Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Если мы снимем три дивизии с Кента, – сказал он, стоя спиной к Гальдеру, – англичане это увидят. Разведка доложит Черчиллю в тот же день.

– Безусловно, – подтвердил Гальдер.

– И Черчилль поймёт, что плацдарм ослаблен.

– Поймёт.

– И ударит.

– Не сразу. Монтгомери осторожен, а без американцев у англичан некомплект по пехоте. Но к сентябрю-октябрю Черчилль стянет дивизии из Африки и Ближнего Востока, и если к тому времени у Штудента не будет резервов, плацдарм может быть утрачен.

– Может быть утрачен, – повторил Бек. – Или будет утрачен?

Пауза. Потом он сказал с той прямотой, за которую Бек его ценил и которая погубила его карьеру при прежнем режиме:

– Будет. Если мы снимем три дивизии и не вернём их до октября, Кент мы потеряем. Не сразу – к зиме. Но потеряем.

В кабинете стало тихо. Шахт сидел неподвижно, сложив руки на портфеле. Гальдер смотрел на карту.

Он вернулся к столу, сел, посмотрел на обоих.

– Значит, выбор такой. Первый вариант: снять три дивизии с Кента, удержать Кривой Рог пять месяцев, выиграть время для Румынии и трофейных складов. Ценой – потеря плацдарма в Англии к зиме. Второй вариант: оставить Кент как есть, потерять Кривой Рог через восемь недель. Сохранить плацдарм, но через пять месяцев лишиться марганца, а через семь – бронетанковых войск в их нынешнем качестве.

– Есть и третий, – сказал Шахт.

Оба повернулись к нему.

– Дипломатический. Выйти на Швецию. У них есть месторождения марганца в Лапландии. Объёмы невелики, но при государственных гарантиях закупки шведы могут расширить добычу. Маршрут короткий, через Балтику, и нейтральный флаг шведов пока работает.

Гальдер покачал головой:

– Шведский марганец – это тысяча тонн в месяц через полгода. Полгода у нас нет.

– Я понимаю, – сказал Шахт. – Но тысяча тонн в месяц через полгода лучше, чем ноль через полгода. Я не предлагаю это как решение. Я предлагаю это как дополнение к любому из двух военных вариантов.

Он кивнул. Потом сказал то, чего Гальдер и Шахт ожидали, но каждый по-своему:

– Мне нужна ночь.

Папка закрылась, портфель щёлкнул замком. Оба встали. У двери Бек окликнул Гальдера:

– Одно. Вы сказали, что русские ударят по Кривому Рогу в середине июня. Откуда уверенность?

– Не уверенность. Расчёт. Русские расходуют снаряды экономно, но Никопольская операция опустошила их полковые склады на треть. Для восполнения нужен месяц. Танковые корпуса с Урала идут по железной дороге, две-три недели. Доукомплектование пехоты – две недели. Всё сходится к середине июня.

– А если раньше?

– Раньше – маловероятно. Сталин не торопится. Он методичен. Каждая его операция за последний год спланирована с запасом: по снарядам, по людям, по времени. Он не ударит, пока не будет уверен. В этом его сила и его уязвимость: пока он готовится, у нас есть окно.

– Насколько широкое?

– Три недели. Если решение о переброске дивизий из Кента будет принято в ближайшие четыре-пять дней, они успеют занять позиции у Кривого Рога до русского удара. Если позже – не успеют.

Взгляд прошёл от Гальдера к Шахту.

– Спасибо. Жду вас обоих завтра в девять утра. К девяти я приму решение.

Гальдер и Шахт вышли. Бек остался один. Кабинет был тихий, как бывает тихо в большом здании ночью, когда секретари ушли и остался только часовой в коридоре. Настольная лампа освещала стол, три папки и гравюру на стене: Рейнская долина, виноградники, речная излучина. Мирный пейзаж мирного века.

Бек сел, положил руки на стол и посмотрел на папки. Серая – Никополь, потерянный по плану. Зелёная – Кент, удерживаемый на пределе. Пустая – цифры Шахта, которые только что легли на стол и сделали его тяжелее любых других бумаг в этом кабинете.

Два варианта. Оба проигрышные. Разница только в том, что именно проиграть и когда. Снять дивизии с Кента – значит через полгода отдать Англию, и с ней последний рычаг давления на Запад. Оставить Кент как есть – значит через полгода получить танки с бронёй из мягкого железа и солдат, которые будут гореть в этих танках, зная, что бронёй их не защитили.

Гальдер сказал: «Три недели. Если решение будет принято в ближайшие четыре-пять дней, дивизии успеют.» Четыре-пять дней. Но Бек попросил ночь. Одну ночь, чтобы не принять решение в усталости и не жалеть о нём потом. Шапошников, русский начальник штаба, кажется, говорил что-то подобное – Бек читал его книгу «Мозг армии» ещё до войны, в тридцатых, и запомнил одну мысль: решение, принятое вечером, утром выглядит иначе. Утром – яснее.

Лампа погасла. Он встал, вышел из кабинета. В коридоре часовой вытянулся; Бек прошёл мимо, не глядя. Спустился по лестнице, сел в машину. Шофёр, не спрашивая, повёз на Далем, домой.

В машине было тихо. За окном шёл Берлин, ещё не затемнённый, с фонарями и редкими прохожими, не знающий, что его рейхсканцлер едет домой с тремя папками и что завтра к девяти утра ему предстоит выбрать, какую из двух рук отрубить.

Глава 27
Пятнадцатое мая

Самолёт поднялся с Чкаловского аэродрома в шесть утра. Ли-2, переоборудованный под личный борт: в салоне сняли лавки и поставили два кресла, столик, зашторенные окна. Власик сидел в хвостовом отсеке, за переборкой, и оттуда не выходил, потому что знал: когда Волков летит один, он хочет быть один, и Власик научился не путать охрану с присутствием.

Внизу плыла Россия. Сперва подмосковные леса, серо-зелёные, в утренней дымке. Потом Владимирская равнина, распаханная, мокрая от недавнего дождя. Потом – за Горьким – Волга, широкая, майская, в разливе. Волков смотрел в окно и думал о том, что летит делать.

Он летел смотреть, как впервые на территории этой страны расщепится атом.

Можно было не лететь. Курчатов прислал бы доклад, сухой, на полстраницы, с цифрами и подписью. Этого хватило бы. Но Волков решил лететь сам, и решение это было не государственным, а солдатским: есть вещи, которые нужно видеть своими глазами, потому что потом, когда придётся принимать решения, основанные на этих вещах, память о собственных глазах весит больше, чем память о чужом докладе. В Сирии ротный говорил: «Не верь бумажке, верь тому, что видел сам.» Ротный погиб под Алеппо в пятнадцатом, а фраза осталась и работала до сих пор.

К полудню самолёт пошёл на снижение. Внизу лежал Урал: хребты, покрытые тёмным хвойным лесом, между ними – узкие долины, речки, посёлки. Аэродром был военный, грунтовый, обнесённый колючей проволокой в два ряда. На полосе стояли два истребителя прикрытия и чёрная «эмка», присланная с объекта.

По трапу он спустился быстро. Воздух был другой, не московский, не кабинетный. Холодный, хвойный, с привкусом влажного камня. Уральский май, на две недели отстающий от московского: берёзы только начинали зеленеть, а на северных склонах ещё лежали языки серого ноздреватого снега.

У «эмки» ждал генерал-майор Завенягин, начальник строительного управления объекта. Козырнул. Волков молча сел в машину. Власик сел рядом с водителем. Поехали.

Объект №11 располагался в распадке между двумя увалами. Снаружи – ничего примечательного: забор, вышки, бетонная дорога, два барака, административное здание. Если смотреть с воздуха – военный склад или небольшая воинская часть. Реактор стоял под землёй, в бетонном подвале, вырытом строительными батальонами и заключёнными из Тагиллага. О заключённых Волков знал: подписал распоряжение о привлечении в марте сорок второго. Они копали котлован, не зная, для чего. Потом их перевели обратно, а котлован залили бетоном и закрыли сверху земляной насыпью.

Курчатов ждал у входа в административный корпус. Худой, в мятом тёмном костюме, без галстука, борода аккуратно подстрижена, но лицо серое от недосыпа. Ему было сорок лет, а выглядел он на все пятьдесят. Волков подумал: год назад, когда они виделись в последний раз, Курчатов был моложе на десять лет. Реактор съел эти годы.

– Товарищ Сталин. – Курчатов протянул руку. Волков пожал. Рука была сухая, горячая, с мелкой дрожью в пальцах, которую Курчатов пытался скрыть и не мог.

– Игорь Васильевич. Рассказывайте.

Они пошли по коридору: Волков, Курчатов, Власик на три шага позади. Завенягин остался наверху: его допуск кончался у двери подвала.

Он говорил на ходу, быстро, чуть сбивчиво, как человек, который слишком долго готовил этот разговор и теперь торопится выложить главное, пока не перебили.

– Кладка собрана, товарищ Сталин. Графитовые блоки, между ними – урановые стержни. Загрузка завершена полностью. Регулирующие стержни – из кадмия, вводятся сверху. Когда стержни полностью погружены, они поглощают нейтроны и реакция не идёт. Когда извлекаем – нейтроны попадают в уран, начинается деление, выделяется энергия и новые нейтроны, которые делят следующие ядра. Цепная реакция.

– И вы сегодня хотите извлечь стержни полностью.

– Да. Вчера мы провели предварительный эксперимент: извлекли стержни на восемьдесят процентов. Нейтронный поток вырос, но остался ниже критического. Сегодня – полное извлечение. По расчёту группы Зельдовича, реакция станет самоподдерживающейся примерно при девяноста четырёх процентах извлечения. У нас есть запас.

– Что может пойти не так?

У лестницы, ведущей вниз, он остановился. Лампочка в проволочном плафоне освещала бетонные стены. Пахло сыростью, графитовой пылью и чем-то химическим, едким.

– Реактор может не выйти на критический уровень – если расчёт Зельдовича неточен, если в графите слишком много примесей, если нейтроны утекают через стенки быстрее, чем мы рассчитали. Тогда мы увеличим загрузку и повторим через две-три недели. Аварийный вариант – неуправляемый разгон: реакция идёт быстрее, чем мы можем ввести стержни обратно. Вероятность крайне мала, но она не нулевая. Поэтому мы установили аварийный стержень с электромагнитным замком: при превышении потока замок срабатывает автоматически, стержень падает в активную зону и гасит реакцию почти мгновенно.

– Почти мгновенно, – повторил Волков.

– Доли секунды.

Сержант Волков из Ростова не разбирался в ядерной физике. Он знал одно: в документальном фильме, который он смотрел в казарме, такой же реактор заработал в Чикаго в декабре сорок второго, и через два с половиной года над японским городом поднялось облако, которое убило десятки тысяч человек в первые секунды. Между щёлканьем счётчика в подвале и этим облаком – два с половиной года, несколько заводов, несколько тысяч инженеров и одно решение, которое примет не физик, а тот, кто сидит за столом с зелёной лампой. И этот человек сейчас спускался по бетонной лестнице, держась за перила.

Лестница привела не в реакторный зал, как Волков ожидал, а в узкое помещение, отделённое от зала бетонной стеной в полтора метра толщиной. Операторская. Стена справа была глухая, без окон; стену слева занимало смотровое окно из толстого свинцового стекла, забранного снаружи стальной решёткой. За окном, в соседнем зале, под низким бетонным потолком, от пола до потолка стояло сооружение, похожее на гигантский чёрный куб, сложенный из блоков. Графитовая кладка. Она была матово-чёрной, с серебристым отливом в свете ламп, и казалась мёртвой – какой и должна была казаться, пока стержни внутри неё стояли полностью погружёнными.

В операторской вдоль окна тянулся пульт управления: несколько приборов, стрелочные индикаторы, рубильники. За пультом сидели трое: молодой человек в очках (Волков потом узнал, Флёров), ещё один, примерно того же возраста, худощавый, быстроглазый, с блокнотом, в котором строчки формул шли мельче типографского шрифта (Зельдович), и женщина в рабочем халате, которая записывала показания приборов в журнал.

В углу, у стены, на табурете, стоял прибор, похожий на чёрную коробку с круглым циферблатом и тонкой стрелкой. От прибора шёл провод к датчику, выведенному в реакторный зал через гильзу в бетоне; второй провод – к наушникам, висевшим на крючке.

– Нейтронный счётчик, – сказал Курчатов.

У пульта он переговорил с Флёровым, проверил показания приборов, заглянул в журнал. Потом обернулся.

– Мы готовы, товарищ Сталин.

– Начинайте.

Курчатов сел за пульт. Положил руки на рычаги управления стержнями. Зельдович встал рядом с блокнотом. Флёров надел наушники счётчика и поднял руку – готов. Женщина в халате приготовила секундомер.

– Извлечение стержней. Начинаю. – Голос Курчатова был ровный, негромкий, но в бетонном подвале каждое слово звучало отчётливо. – Стержень номер один – на десять процентов.

Щелчок рычага. Гул электромотора, тянущего стержень вверх. Стрелка на приборе дрогнула, но осталась на фоне.

– Чуть выше фона, – доложил Флёров.

– Стержень номер два – на десять.

Ещё один щелчок, стрелка сдвинулась чуть дальше.

– Растёт. Незначительно.

Дальше медленно, по десять процентов. Курчатов извлекал стержни поочерёдно, как хирург, который режет слой за слоем, проверяя каждый. После каждого шага – пауза, замер потока, запись в журнал.

К середине извлечения поток ощутимо вырос. На семидесяти процентах он шёл уже в разы выше фонового. Волков протянул руку к наушникам, висевшим на крючке рядом со счётчиком. Флёров вопросительно посмотрел на Курчатова; тот коротко махнул рукой – можно.

Он надел наушники. В них стучало, негромко, неравномерно, как стучит дождь по жестяной крыше: тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук. Щелчки – распады ядер, и за каждым летят нейтроны, попадают в соседние ядра, раскалывают их, рождают новые. Физика, о которой сержант из Ростова знал только одно: она закончится грибом над городом.

Снял наушники, отдал Флёрову.

– Восемьдесят процентов, – сказал Курчатов. – Вчера на этом уровне мы остановились. Сегодня идём дальше.

Он посмотрел на Волкова. Не за разрешением, Курчатов имел разрешение, подписанное красным карандашом. Посмотрел так, как смотрят перед тем, как сделать то, что нельзя будет отменить. Волков кивнул.

– Девяносто процентов.

Рычаг. Гул. Стрелка поползла. В наушниках, которые Флёров снова прижимал к уху, стук стал чаще, гуще, перешёл в дробь.

– Поток растёт. Устойчиво.

Зельдович посмотрел в свой блокнот. Потом на прибор. Потом снова в блокнот. Что-то быстро написал и показал Курчатову. Курчатов прочёл, сверил с показанием прибора.

– Расчётная критическая точка.

Рычаг сдвинулся на последние деления. В подвале стало слышно, как гудит графит, не механически, а изнутри, глухим, низким звуком, который скорее чувствовался, чем слышался. Стрелка на приборе перестала ползти – она пошла сама, ровно, без толчков, вверх.

– Рост устойчивый. Линейный.

Зельдович поднял голову от блокнота. «Самоподдерживающаяся», сказал он тихо, почти для себя. Взгляд Курчатова прошёл по приборам, по кладке за стеклом. Потом он медленно убрал руки с рычагов, положил их на стол и повернулся к Волкову.

– Товарищ Сталин. Цепная реакция устойчива. Реактор вышел на критический режим. – Голос был ровный, но руки, лежавшие на столе, дрожали так, что это было видно за три метра.

Он молчал, глядя через свинцовое стекло на чёрный куб, на приборы, на стрелку, которая ползла вверх уже без помощи человека, движимая тем, что происходило внутри урановых блоков. На пульте слева отдельная стрелка термопары, до сих пор лежавшая на нуле, дрогнула и пошла вверх – кладка нагревалась. Это было похоже на дыхание, ровное, мерное, самостоятельное. Куб дышал.

– Введите стержни обратно, – сказал Волков.

Он повернулся к пульту и начал вводить стержни. Стрелка замедлилась, остановилась, пошла вниз. Дыхание затихло. Через минуту поток вернулся к фоновым значениям. Куб стоял молча, чёрный и тёплый.

Все встали почти одновременно: Курчатов из-за пульта, Зельдович от стены, Флёров снял наушники и повесил на крючок. Женщина в халате дописала последнюю строку в журнале и поставила время: 14:47.

Он повернулся к Курчатову и пожал ему руку, задержав на секунду.

– Игорь Васильевич. Поздравляю. Теперь послушайте. Вы сделали первый шаг. Я знаю, куда ведёт дорога после этого шага. Вы тоже знаете. Мы оба знаем, что в конце этой дороги – оружие, которое может уничтожить город за одну секунду. Я не хочу его применять. Но если у немцев оно появится раньше, чем у нас, выбора не будет. Поэтому: работайте дальше. Следующий этап – плутоний. Сколько?

Курчатов помолчал, провёл рукой по бороде, собираясь с мыслями.

– Для промышленного получения плутония нужен реактор большей мощности. Этот – экспериментальный, его мощности достаточно для доказательства принципа, но не для наработки. Нужен второй реактор, в разы мощнее. И радиохимическое производство для выделения плутония из облучённого урана. На проектирование и строительство – полтора-два года.

– Полтора.

В глазах физика не было страха, было что-то другое, более сложное: понимание того, что цифра, которую он только что назвал, сейчас станет приказом, а приказ станет сроком, а срок съест ещё годы жизни, как съели предыдущие два.

– Полтора, товарищ Сталин. Попробуем.

– Не попробуем. Сделаем. Доклад о проекте второго реактора мне на стол к первому июля. Ресурсы – через Берию, как прежде. Людей – по вашему списку, без ограничений.

– Понял.

Волков кивнул, развернулся и пошёл к лестнице. Власик отлепился от стены, где простоял весь эксперимент, не понимая ни слова, но и не пытаясь понять, и двинулся следом.

На полпути к лестнице Волков остановился и обернулся.

– Игорь Васильевич.

Курчатов поднял голову.

– Никто из присутствующих не покидает объект в течение двух суток. Ни звонков, ни писем, ни телеграмм. Завенягин обеспечит. Через двое суток режим обычный. Ясно?

– Ясно, товарищ Сталин.

У выхода из операторской дежурный в брезентовой робе поднёс к рукаву его кителя прибор, похожий на трубку с циферблатом. Стрелка качнулась и встала. «В пределах фона, товарищ Сталин,» – сказал дежурный, не поднимая глаз. Точно так же проверили Власика, потом самого Курчатова, потом дежурный написал что-то в журнале и расписался.

Лестница, коридор, солнечный свет. Он сел в «эмку». Завенягин, ждавший у машины, козырнул, и Волков, не садясь, сказал ему: «Генерал, двое суток карантин. Никто не выходит, не звонит, не пишет. Отвечаете лично.» Завенягин ответил «Есть» – и машина тронулась.

В самолёте Волков сел в кресло, откинул спинку и закрыл глаза. За переборкой Власик молчал. Моторы ровно гудели. Самолёт шёл на запад, к Москве.

Четырнадцать сорок семь. В две сорок семь дня, пятнадцатого мая сорок третьего года, на Урале заработал первый советский ядерный реактор. Сержант Волков из Ростова присутствовал при этом в теле человека, которому шёл седьмой десяток. Между этими двумя людьми не было ничего общего, кроме одного: оба понимали, что мир после сегодняшнего дня стал другим, и оба предпочли бы, чтобы этого не случилось.

Но выбора не было. Под крылом плыл Урал, тёмный, хвойный, в вечерних тенях. Гряды уходили на север, сколько хватало глаза, и на каждой из этих гряд мог стоять завод, мог прятаться объект, могли жить люди, для которых слово «плутоний» ничего не значило и ещё много лет не будет значить. Они жили, работали, рожали детей, умирали от болезней и от войны, и ни один из них не знал, что сегодня в подвале на уральском объекте стрелка прибора поползла вверх сама, без помощи человеческой руки, и это означало, что через полтора-два года у страны появится оружие, способное сжечь город.

Он открыл глаза. За окном темнело. Скоро Москва, Чкаловский, машина до Кунцево. Завтра доклад Василевского по Кривому Рогу. Послезавтра, может быть, ответ от Черчилля через Майского. Война не останавливалась на один день ради того, что случилось в подвале на Урале – ей нужны были дивизии, снаряды, марганец, и всё это было важнее стрелки на приборе, потому что война – это сегодня, а стрелка – это послезавтра. Но послезавтра наступит.

Самолёт снижался. В окне показались огни – тусклые, зачехлённые светомаскировкой, но живые. Он застегнул китель, надел фуражку. За переборкой зашевелился Власик.

Через двадцать минут «эмка» везла его по ночному шоссе. Никто не говорил. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, и деревья уходили назад, одно за другим, как дни. Дача была близко. Волков думал о стрелке, которая ползла вверх сама, и о городе, который когда-нибудь сгорит за одну секунду, и о том, что он сделал всё возможное, чтобы этот город не был русским.

На столе в Кунцево лежала свежая сводка. Он прочёл первую строку, ещё стоя: «По данным агентурной разведки ГРУ, зафиксировано начало переброски моторизованных дивизий противника из района Дувра в восточном направлении через Кале». Бек решил. Кент ослабнет, Кривой Рог получит подкрепление, и задача стала труднее.