитан Джугашвили стоял в тамбуре первого классного вагона – единственного классного, остальные восемь были теплушки и семь – открытые платформы с накрытыми брезентом орудиями, – и смотрел, как над станцией поднимается рассвет, не розовый, а сероватый, с прозеленью, какой бывает в феврале в степи, когда солнце ещё не пробило слой высокой облачности и весь свет идёт рассеянным, без направлений.

Степь начиналась сразу за станционным забором. Не сосны, не ели, не подлесок, не лиственный кустарник – степь: ровная плоскость, до горизонта на тридцать километров в любую сторону, с поправкой на лёгкое движение земли, которое в этой части Запорожской области называли «балкой», и которое было не оврагом и не холмом, а ровно той впадиной, в которую вода скатывалась с двух противоположных сторон. На земле лежал снег – корка, не покров, – и под коркой была видна жёлто-чёрная земля, не мёрзлая до конца, потому что в Запорожье в феврале сорок третьего стояло плюс два днём и минус четыре ночью, и эта арифметика, тёплая для русского марта, обещала ровно то, что обещала: распутицу через две недели, может три, может четыре.

Яков сошёл на платформу. Сапоги у него были хромовые, тёплые портянки, и шинель армейская, та же, в которой он приехал к отцу второго января, только за полтора месяца она успела покрыться сальностью у воротника, которую перед отправкой воронежская баня не вывела до конца. На рукаве, у локтя, было пятно – мазут, поставленный в Москве на пересадке, на платформе Курского вокзала, когда он перехватывал из чужого вагона свой чемодан, прислонённый к мазутному ящику. Пятно сходить отказывалось, и Яков о нём забыл, хотя оно было первое, что замечали все, кто его приветствовал.

Старший лейтенант Соколов, начштаба дивизиона, спустился следом, на ходу приматывая белой ниткой очки, у которых снова отошла перемычка. Купить новые в Карелии было негде, а в Москве на пересадке не успел.

– Капитан. Разгрузка по плану?

– По плану. Четыре часа на платформы, два на теплушки. К двенадцати свернуть на колею пятую. К двадцати четырём всё в полевом парке у западного выхода.

– Я уже распорядился. Третья батарея заступила в разгрузку первой – Кириллов первый.

– Хорошо.

Соколов кивнул и пошёл вдоль состава. Под брезентом на пятой платформе угадывался ствол гаубицы М-30, и Яков знал каждую из своих двенадцати штук поимённо, по заводскому номеру, по особенностям отката, по тому, как ходит затвор в холода. Дивизион получил их в Петрозаводске в первой декаде февраля – выкатили со склада, передали комплектно, с боезапасом на три боя. На второй день после получения дивизион уже грузили в эшелон.

Из теплушек выходили медленно – одиннадцать суток в одном вагоне приучили людей к движению боком, по плечам, и на твёрдой земле ноги слушались хуже, чем в качающемся составе. Третья батарея – её Яков знал лучше, потому что командир, лейтенант Кириллов, был у него с октября прошлого года, ещё в Воронеже, и Яков перевёл его с собой в новый дивизион, не спрашивая, – выгрузилась первая. Расчёты пошли вдоль платформ, по двое – наводчик и заряжающий, заряжающий и подносчик, – снимать брезент, готовить орудия к ходу.

У Кириллова расчёты были натренированы. Через четверть часа после открытия первой платформы первая гаубица стояла на колёсах, со станиной свёрнутой, и сержант Хоменко, мехтяга, подгонял к ней «Сталинца», который пришёл со станционного депо по запросу, поданному ещё из Бологое.

Яков прошёл вдоль состава. У шестой теплушки стоял старшина Бородин и считал бойцов, выходящих по очереди – каждого хлопал по плечу, не из ласки, а по привычке считать руками, как считают мешки на складе. Яков остановился.

– Старшина.

– Товарищ капитан.

– Все?

– Двое в санчасти. Лагойда – с температурой третий день, Зозуля – у того ангина. В Москве не успели сдать, везли в санитарном углу. Сейчас несём в станционную фельдшерскую.

– Доложите потом.

– Есть.

Бородин был единственный из тех ста двадцати человек под Воронежем, которых Яков знал по именам с мая прошлого года. Когда забирал его в Петрозаводск через прямой запрос, Бородин сказал: «Куда вы – туда и я», и это была формальная фраза, но Яков знал, что в ней – три года совместной службы, и в этих трёх годах было больше, чем во многих формальных фразах.

Чуть дальше у седьмой теплушки шёл политрук дивизиона, старший лейтенант Грачёв – тот, которого Якову прислали в Петрозаводске вместе с дивизионом без права отказа и которого Яков ещё не понимал. Грачёв стоял с блокнотом и записывал номера прибывших, фамилии и что-то ещё, что Яков рассмотреть из-за спины не мог. Обернулся, увидел Якова.

– Товарищ капитан. По спискам всё совпадает. Триста восемьдесят семь человек, не считая двоих в санчасти. Орудий двенадцать. Тягачей четыре. Полуторок шесть. Тыловое имущество по описи.

– Хорошо.

Грачёв сделал пометку в блокноте, не отрывая взгляда от страницы.

– Когда движение?

– Через сутки. Двадцать первого, к ночи.

Грачёв кивнул и пошёл дальше вдоль состава. У Якова с ним было одно невысказанное условие: Грачёв не лезет в боевую часть командования, Яков не лезет в политработу. Условие никем не было сформулировано, но оба его соблюдали с первого совещания в Петрозаводске. Яков был сын Сталина – это не нужно было обсуждать, и Грачёв этого не обсуждал. Грачёв был политрук – Яков и этого не трогал. Они работали в одном дивизионе и были вежливы друг к другу, как бывают вежливы попутчики в одном купе, которые не знают друг о друге ничего, кроме того, что доехать им нужно до одной станции.

В девять часов утра к составу подошёл капитан с папкой – представитель штаба 6-й гвардейской армии, фамилия Маркин, в новой шинели и в сапогах, не отчищенных от дороги. Он представился Якову, передал пакет, проверил расписку и встал у борта первой платформы, ожидая.

– Разрешите, товарищ капитан?

– Слушаю.

Маркин раскрыл планшет.

– Дивизион переходит в распоряжение командующего артиллерией шестой гвардейской армии генерал-майора Боголюбова. Командарм – генерал-полковник Кирпонос. На исходные рубежи дивизион выдвигается своим ходом. Маршрут: Синельниково – Васильковка – Покровское – Юрьевка – Чкалово. Шестьдесят восемь километров. Ночными переходами, по тридцать пять – сорок километров за переход. К двадцать пятому февраля занять район сосредоточения у Чкалово. К пятому марта – выйти на огневые позиции в районе балки Каменка, юго-восточнее Никополя.

– Огневые позиции готовы?

– Готовы. Подготовлены инженерным батальоном армии в первой декаде февраля. Капониры, склад снарядов, ходы сообщения. Хвоя и маскировка проведены.

– Снаряды?

– Боезапас – пять боекомплектов на ствол к двадцать восьмому февраля. Дополнительный – три БК к пятому марта. Подвозит автобат армии. Связь полевая, по проводам, к КП дивизии. Радио – на КП дивизиона и при штабе полка, плюс ваш телефон до КП батарей. Всё развёрнуто к ночи третьего марта.

– А со связью как обратно? Если провод перебьёт – радио хватит?

– Радио на двух частотах. Должно хватить.

Маркин говорил ровно, по списку. Видно было, что список этот он повторял десятый раз – десятому, может быть, артиллерийскому начальнику, который сошёл с эшелона за последние тридцать дней. Яков слушал, кивал. Цифры запоминал – он всегда запоминал цифры на слух, наизусть, с курсантских лет, и это было одно из немногих свойств, доставшихся ему от отца: память на цифры, которая держала всё, что положено держать, без шпаргалок.

– Боголюбов, – сказал Яков. – Я с ним не работал.

– На Карельском его не было, – сказал Маркин. – Он на Юго-Западном с зимы сорок первого. Артиллерист по образованию, как и вы. Жёсткий, требовательный, без театра. Если вы выйдете на позицию вовремя и стрельбу проведёте по плану – он вас не заметит. Если нет – заметит.

– Я понял.

Маркин закрыл планшет, козырнул и ушёл. Яков посмотрел ему вслед: походка прямая, плечи развернуты, шинель новая. Штаб армии. Не передовая, но и не Москва – где-то посередине.

Шестьдесят восемь километров за пять ночей. Орудия на тяге «Сталинца» делают по просёлку шесть-семь километров в час. Тридцать пять километров – это пять-шесть часов хода. Если выйти в восемнадцать, к рассвету будешь на новом месте, и день простоишь под маскировкой. Яков делал такие марши в первой батарее под Воронежем десятки раз, без огня и без врага, а теперь – впервые с огнём, который начнётся в первой декаде марта.

В одиннадцать утра разгрузка платформ была закончена. Яков прошёл в станционное здание – низкое, кирпичное, в один этаж, с зелёной железной крышей, на которой лежал слой угольной пыли. Он искал начальника станции, которого ему передал Маркин: «Если что нужно по связи или по водопою, через него». Начальник станции был на месте – в кабинете на втором этаже, в котором, как оказалось при подходе, был не второй этаж, а полуэтаж в виде надстройки над станционным залом, с лестницей у дальней стены.

Звали его Назаренко Тимофей Петрович, на станции Синельниково с двадцать восьмого года, и за тридцать четыре года железнодорожной службы он повидал, по собственному выражению, «всё, что бывает на рельсах, и кое-что, чего не бывает». Он сидел за столом – не современным, конторским, а старым купеческим письменным с резными ножками, который стоял в этом кабинете, видимо, с двадцатых годов, когда Синельниково было ещё не узлом, а полустанком. На столе лежали три синие папиросные коробки «Дюшес», в которые Назаренко складывал – Яков потом увидел – талоны на воду, талоны на уголь и квитанции на простой.

– Капитан Джугашвили, – представился Яков. – Командир артиллерийского дивизиона. Только что выгрузились.

Назаренко поднял глаза. На переносице у него лежали круглые очки в металлической оправе. Глаза за очками были не выцветшие – резкие, синие, с тем особым выражением профессионала-практика, который не верит ничему, что не подкреплено документом.

– Капитан, – повторил он. – Садитесь.

Яков сел на табурет у стены – другого места не было: оба стула у окна были завалены папками. Назаренко не торопился говорить.

– Из Карелии, – сказал он наконец. Это был не вопрос – констатация.

– Из Карелии.

– Двадцать восьмой эшелон с Карельского за последние двенадцать суток. Через нашу станцию.

– Двадцать восьмой?

– Двадцать восьмой. Я веду счёт.

Назаренко открыл правый верхний ящик стола, достал тетрадь – обычную школьную, в клеточку, с тёмно-синей обложкой, на которой пунктирной линией были набросаны железнодорожные знаки. Открыл на странице с загнутым уголком.

– С восьмого февраля по сегодняшний день – двадцать восемь эшелонов через Синельниково. Один-два в сутки. Раньше ходило по три-четыре в сутки в обратную сторону, в сторону Урала, в сорок первом. Сейчас обратно.

Он показал страницу. Яков увидел колонки: дата, номер эшелона, состав, направление, время прибытия, время отправления. Все на юг и юго-запад. Все из Карельского.

– Такого, как сейчас, – сказал Назаренко, и в голосе его впервые сквозило что-то кроме служебной констатации, – у нас не было с лета сорок первого. Только тогда – туда. Сейчас – обратно.

Яков молчал. Назаренко закрыл тетрадь, убрал в ящик.

– Подвод воды – на колонке номер два, она у вас прямо у платформы. Подвод угля для тягачей – со склада у депо, талоны выпишет мой кладовщик Гриценко. Подвод сена для лошадей – у вас лошади есть?

– Восемь. Кухонные.

– Сено через станционный гужевой двор, по утрам, до девяти. Связь полевая – по проводам через мою коммутаторную, тридцать восемь номеров, оператор Лидия Сергеевна, я ей передам. Если что – она знает, кто на каком конце провода. Что ещё?

– Пока всё.

– Тогда вечером ко мне на чай. В семь часов. Без чина.

Назаренко сказал это тоном, в котором приглашение и приказ смешивались поровну. Яков посмотрел на него: видно было, что приглашают не его, а должность; что Назаренко каждого командира эшелона приглашает на чай, потому что так у него заведено, и что отказаться нельзя, не унизив старика.

– Приду.

– Хорошо.

Назаренко проводил Якова до двери. У выхода положил руку на косяк, на секунду задержался.

– Сын у меня под Сталинградом, – сказал он. – Лётчик. Третий год пишет. – Помолчал. – Если в эшелонах вашего полка есть кто из шестьдесят пятой воздушной – спросите его о моём. Зовут Назаренко Игорь Тимофеевич, штурман, на Ил-2.

– Спрошу.

Назаренко кивнул и закрыл дверь.

К Якову Белозёров не пришёл двадцать первого. Эшелон его полка был ещё в дороге, по словам Маркина – должен был подойти двадцать второго или двадцать третьего. Яков знал об этом из последнего разговора в Москве, на пересадке: они стояли тогда на платформе Курского вокзала, в проходе между двумя составами, и Белозёров сказал, что его полк формируется на сутки позже, и они увидятся уже где-то в районе сосредоточения, если повезёт.

Двадцать второго к вечеру Белозёрова не было. Двадцать третьего к полудню – тоже. Двадцать третьего к шести вечера – когда Яков уже сидел в своей палатке и пил чай, прислушиваясь, как в соседней палатке Соколов разговаривает с Кирилловым о подвозе снарядов, – в палатку постучали, и дневальный доложил:

– Товарищ капитан. Капитан Белозёров с соседнего эшелона. Просит разрешения.

– Зови.

Белозёров вошёл, нагнувшись под низкой крышей палатки. Он был на полголовы выше Якова, в той же шинели, что и в Москве, только теперь в шинели был след от утюга – кто-то по дороге пытался выровнять складки и не сумел. Снял шапку.

– Здравствуй.

– Здравствуй. Садись.

Белозёров сел на ящик из-под снарядов. Снял перчатки, потёр руки. На улице было минус два, в палатке – около десяти, печка-буржуйка гудела, и в ней горели обрезки досок, оставшиеся от платформ.

– Чаю?

– Давай.

Яков налил из эмалированного чайника. Кипяток на стенке кружки покраснел сразу – заварка была сильная, морковный чай с добавкой настоящего, последний пакет, который Бородин достал в Петрозаводске у фельдшера в обмен на трофейный финский нож.

Сидели молча минуту. Потом Белозёров сказал:

– Дошли, значит.

– Дошли. А вы?

– Пять часов назад. Сейчас разгружаются. У меня шесть стволов – англичане, ленд-лиз, в Мурманске получили в декабре. Из них четыре исправных, два в Свердловске на ремонте.

– Английские?

– Английские. Бьют нормально, но снаряды свои, с нашими не взаимозаменяемые. Если кончатся – не достать. А запас дали на три боя.

– У нас М-30. Хотя бы снаряды штатные.

– У вас лучше. У меня – что дают.

Помолчали. Белозёров отпил чая.

– Ты помнишь Лушникова? – сказал он. – Серёжу. Учился у нас в школе на год выше.

– Помню.

– Погиб под Харьковом весной прошлого года. Лейтенант, пехота.

– Откуда узнал?

– Письмо из дома.

Яков кивнул. Белозёров смотрел в кружку. Снаружи кто-то прошёл мимо палатки – шаги в снегу скрипнули и затихли. Из соседней палатки доносился голос Соколова: «…не позднее двадцать восьмого, и без второго эшелона – нечего и думать, я Маркину так и сказал…»

Белозёров допил чай, поставил кружку на ящик.

– Завтра я к северу от тебя, через село Покровское. У тебя маршрут Юрьевка?

– Юрьевка, Чкалово.

– Тогда не увидимся до огневых. На позиции – может быть.

– Может быть.

Белозёров встал, надел перчатки, шапку. У выхода обернулся, не зная, что добавить, потом просто кивнул и вышел. Палатка хлопнула пологом, и снаружи заскрипели его шаги по снегу – длинные, торопливые, такие же, какими он ходил в коридоре школы в тридцать первом году, поднимаясь по лестнице к классной комнате на втором этаже.

Пакет принесли двадцать четвёртого, в обед.

Дневальный Чернышенко ввёл в палатку фельдъегеря – старшего сержанта в шинели с красным кантом, с планшетом на ремне через плечо. Фельдъегерь был чужой – не из армии, не из штаба полка, а откуда-то выше, из той части органов сопровождения почты, которая в обычном случае возила пакеты между Москвой и фронтами, а не между Москвой и отдельными дивизионами.

– Капитан Джугашвили?

– Я.

– Личный пакет на ваше имя. Распишитесь.

Яков расписался в журнале – две графы, фамилия и время, фельдъегерь убрал журнал в планшет. Положил на ящик пакет – небольшой, плотный, в обёрточной серой бумаге, прошитой суровой ниткой по краям. На лицевой стороне – печатными буквами от руки: «Капитану Джугашвили Я. И. Личное.» Без штампа, без обратного адреса. Снизу – маленький фиолетовый оттиск, который Яков узнал не сразу, а потом узнал: «Главное управление охраны». Власик.

Фельдъегерь вышел. Чернышенко вышел следом. Яков остался один.

Он сидел секунду, не двигаясь. Потом взял пакет, разрезал нитку перочинным ножом, вскрыл бумагу.

Внутри было два листа. На первом – письмо, написанное мелким аккуратным почерком, с лёгким наклоном вправо, как пишут люди, которым в школе ставили красиво. На втором – рисунок: цветными карандашами, женщина в халате стоит у плиты, рядом кошка чёрно-белая, в верхнем углу – солнце с лучами разной длины. В правом нижнем углу подпись красным карандашом: «галя».

Яков положил рисунок на ящик. Взял письмо.

Юля писала, что благодарит за рождественский подарок – присланные через адъютанта консервы и тёплые вещи для Гали. Что Галя выздоравливает после ангины. Что в перевязочной работа спокойная, раненых меньше чем в декабре. Что старшая сестра отпустила её на полдня в воскресенье – Юля сводила Галю в кукольный театр, давали «Аленький цветочек». Галя сидела вторым рядом и спросила в антракте, кто за Аленький отвечает в стране – Юля сказала «папа», Галя сказала: «но папа же артиллерист». Юля написала: «не нашлась, что ей ответить, а потом весь спектакль плакала тихо, и Галя не заметила».

Письмо было написано в начале января. Адресовано – в первоначальной строке – Сталину И. В. Юля просила в нём передать ему, Якову, что у них всё хорошо. Письма от него идут через резерв долго, иногда по три недели; рисунок прилагается; «я ей сказала, что покажу деду».

Внизу страницы – другим почерком, не Юлиным, карандашом: «Якову. Власик.»

Одно слово. Без даты, без обращения, без подписи.

Яков сидел, держа рисунок и письмо. За пологом слышно было, как Бородин кричал на кого-то у тягача, и кто-то отвечал – вроде Кириллова. Но эти звуки были далеко, как через стенку.

Он посмотрел на рисунок ещё раз. Женщина в халате – это Юля, рисунок похожий: фигура высокая, тонкая. Плита – двухконфорочная, на ножках, такая стоит в каждом эвакогоспитальном бараке. Кошка – чёрно-белая, с пятном на лбу. Солнце с лучами разной длины – потому что Гале четыре года, и солнце она рисует так, как видит: не идеальный круг с прямыми лучами, а тёплое пятно с торчащими в разные стороны палочками.

Подпись «галя» – красным карандашом, со строчной буквы. Юля рядом не подписала – оставила как нарисовано.

Не первый рисунок, который Власик ему передавал. Первый был «танк и солнце», тот, о котором он сам говорил отцу на даче второго января, – недавний, прислала Юля до Нового года. Этот, второй, был после Рождества, в начале января, после Юлиного разговора в театре. И отец, прочитав его в Кунцеве, поручил Власику переправить.

Поручил, видимо, тогда же, в первой декаде января. Власик переправил вот так: через фельдъегеря личной связи, который догнал эшелон капитана Джугашвили на узле Синельниково через семь недель после отправки.

Семь недель. На две недели быстрее, чем обычная полевая почта через резерв.

Яков встал. Подошёл к полевой сумке, которая висела на гвозде у входа в палатку. Открыл внутреннее отделение – то, где у него лежало письмо от Юли, полученное в Воронеже в ноябре, и квадратик «Войны и мира» со страницы двести шестой. Положил рисунок туда. Туда же – письмо, аккуратно сложенное вдвое.

Закрыл сумку.

Яков сел обратно на свой ящик. Перед ним на ящике-столе лежала карта района – нарисованная штабом армии, выданная Маркиным утром, с обозначенными огневыми позициями у балки Каменка. Он развернул карту, придвинул лампу. Через десять дней начинать. Шестьдесят восемь километров пути, пять ночных переходов, выход на позицию третьего марта. Артподготовка – на рассвете восьмого. Двести двадцать стволов на узком участке, и у него – двенадцать из этих двухсот двадцати.

Он смотрел на карту. Балка Каменка шла с северо-востока на юго-запад, в трёх километрах от первой немецкой линии. По плану его дивизион ставился на южном борту балки, в скрытом капонире, под маскировочной сетью. До немецкой первой линии – четыре с половиной километра. Цели – пулемётные гнёзда на высоте сто семьдесят два, артиллерийские позиции в районе хутора Шевченково, склад в балке Долгая.

Он смотрел на эти точки на карте, а видел рисунок: женщина у плиты, кошка с пятном на лбу, солнце с торчащими палочками и подпись «галя» со строчной буквы.

Двести двадцать стволов на узком участке. Из них – двенадцать его.

Если он сделает свою работу хорошо – отец, может быть, узнает об этом из доклада Боголюбова, который пойдёт через штаб армии в штаб фронта и оттуда в Москву, в Генштаб, в один из ежедневных отчётов, который Сталин читает за вечерним чаем. Не «дивизион капитана Джугашвили», конечно, – а «двенадцатый гаубичный дивизион сорок седьмого артиллерийского полка». Без фамилии. Но отец поймёт.

Если он сделает свою работу плохо – отец узнает иначе. И тогда тоже поймёт.

Яков ровно сложил карту, убрал её под лампу. Достал из нагрудного кармана гимнастёрки чистый лист – оборотную сторону формуляра дивизионного журнала, который у него лежал с утра. Взял карандаш. Подумал минуту.

Написал две строчки.

«Принял дивизион. Воюем. Я.»

Сложил лист. Положил в полевую сумку, рядом с рисунком. Завтра, в почтовой машине вместе с обычной корреспонденцией дивизиона, лист уйдёт через штаб полка в штаб армии, оттуда – по линии Власика, обратной, теперь к отцу.

Он погасил лампу.

В палатке стало темно – только красное пятно от печки и узкая полоска света из-под полога. Где-то в восьмистах метрах работал «Сталинец» – Кириллов делал последний предходный смотр тягачей. Звук тягача был ровный, низкий, домашний.

Яков лёг на нары. Накрылся шинелью. До подъёма оставалось пять часов. Двадцать пятого утром дивизион снимался с парка и шёл на Васильковку.