Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

– Понял.

Молчание.

В один час сорок минут второго мая Хартман сказал:

– Двадцать минут. Тяните, Райсс. Не отвлекайтесь.

– Не отвлекаюсь.

В один час пятьдесят пять Райсс положил обе руки на рубильники – главный и резервный. Готовясь.

В один час пятьдесят девять Хартман встал, надел фуражку, поправил перчатки. Гофман в машине наверху, во дворе аптеки, наверное, уже завёл двигатель: машина была настроена так, что Гофман заводил её за пять минут до отхода, чтобы не терять секунды.

В два часа ноль одну минуту Райсс повернул главный рубильник.

Сначала – тишина. Хартман сосчитал в уме: одна, две, три, четыре. На счёт «пять» – далеко, в трёхстах метрах, ударил первый взрыв. Глухой, тяжёлый, такой, какой бывает от шести связанных подрывных зарядов общим весом восемьдесят пять килограммов, заложенных под опорой моста ниже уровня воды. Через тридцать секунд – второй удар. Через минуту – третий.

Три моста через рукав Днепра обрушились в воду в течение полутора минут.

Хартман не пошёл смотреть. Гофман в машине наверху ждал. Они проехали по западной улице города – той, по которой ещё две недели назад ходили немецкие солдаты, а сейчас стояли пустые дома, – выехали на дорогу к Кривому Рогу, и через сорок минут были в точке сбора, в селе Дворецкое, в двадцати километрах от Никополя.

В Дворецком ждала колонна арьергарда: тридцать восемь машин – грузовики, штабные, две санитарные, – четыреста двенадцать человек: те, кого Хартман сохранил из трёх рот пехоты, роты сапёров, расчётов зениток, штаба, связи, водителей, ординарцев. С потерями за двое суток – двадцать один убитый, тридцать девять раненых (раненых вывезли с тыловой колонной ещё накануне). Из четырёхсот пятидесяти, с которыми Хартман принял арьергард двадцать четвёртого апреля, осталось четыреста двенадцать.

Это было приличное число для войны на её третьем году. Не отличное, но приличное.

«Хорьх» Хартмана встал в голове колонны. Гофман вышел на минуту – посмотреть на колонну, проверить, что всё на месте, – потом вернулся. Хартман сидел на переднем сиденье и смотрел в темноту через лобовое стекло.

В зеркале заднего вида – там, в двадцати километрах за ними, – Никополь, без мостов, без огней, без шума. Город, в котором Хартман был три раза в своей жизни. Первый раз – наступал. Второй раз – стоял. Третий раз – уходил. На улицах сейчас, наверное, были советские патрули. В подвале, где Хартман сидел в этот вечер, наверное, уже сидел кто-то другой – может быть, советский комендант, может быть, разведчик. Карта с пятью почерками была в кожаном планшете Хартмана, в машине, и советы её не получат.

Хартман подумал: четвёртый раз – где-нибудь у Кривого Рога. Не в самом городе – там, в окрестностях. На какой-нибудь позиции в степи, в овраге, у балки. И там тоже будет та же работа: держать, пока тыл уходит, потом отходить самому. Не наступление, не оборона, не уход – а та же бесконечная третья форма войны, которую немецкая армия вела с декабря сорок первого: упорядоченный отход.

«Каждый рубеж – полгода-год», – это говорил Гальдер. – «Каждый отход – потери, но не катастрофа, если делать правильно».

Хартман делал правильно. Это была единственная заслуга, которая у него оставалась в этой войне: он делал отход правильно. Без паники, без потерь сверх необходимого, без сожжённой техники, которую можно было увезти, и без увезённой техники, которую нужно было сжечь. Он считал, как считал Гальдер. Только Гальдер сидел в Мауэрвальде и считал на бумаге, а Хартман считал на земле, и каждое его число было либо живое тело, либо мёртвое.

Колонна тронулась в три часа ночи. Гофман переключил на третью передачу, потом на четвёртую. Машина пошла по дороге на запад, по щебёночному просёлку, который немецкая армия за двадцать месяцев оккупации укрепила, расширила, прибавила к нему мосты через мелкие речки. По этой дороге шли эшелоны с марганцевым оборудованием, и теперь по ней же уходили его люди.

Гофман молчал. Хартман молчал. На дороге впереди – ничего, только узкая полоса фар; справа и слева – степь, чёрная, без огней. Где-то далеко слева, на юге, светилось небо: может быть, от советского аэродрома, может быть, от чего-то горящего. Хартман не знал, что.

Через час Гофман сказал:

– Господин оберст. Развилка на Александровск.

– Прямо на Кривой Рог.

– Прямо.

Машина пошла прямо. Колонна за ней – тоже.

В четыре утра, в двух часах от Кривого Рога, Хартман задремал. Он не спал больше пятнадцати минут – Гофман отпустил тормоз перед лужей, машину тряхнуло, Хартман открыл глаза. За окном начинало сереть рассветом.

Через несколько минут где-то далеко на юге, за линией горизонта, глухо ударило. Потом ещё раз – серия, частая, неравномерная. Гофман повернул голову влево, послушал. Хартман тоже послушал. Штурмовики. По звуку – пушки и ракеты, не бомбы. Работали по чему-то на земле, на южном просёлке, километрах в тридцати. Кого-то из тыловых накрыли – тех, кто шёл по нижней дороге, без прикрытия. Хартман промолчал. Гофман промолчал тоже. Машина шла дальше.

Война шла. Третий год. Никополь был оставлен. Кривой Рог – впереди. Хартман сидел в машине, в трёх километрах от своей следующей позиции, и не знал ещё, что эта позиция продержится ровно семьдесят восемь дней, и что он на ней потеряет ещё сорок четыре человека, и что после Кривого Рога будет Кировоград, и после Кировограда – другие города, и каждый раз ему будет та же работа.

Машина шла по дороге, ровно, без остановок. На востоке, за спиной у Хартмана, поднималось солнце.

Глава 25
Сводка

Второго мая в одиннадцать часов вечера тот, кого без малого двести миллионов человек знали как Сталина, а он сам помнил как Серёгу Волкова из Ростова, сидел за столом в кунцевской даче и читал вечернюю сводку.

Стол был тот же, что семь лет. Лампа та же, с зелёным абажуром, которую Власик заменил в сороковом после того, как прежняя, с жёлтым, перегорела в ночь финского ультиматума, и Власик решил, что жёлтый свет приносит неудачу, и поставил зелёный, и с тех пор зелёный стоял, и никто его больше не менял.

Справа от лампы – стакан с карандашами. Три простых, один красный, один синий. И один – с зелёной полоской на гранях, тупой, не заточенный, стоящий отдельно от других, чуть дальше. Этот карандаш Волков не точил и никому не давал точить. Он стоял в стакане с двадцать восьмого апреля прошлого года: в тот день Мария Александровна Шапошникова принесла вещи мужа и, не зная, что отдать, отдала всё: планшет, два блокнота, очки в футляре и этот карандаш. Волков взял его и поставил в стакан. Больше ничего не сказал.

За год он ни разу им не написал. Но иногда, когда читал сводки ночью, брал его в руку, не писать, а просто держать. Как берут вещь человека, которого нет, и вместе с вещью на минуту возвращается его присутствие. Шапошников был единственный, кто говорил с ним без должности. Теперь никто.

Сводка лежала перед ним – четыре листа, машинопись, гриф «секретно», подпись Василевского.

«Шестая гвардейская армия генерал-полковника Кирпоноса. 28 апреля – 2 мая 1943. Никопольская наступательная операция. Результат: город Никополь и прилегающий район очищены от противника. Противник отведён на запад, в направлении Кривого Рога. Линия фронта продвинута на 48 километров в полосе шириной 35 километров.»

Карандаш лёг под цифру «48». Василевский в предварительном докладе давал оценку «до пятидесяти», и сорок восемь укладывалось, но дело было не в цифре: за каждым из этих километров стояли люди, снаряды, время, и подчёркивание было способом это зафиксировать. Привычка Шапошникова, перенятая незаметно, как перенимают жесты тех, с кем долго работают.

«Потери: убитых – 814, раненых – 2340, пропавших без вести – 47. Потери противника: убитых и раненых – оценочно 3200, пленных – 186. Уничтожено и повреждено техники противника: автомашин – до 30 (авиаударом по тыловой колонне южнее Весёлых Тернов), орудий – 14, миномётов – 9. Трофеи: автомашин – 38 (неисправных, брошенных на дорогах), стрелкового оружия – 240 единиц, боеприпасов – 12 вагонов на станции Никополь-Товарная.»

На строке «авиаударом по тыловой колонне» карандаш остановился. Тридцать машин. Кирпонос приказал бить на рассвете: тыловые, хозяйственные, без охранения, на южном просёлке. Три тройки Ил-2 отработали в два захода. Потерь у штурмовиков не было. У немцев – тридцать машин и двести-триста человек, которые не дойдут до Кривого Рога.

Эту арифметику Волков знал с Сирии. Одна точная очередь из «Корда» по колонне пикапов с «Градами» в кузовах стоила двенадцати трупов и одного выжженного перекрёстка и избавляла дивизион от четырёх реактивных залпов по позициям. Димка Соловьёв тогда сказал: «Двенадцать за четыреста – хороший размен». Через два месяца Димку убило миномётом, и размен стал бессмысленным, потому что Димка оказался в знаменателе. Арифметика войны работает, пока ты не подставляешь в формулу знакомые фамилии.

«Состояние объектов: шахты марганцевого района (пос. Марганец) – уничтожены противником в первой декаде апреля. Шахтные стволы подорваны, подъёмные механизмы разрушены или вывезены. Обогатительные цеха – разобраны, оборудование вывезено. По предварительной оценке горного управления фронта, восстановление добычи до довоенного уровня потребует от 8 до 14 месяцев при условии немедленного начала работ и поставки нового оборудования.»

Эту страницу он прочёл дважды и положил карандаш. Восемь-четырнадцать месяцев. Год. Город взят, руда не взята. Оборудование уехало в Германию, а марганец, без которого танковая броня – мягкая сталь, крошится от болванки, – этот марганец теперь лежит на немецких складах. По данным разведки, запасов у Шахта хватит на четыре, может пять месяцев. Потом качество брони начнёт падать: сперва незаметно, к осени ощутимо, к зиме критично.

Сержант Волков в 2015-м не знал, что такое марганец. Семь лет в этом кабинете научили. И знание было простым: немцы потеряли источник, но ещё не потеряли запас. Пять месяцев, это много. Это два наступления, три отхода, тысячи снарядов и несколько тысяч трупов с обеих сторон. Перелом наступит не в тот день, когда повесят флаг на здание, а в тот, когда бухгалтер в Берлине поставит прочерк в строке «запасы марганцевой руды, тыс. тонн».

«47-й артиллерийский полк. 12-й гаубичный дивизион. Расход боеприпасов: 240 снарядов 122-мм на участке набережной (1 мая, 07:00–07:20), 36 снарядов 122-мм по арт. позиции на 5-й линии (28 апреля, 05:00–05:05). Общий расход по полку – 1840 снарядов за четверо суток.»

Двенадцатый гаубичный дивизион. Яков. Отцом Волков не был, ни в 2015-м, ни сейчас. У сержанта из Ростова не было детей, не было жены, не было никого, кроме матери, умершей от рака за три года до того, как он очнулся в чужом теле. Но семь лет в этом теле сделали то, чего не сделала бы никакая биология: чужой сын стал своим. В первый год Волков смотрел на Якова как на персонажа, живого, но чужого. Потом что-то сдвинулось. Может быть, когда Яков приехал без предупреждения в январе и сказал то, что сыновья не говорят вождям. Может быть, раньше, когда подписывал приказ о переводе Якова на юг и понял, что рука останавливается. Не хочет. Рука Сталина. Или уже его собственная, он давно перестал различать.

Двести сорок снарядов на набережной – это двадцать минут работы. За двадцать минут Яков получил координаты, рассчитал таблицу, дал команду, проверил накрытие, скорректировал, повторил. Немецкие пулемёты замолчали, разведвзвод прошёл, потерь на набережной не было. Хорошая работа.

Строку Волков подчеркнул простым карандашом, как все остальные. Красным значило бы выделить, а выделять сына среди других нельзя. Он слишком хорошо помнил, как комбат отправил своего племянника в тыл, а того, кто стоял рядом, – на передовую. Тот погиб. Племянник вернулся. Рота запомнила.

Четвёртая страница, последняя – план. Василевский предлагал: «Кривой Рог. Начало операции – не ранее середины июня. Необходимо: накопление боеприпасов (текущий расход исчерпал до трети полковых запасов в полосе 6-й гвардейской), доукомплектование стрелковых дивизий (некомплект после Никопольской операции – до 18%), подтягивание второго эшелона танков с Урала (32-й и 44-й танковые корпуса, срок прибытия – первая декада июня). Предварительный расчёт сил и средств – в отдельном докладе.»

Середина июня. Шесть недель. Василевский не торопился, и правильно. «Не торопитесь. Но не медлите. Это разные вещи.» Год назад Волков сказал это Курчатову, но Василевский делал то же самое, не слыша этих слов: не торопился, но и не терял ни дня. Школа Шапошникова. Карандаш с зелёной полоской стоял в стакане, а школа работала.

На полях четвёртой страницы он написал: «Согласен. Доклад по силам и средствам – к 10 мая. И. Ст.» Положил сводку в папку, папку – на левый край стола, для Поскрёбышева, который заберёт утром.

Потом снял трубку вертушки и попросил Молотова.

Молотов ответил через полминуты. Голос был ровный, рабочий, без следов сна: Молотов в это время ещё сидел в наркомате, разбирая вечернюю почту.

– Вячеслав Михайлович, что у нас с Черчиллем?

Молотов привык к ночным звонкам, но не к вопросам без контекста. Переспрашивать, впрочем, не стал: если вопрос задан, контекст уже в голове у того, кто спрашивает.

– Черчилль молчит четвёртую неделю, товарищ Сталин. С четвёртого апреля, когда мы ответили на его ноту, ни одного обращения по дипломатическим каналам. Идена вызывали в парламент по вопросу о ракетах, он отвечал общими фразами, без конкретики. По данным нашего посольства в Лондоне, кабинет рассматривает два варианта: либо пакет требований к нам с элементами ультиматума, либо предметный торг.

– А торг – это радары.

– Совершенно верно. Они готовы передать нам комплектную бортовую радарную станцию в обмен на наше содействие по Пенемюнде. Бомбить будет их бомбардировочное командование, до тысячи «Ланкастеров» ночью. От нас хотят координаты: точное расположение испытательных стендов, складов, жилого городка. В Лондоне считают, что мы располагаем этими данными.

Волков не ответил сразу. Повертел в пальцах простой карандаш, привычка, появившаяся в сороковом и означавшая, что он считает.

Координаты дать можно. Разведка их имеет, после Хельсинки. Но если дать, Бек поймёт, что советская агентура знает Пенемюнде с точностью до здания. Начнёт искать утечку. Закроет каналы, которые сейчас работают. А каналы стоят дороже одного налёта.

– Координат не давайте. Скажите англичанам так: мы готовы обсуждать совместные действия по немецким военным объектам, но обсуждение начнётся после того, как мы получим комплектную радарную станцию с полной документацией. Не обещание передать, а саму станцию. На борту транспортного судна. В Мурманске. Когда станция стоит на причале, садимся за стол.

Молотов помолчал, обдумывая. Потом сказал осторожно:

– Они потребуют координаты первыми. Скажут, что станция – долгий процесс, а угроза ракетных ударов – немедленная.

– А вы ответьте, что координаты – вещь разовая: передал и забыл. Станция – это технология, которая работает годами. Мы разведку за обещание не продаём, мы её меняем на железо. Черчилль это поймёт, он торговец, а торговцы уважают тех, кто не отдаёт товар до оплаты.

– Поймёт. Но не сразу, – сказал Молотов. В его голосе не было сомнения, была констатация: англичане будут торговаться, это займёт время.

– Пусть. Время есть у нас. У них нет: V-2 по Лондону могут повториться в любой день, а мы в этом смысле не торопимся. Передайте через Майского, устно, без письменной фиксации.

– Через Майского. Устно. Сделаем.

– Теперь Финляндия.

– Маннергейм подписал рамочные принципы. Конкретные условия финны обсуждают по абзацу, каждый пункт вязнет в деталях. Коллонтай считает, что до подписания два-три месяца.

– Два, Вячеслав Михайлович. Не три. Через два месяца мне нужны пятнадцать дивизий с Карельского перешейка на южном направлении. Давите на финнов. Аккуратно, без хамства, но давите. Маннергейм – старый солдат, он всё понял ещё в октябре. Если забыл, напомните, что аргумент можно повторить.

– Сделаем, товарищ Сталин.

– Хорошо. Спокойной ночи, Вячеслав Михайлович.

– Спокойной ночи, товарищ Сталин.

Трубка легла на рычаг.

Из правого ящика стола Волков достал второй доклад – тонкий, один лист, конверт без грифа, пометка «лично».

«Товарищу Сталину. Объект №11. По состоянию на 30 апреля 1943 г. графитовая кладка реактора собрана полностью. Загрузка оксида урана завершена 27 апреля (146,7 тонн оксида, 49 240 урановых блоков). Нейтронный поток измерен при частичном погружении регулирующих стержней – значение на 12% ниже расчётного критического. По расчёту группы Зельдовича, при полном извлечении стержней реакция станет самоподдерживающейся. Прошу разрешения на запуск критической сборки не позднее 15 мая 1943 г. И. Курчатов.»

Красный карандаш лёг на поля: «Разрешаю. Доложить лично. И. Ст.» Три слова и две буквы подписи. За ними два года работы, сто пятьдесят тонн конголезского оксида урана, вывезенного в сороковом, и сто девяносто восемь фамилий, каждую из которых он подписал год назад. Физики, снятые с фронта, из лабораторий, из эвакуации. Тамм, Зельдович, Харитон стали бы великими и без его подписи. Другие погибли бы в окопе, если бы подпись не вытащила. У каждой подписи две стороны: один спасён, другой стоит на его месте. Та, вторая сторона, тоже на совести.

Курчатовский листок ушёл в конверт, конверт – в левый ящик, на ключ. В этом ящике лежали вещи, которых не должен был видеть никто: курчатовские доклады, два письма от Юли, рисунок внучки – кошка, чёрно-белая, с солнцем в правом верхнем углу, лучи разной длины, подпись «галя» красным карандашом. И шифровальный блокнот Шапошникова, который Мария Александровна отдала вместе с карандашом и который Волков хранил не для дела, а потому что выбросить значило отпустить. Ключ ушёл в карман кителя.

За окном стояла кунцевская ночь. Берёзы белели стволами в темноте. Май, зелень, тишина. Дача стояла в лесу, а лес ничего не знал ни о сводках, ни о марганце, ни о Кривом Роге. Где-то во дворе, Волков знал, хотя не видел, стояла скамейка кремлёвского дворника Гриши Носова, переведённого Власиком на дачу прошлой осенью. Носов подметал двор, чистил дорожки, убирал листья, не по приказу, а потому что это его работа, и он делал её каждый день, и без таких, как Носов, не работает ничего. Ни Кремль. Ни страна. Ни эта война.

От окна Волков прошёл к дивану. Сел. Стянул сапоги пяткой об пятку, как в казарме. Лёг.

Никополь отработал, марганцевый счётчик пошёл, пять месяцев. Пятнадцатого Курчатов, надо лететь самому. Черчилль подождёт: радар приедет в Мурманск или не приедет, дёргать не надо. Кривой Рог в середине июня, Василевский доложит к десятому. И сорок седьмой полк, двенадцатый дивизион, расход двести сорок, потерь нет.

Через шесть недель этот полк пойдёт в бой. И Волков не отведёт сына. Мог, кто бы запретил? Он хотел, каждой клеткой этого чужого тела, которое за семь лет стало своим. Но вождь, спасающий своего и посылающий чужих, – уже не вождь. Сержант из Ростова это понял в двадцать три года, когда ротный увидел, как комбат грузит племянника в тыловой «Урал», и сплюнул, и сказал: «Ну вот и всё про нашего комбата.» Больше ничего не сказал. Больше ничего и не требовалось.

Далеко, в Кунцевском лесу, пела ночная птица, одна, негромкая, с короткой повторяющейся фразой. Волков не знал, какая. В Ростове он птиц не различал. Тело, в котором он жил, тем более.

На столе, под зелёной лампой, лежала сводка с двумя подчёркнутыми строками – «48 километров» и «12-й гаубичный дивизион» – и красная пометка на полях курчатовского листка. Лампу он не выключил. Власик выключит, он всегда заходил проверить в час ночи, и всегда выключал, и Волков об этом знал, и Власик знал, что Волков знает, и ни один из них ни разу об этом не сказал.

Сержант спал.

Глава 26
Дефицит

Третьего мая, в половине девятого вечера, рейхсканцлер Людвиг Бек сидел в своём кабинете на Вильгельмштрассе и ждал Шахта.

Кабинет был тот же, в котором до декабря сорок первого сидел человек, чьё имя Бек старался не произносить. После переворота Бек приказал вынести всё: ковёр, портьеры, письменный стол с инкрустацией, кресла, даже настольную лампу с орлом. Вместо этого поставили простой дубовый стол из штабного резерва, два стула для посетителей и армейскую вешалку у двери. Секретарь Бека, Нойманн, предложил повесить на стену картину. Бек выбрал гравюру восемнадцатого века с видом Рейнской долины, купленную им ещё до войны на аукционе в Висбадене, и больше ничего менять не стал. Кабинет рейхсканцлера выглядел как кабинет начальника гарнизона средней руки, и Бека это устраивало.

На столе лежали три папки. Первая, серая, с грифом «Совершенно секретно. Только для рейхсканцлера», содержала утреннюю сводку Генерального штаба: Никополь оставлен по плану, арьергард отошёл на промежуточный рубеж у Кривого Рога, потери в пределах расчётных. Бек прочёл её дважды, подчеркнул строку «шахтное оборудование эвакуировано полностью» и написал на полях: «Гальдеру – подтвердить». Шахтное оборудование было единственным утешением в этой сводке. Город потерян, руда потеряна, но машины, которые эту руду добывали, едут сейчас в товарных вагонах на запад, и если удастся найти для них новое место – в Болгарии, в Румынии, – добыча не прекратится совсем. Уменьшится, но не прекратится.

Вторая папка – телеграммы из Кента. Штудент докладывал сухо, как всегда: плацдарм стабилен, снабжение обеспечено, но потери на переправе через пролив растут. Королевские ВВС перешли к тактике ночных ударов по транспортам в проливе, и за последнюю неделю потоплены два судна из семи. Двадцать восемь процентов. При такой динамике к июлю снабжение плацдарма станет вопросом не логистики, а арифметики: тоннаж потерь превысит тоннаж доставки.

Третья папка была пуста – Бек приготовил её для Шахта.

Шахт опаздывал на двенадцать минут. Бек посмотрел на часы, потом на окно. Вильгельмштрассе в мае выглядела почти мирно: деревья зеленели, по тротуару шли люди, где-то на Унтер-ден-Линден играл уличный оркестр. Берлин не бомбили с ноября. Русская дальняя авиация доставала до столицы, но налёты обходились дорого – потери на зенитках и истребителях съедали по трети группы за вылет, а бомбы с восьми тысяч метров ложились в молоко. После трёх попыток русские прекратили. Английская авиация была занята проливом – бомбила транспорты Штудента, а не Берлин. Город жил так, будто война шла где-то далеко, за горизонтом, и касалась только тех, кто уехал. Бек знал, что это не так. В двадцать сорок один Нойманн открыл дверь и впустил Шахта.

Яльмар Шахт вошёл, как входил всегда: прямой, сухой, в тёмном костюме без единой лишней складки, с кожаным портфелем в левой руке. Ему было шестьдесят шесть лет, и он не выглядел ни на год меньше, но это была не та старость, которая слабеет, а та, которая высыхает, как дерево, становясь твёрже. Бек уважал Шахта за одно качество: Шахт не врал. Он мог ошибаться, мог быть резок, мог раздражать своей манерой говорить так, будто он единственный в комнате понимает предмет, но он не врал. В рейхе, где враньё было профессиональным навыком, это стоило дорого.

– Добрый вечер, господин рейхсканцлер. Простите за опоздание, пришлось перепроверить одну цифру.

– Садитесь. Какую цифру?

Шахт сел, положил портфель на колени, раскрыл и достал тонкую папку с тремя листами.

– Запасы марганцевой руды на территории рейха и оккупированных территорий по состоянию на первое мая сорок третьего года, – сказал он и протянул папку через стол.

Он взял папку, открыл. Первый лист – таблица. Столбцы: источник, объём запаса, месячный расход, месяцев при текущем расходе. Строки: Никополь, Румыния, Варна, прочие. Бек нашёл строку «Никополь» и увидел прочерк. Рядом, красным, от руки: «Потерян 02.05.43.»

Суммарный запас на складах рейха: сто двенадцать тысяч тонн. Месячный расход при текущем уровне производства: двадцать три тысячи тонн. Итого: четыре целых и девять десятых месяца.

– Пять месяцев, – сказал Бек.

– Четыре и девять десятых, – поправил Шахт. – Это при текущем расходе. Если Шпеер увеличит выпуск «четвёрок» в июне, как планировалось, расход вырастет до двадцати шести тысяч тонн. Тогда четыре и три десятых месяца.

– Что даёт Румыния?

– Румынские месторождения в Трансильвании. Марганец есть, но руда бедная, содержание в три раза ниже никопольского. Две тысячи тонн в месяц, можно поднять до трёх с половиной тысяч, если отправить туда оборудование из Никополя. Но это четыре-пять месяцев на монтаж и наладку. И есть политический риск: Антонеску неустойчив, если русские возьмут Одессу, румыны могут выйти из войны.

– Варна?

– Болгарский марганец. Качество чуть лучше румынского, но объёмы мизерные. Тысяча двести тонн в месяц, больше не выжать даже при расширении.

Папка легла на стол. Он посмотрел на цифру – четыре и девять десятых – и спросил:

– Что произойдёт через пять месяцев, Шахт?

Шахт снял очки, протёр стекло платком, надел обратно. Жест, который Бек видел десятки раз и который означал, что Шахт собирается сказать неприятное.

– Через пять месяцев, при отсутствии новых источников поставок, содержание марганца в броневой стали упадёт ниже порога, при котором сталь сохраняет ударную вязкость. Конкретнее: броня «Пантеры» и «четвёрки» станет хрупкой. Не сразу, постепенно. Первые машины с ослабленной бронёй выйдут с заводов в октябре-ноябре. К январю сорок четвёртого это будет каждая третья.

В кабинете повисло молчание.

– Я должен вас спросить напрямую, господин рейхсканцлер, – продолжил Шахт. – Есть ли у Генерального штаба план по расширению доступа к марганцу? Никополь повторно, шведские поставки, что-либо ещё? Потому что если нет, то я обязан доложить, что к весне сорок четвёртого года броня наших танков перестанет держать русские снаряды. Сейчас экипаж «четвёрки» выживает после попадания, потому что броня вязкая, она поглощает удар. Без марганца броня станет хрупкой – вместо вмятины будет пролом. Наши танки и так уступают русским числом; если они потеряют ещё и живучесть, соотношение потерь изменится катастрофически.

– Никополь повторно невозможен, – сказал Бек. – Мы только что его оставили. Реально – только Румыния и Болгария.

– Я понимаю.

– Тогда Румыния и Варна – единственные варианты. Но вместе они закроют не более пятнадцати процентов дефицита, даже с никопольским оборудованием.

В дверь постучали. Нойманн доложил: «Генерал-полковник Гальдер, господин рейхсканцлер.» Бек кивнул, Нойманн впустил Гальдера и закрыл дверь.

Франц Гальдер вошёл с папкой под мышкой и коротким поклоном в сторону Шахта. Сел на второй стул, положил папку на колено. Он был в полевой форме, без наград, с одним Железным крестом первого класса на левом кармане. Лицо усталое, серое, с тенями под глазами, которые появились в феврале и с тех пор не уходили. Гальдер спал по пять часов в сутки уже полтора года, и это было видно.

– Франц, вы знакомы с цифрами Шахта? – спросил Бек.

– В общих чертах. Мне доложили утром.

– Тогда я попрошу вас обоих. Шахт – экономика, Гальдер – фронт. Мне нужна общая картина, и мне нужна она сейчас. Не завтра.

Гальдер раскрыл свою папку. На первой странице – карта Восточного фронта, уменьшенная, с нанесёнными стрелками и номерами дивизий.

– Обстановка на юге. Русские взяли Никополь и остановились. По данным разведки, следующий удар – на Кривой Рог. Ориентировочный срок: середина июня, плюс-минус две недели. У Кирпоноса в шестой гвардейской армии – двести пятьдесят тысяч человек, восемьсот танков, полторы тысячи орудий. Наши силы на кривороженском рубеже: четыре пехотные дивизии, одна танковая, общая численность – сорок восемь тысяч. Соотношение пять к одному не в нашу пользу.

– Удержим? – спросил Бек.

– При текущем соотношении – нет. Рубеж продержится шесть, максимум восемь недель. После чего отход на следующую линию, к Кировограду.

– Что нужно, чтобы удержать?

Страница перевернулась.

– Минимум: две пехотные дивизии и одна танковая. С ними соотношение улучшается до трёх к одному, и рубеж становится устойчивым. Русские возьмут его, но не за восемь недель, а за четыре-пять месяцев. Пять месяцев – это как раз тот срок, за который Шахт может наладить альтернативные поставки.

Бек посмотрел на Шахта. Шахт покачал головой:

– Я такого не обещал. Я сказал: четыре-пять месяцев на монтаж оборудования в Румынии. И Варна даёт мелочь. Вместе – пятнадцать процентов. Не сто.

– Десять процентов – лучше, чем ноль, – сказал Гальдер. – Каждый месяц, который мы удерживаем Кривой Рог, – это месяц, в течение которого мы сохраняем доступ к остаткам никопольских запасов на промежуточных складах в Запорожье и Днепропетровске. Эти склады ещё не вывезены полностью. Там, по моим данным, до двадцати тысяч тонн руды в разной степени обработки.

Шахт поднял бровь:

– Двадцать тысяч тонн? Это почти месячный расход. Почему я не знал?

– Потому что это трофейная руда, захваченная в сорок первом, и она числится за военным ведомством, а не за вашим министерством. Я готов передать её вам, если это поможет.

– Поможет. Месяц – это месяц.

Он слушал. Делал то, что умел лучше всего: слушал двух специалистов, каждый из которых видел свою часть картины, и складывал из двух частей целое. Целое выглядело так: пять месяцев до кризиса, плюс месяц за счёт трофейных запасов, плюс ещё месяц, если Румыния заработает вовремя. Семь месяцев. До декабря. После декабря броня начнёт слабеть, а после февраля танки пойдут на фронт с бронёй, которую русские семидесятишестимиллиметровки будут пробивать в лоб на рабочих дистанциях.

– Откуда взять три дивизии? – спросил Бек.

Ответ пришёл не сразу. Гальдер снял очки, положил на папку, потёр переносицу. Надел обратно и сказал то, что Бек уже знал, но хотел услышать вслух:

– Из Кента.

Шахт посмотрел на Гальдера. Потом на Бека. Потом снова на Гальдера.

– Вы предлагаете ослабить плацдарм в Англии?

– Я не предлагаю, – сказал Гальдер. – Я докладываю: других резервов нет. Северная группа армий полностью задействована. Центральная – на минимуме. Южная – вы видите цифры. Единственный источник свободных дивизий – Кент. У Штудента там семнадцать дивизий. Три из них – моторизованные. Если снять три моторизованные и перебросить по железной дороге через Кале, Брюссель и далее на восток, они будут у Кривого Рога через три недели. Плацдарм при этом ослабнет, но не рухнет: у Штудента останется четырнадцать дивизий, а этого достаточно для обороны, хотя и не для наступления.

Бек встал. Прошёлся от стола к окну и обратно. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Вильгельмштрассе за окном уже потемнела, зажглись фонари. Уличный оркестр смолк.