Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 28
Лаврентий

В шесть утра Сталин встал, оделся, спустился вниз. Спал четыре часа, плохо. Кунцево было серое от утреннего тумана, сирень у крыльца только начинала набирать бутон. Поскрёбышев был уже на месте – Поскрёбышев всегда был уже на месте, и Сталин много раз думал, что человеку, который никогда не опаздывает, нужно платить отдельно, потому что он стоит дороже своего жалованья.

– Доброе утро, товарищ Сталин. Сводка сверху. Василевский просит к одиннадцати по Кривому Рогу. Молотов будет в полдень со шведским вопросом. Жуков прислал телеграмму, заверена и пронумерована, без срочности.

– Лаврентий.

– Берия?

– Берия. Одного, без сопровождения. К десяти.

Поскрёбышев записал в книгу, не глядя на бумагу. У него был такой почерк, что записывать можно было не глядя, и всё равно потом всё прочитывалось.

– Что ещё, товарищ Сталин?

– Завтрак сюда. Чай крепкий. И Власика на час отпусти, пусть поспит.

Поскрёбышев чуть приподнял бровь – Власика отпускали редко, – но не переспросил. Кивнул и вышел.

Сталин сел за стол, открыл сводку. На Брянском фронте передвижек не было. Никополь держался. По северо-западу противник скрытно подтягивал резервы – ночные эшелоны, разгрузка вдали от станций; так делалось перед операцией, и фронт уже два дня просил усиления авиаразведки. На Алеутах американцы дожимали японский гарнизон у Атту: бои в горах, плохая погода, продвижения медленные – для Дальнего Востока это значило, что Япония ещё месяц будет смотреть на восток, а не на север. В Англии – тишина третьи сутки, что само по себе значило больше, чем любая шифрограмма. Бумага лежала на столе, серая, важная, и в ней не было ни одного слова про вчерашний подвал.

Это было правильно. Никто из читателей утренней сводки не должен был сегодня знать про вчерашний подвал, и никогда – про сегодняшний разговор.

К десяти подъехала машина. Власик, который всё-таки не пошёл спать – Власик не умел спать, когда ему отдавали такой приказ, – открыл Берии дверь. Берия вошёл: тёмный костюм, белая рубашка, галстук узлом, пенсне на переносице, тонкая кожаная папка под мышкой. На лице – ни следа того, что и он сегодня спал четыре часа.

– Доброе утро, Иосиф Виссарионович. Поздравляю.

– Садитесь, Лаврентий.

Берия сел напротив. Папку положил на колено, не открывая. Смотрел спокойно, без любопытства, тем смягчённым взглядом, каким смотрят, когда пришли слушать.

– Двое суток карантина на объекте – это техника. Завенягин обеспечит. Я хочу говорить о другом.

– Слушаю.

Сталин отодвинул сводку в сторону, освобождая стол. Положил перед собой левую ладонь, накрыл её правой.

– Сто девяносто восемь человек, Лаврентий. Список вы знаете. Часть составляли вместе со мной год назад, часть добавили вы потом, по своему. С сегодняшнего утра ни один из этих ста девяноста восьми не должен пропасть. Никаких. Ни уехать на похороны тётки в Тулу – после похорон не вернётся. Ни сесть не в тот поезд. Ни напиться до того, чтобы рассказать соседу по купе, на каком объекте работает.

Берия достал из кармана маленький блокнот в кожаном переплёте и серебряный карандаш. Записал одну строку. Поднял глаза.

– Семьи тоже?

– Семьи тоже. Дети, жёны, родители, братья-сёстры, племянники. Все. Не охрана у двери – а так, чтобы они сами не знали. Тихо. Как воздух.

– Понятно. – Берия записал ещё строку. – Срок?

– До сорок шестого, как минимум. Дальше – посмотрим.

– До сорок шестого, – повторил Берия и поставил у себя в блокноте дату.

Сталин отпустил пальцы, разнял ладони. За окном по аллее прошёл караульный – обычный пехотный ход, размеренный, шаг в шаг с тем, который слышался каждое утро уже семь лет.

– И ещё, Лаврентий. Слушайте внимательно, это важно.

– Слушаю.

– Я не хочу, чтобы они боялись.

Берия чуть приподнял подбородок. Он не понял, что эта фраза значит в практическом плане, но понял, что услышал её первым и от того человека, от которого её услышать было невозможно.

– Они должны работать спокойно. У кого нелады с жильём – дайте жильё. У кого жена застряла в эвакуации – верните жену. Алиханов просит послать сына в школу на Полянке – пошлите. Если кому-то для защиты докторской нужны три отзыва из закрытых ведомств – обеспечьте отзывы. Всё, что попросят, кроме одного: уехать с объекта.

– Принимаю.

– И ещё. Никаких разговоров с ними от моего имени. Ни вашего, ни вашего ведомства. Если кто из ста девяноста восьми услышит фразу «Иосиф Виссарионович лично просил передать» – это будет считаться предательством с вашей стороны. Они не должны знать, что их кто-то стережёт. Они должны знать одно: страна работает, и работа их нужна. Всё.

Берия записал. Подумал. Записал ещё.

– И Курчатову – ничего сверх обычного. Курчатов сам попросит, что нужно. Ему нужны люди, ресурсы, графит и тишина. Тишину ему дадите вы. По графиту и заводской части – Малышев, как прежде.

– Игорь Васильевич – порядочный человек.

– Поэтому и должен работать спокойно.

Берия закрыл блокнот, спрятал в карман. Карандаш – отдельно, в левый, верхний.

– Иосиф Виссарионович. Один вопрос.

– Спрашивайте.

– Ландау.

Волков задержал на секунду. Ландау сидел с тридцать восьмого, был выпущен в тридцать девятом по ходатайству Капицы, сейчас работал в Институте физических проблем и в списке стоял высоко. С Берией у Ландау были личные счёты – Ландау написал в тридцать восьмом листовку, которую читали при аресте, и Берия был тогда наркомом, при котором этот арест произошёл.

– А что Ландау?

– Если он попросит о чём-то, что я по прежней службе ему отказывал, – что делать?

– Дать.

– Понял.

Берия поднял глаза, опустил. По лицу ничего не прошло. Был у него этот талант – выслушать поручение, которое ему лично было неприятно, и положить эту неприязнь куда-то под язык, как монету, и потом её не достать. Очень немногие так умели.

– Иосиф Виссарионович, – сказал Берия. – Разрешите доложить раз в две недели по списку и раз в месяц по семьям.

– Разрешаю. Лично мне, в этой комнате, не на бумаге.

– Слушаюсь.

Он встал. Папку поднял с колена, но так и не открыл – папка ему сегодня не понадобилась. Он приходил слушать.

– Лаврентий.

– Да.

– Эти сто девяносто восемь – это люди, без которых страны через два года не будет. Без них – не будет. Понимаете?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– И вы один в этой стране, кому я могу это поручить. Один.

Берия не ответил. Это и был ответ. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась тихо, без щелчка.

Сталин остался один.

За окном по аллее снова шёл караульный – тот же или другой, неважно. На столе лежала сводка фронтов, чашка чая, остывшая до коричневой плёнки, и пустая папка, которую Берия не открыл и оставил намеренно: «всё, что нужно было сказать, мы сказали без бумаги».

Он сидел, не двигаясь, и думал не словами, а как-то иначе – медленно перебирал то, что только что произошло, и каждый раз упирался в одно и то же. Двести человек теперь живут под Лаврентием. Он, Волков, отдал их сам. Других каналов не было. У Молотова – другая работа. У Малышева – не та власть. Берия – единственный, у кого хватит и людей, и денег, и привычки. Привычка тут была важнее всего.

Он встал, подошёл к окну. Берия садился в машину. Шофёр сидел с прямой спиной. Машина тронулась, по гравию аллеи прошёл шорох – и стих.

В стекле отражался кабинет: лампа, чашка, пустая папка. Вчера дрожали руки у Курчатова, когда стрелка пошла вверх сама. Курчатов видел, что сделал. У него самого руки сегодня не дрожали, и это, может быть, ничего не значило, а может быть значило, что он ещё не понял, что сделал – потому что то, что он сделал, начнёт работать не сегодня и не завтра, а где-то к сорок шестому году, и счёт будет другой, и счёт этот будет вести не он.

Он отвернулся от окна, подошёл к столу, поднял пустую папку. Внутри был один листок. Список ста девяноста восьми фамилий, отпечатанный на машинке, с пометками от руки в правом поле – мелким почерком, понятным только тому, кто его делал. Поверх первой страницы, в самом верху, недавно – графит ещё не растёрся пальцем – было дописано:

«Принято к исполнению. Б.»

Глава 29
Бек

В пять минут седьмого его разбудил телефон. Дежурный по узлу связи передавал утреннюю сводку – устно, не записывая, так Бек распорядился с прошлой осени, потому что бумаг становилось всё больше, а времени читать их утром – всё меньше.

– Кривой Рог: советы прорвали оборону на участке шестьдесят седьмой пехотной. Глубина прорыва – четыре километра. Контратака идёт силами Девятой танковой. Никополь пока в тылу, Хартман эвакуирует марганец. Если Кривой Рог падёт – дорога на запад отрезана, и Хартману выходить некуда. На западе – тишина третьи сутки. В Северной Норвегии британский авиаразведчик прошёл над Альтой. Всё.

– Спасибо. Через сорок минут – кофе.

Бек положил трубку. Лежал ещё минуту, глядя на потолок. Потолок был свежевыкрашен – в апреле, после ночного налёта, осыпалась штукатурка в трёх местах. Ремонт сделали так, что заметить можно было только в косом утреннем свете. Сейчас свет был ровный, серый, и потолок казался целым.

Сел. Спустил ноги на холодный паркет. Шестьдесят три года, и за ними – три вещи, которые он помнил поверх остального. Марна – осенний дождь, кавалерия на отступлении, мёртвые лошади у переправы. Тридцать восьмой год – собственная отставка из-за чешского вопроса. Двенадцатое декабря сорок первого – кабинет на Бендлерштрассе, звонок Остера в два часа дня, и через три часа короткий радиоэфир, в котором он стал главой Германии.

Сейчас, утром десятого августа сорок третьего, у него болело правое плечо. Старое, четырнадцатого года, ранение. От перемены погоды.

Кофе принесли в кабинет. На столе лежали три папки, аккуратно выложенные камердинером Хайнцем по убывающей срочности. Бек открыл верхнюю. От Шахта: расход алюминия за июль, прогноз на август. Цифры были такие, какими он ожидал их увидеть, и ровно поэтому их хотелось ещё раз посмотреть, как смотрят на температуру у больного.

Через двадцать минут пришёл сам Шахт. Высокий, сухой, в сером костюме без признаков сезона.

– Господин канцлер.

– Ялмар. Сядь.

– Я постою.

Бек посмотрел на него поверх папки. Шахт стоял потому, что разговор будет короткий и Шахт сам это знал.

– Алюминий. Что в Эссене?

– Третий цех не пустим до сентября. Подшипники из Швеции – поставка задержана на две недели, шведы ссылаются на ремонт станков, но Циммерман доносит, что у них появился покупатель из Лондона.

– Лондон сейчас платит?

– Лондон сейчас сидит на британских колониальных средствах. У них есть.

– Что ты предлагаешь?

– Поднять цену вдвое. Шведы продадут нам, потому что у нас выходит ближе и быстрее. Деньги – из специального фонда канцелярии, не из бюджета.

– Подготовь записку. К вечеру.

– Уже подготовлено. – Шахт положил перед ним сложенный вдвое лист. Бек развернул, прочитал, расписался. Шахт забрал.

– Что-нибудь ещё?

– Завтра в одиннадцать прошу аудиенции, Ялмар. По никопольскому марганцу – есть план.

– Хорошо.

Шахт ушёл. Дверь закрылась тихо.

Бек допил кофе. Кофе был настоящий – последний привоз из Бразилии через шведские пароходы. Из тех, что в обмен на алюминиевые слитки. Через два месяца не будет и этого.

В половине девятого вышел во двор. «Хорьх» уже стоял, мотор работал. Бойнебург открыл заднюю дверь. Сел.

– В Шпандау.

Поехали через Тиргартен. Тиргартен в августе – это пыль, выгоревшая трава, дорожки, по которым в одну сторону идут женщины с продуктовыми сумками, в другую – старики с собаками. Один из стариков, когда «Хорьх» проехал мимо, поднял шляпу. Бек этого не увидел.

За Тиргартеном начинался Шарлоттенбург. Здесь налёты били чаще. По правую руку тянулся целый квартал, в котором половина домов стояла, а половина была разобрана до второго этажа: рамы пустые, стены закопчённые, в проёмах небо. На заборах висели расписания работ для рабочих команд, наклеенные одно поверх другого.

«Хорьх» прошёл мимо. Бек смотрел в окно. Берлин сорок третьего года был не разрушенный город – он был город, в котором живут среди разрушений, и эти разрушения за два года стали частью пейзажа, как трамвайные пути или афишные тумбы. Кто-то всё равно ходил на работу. Кто-то ел в столовых. На внутреннем дворе на углу Кантштрассе женщина в платке поливала из лейки три рядка капусты, потому что было лето и капуста за лето всё-таки вырастает.

К Шпандау подъехали в начале десятого. У ворот ремонтных мастерских стоял мастер Шниттке – пожилой, в синей робе, с лицом, не выражающим ничего конкретного, потому что выражать на этом лице было нечего: оно состояло из глубоких морщин и серых глаз, и Бек видел такие лица в окопах четырнадцатого года.

– Господин канцлер.

– Шниттке. Покажите.

Пошли через двор. На дворе под брезентами стояли восемь «Тигров» – три с пробитыми башнями, два с сорванными гусеницами, остальные так, что снаружи не понять. Шниттке шёл медленно, не объясняя, потому что то, что нужно было показать, не нуждалось в словах.

В цеху было душно. Пар от водяной струи, искры от сварки, грохот молота с третьего пролёта. Под потолком ползли две тали, медленно тянущие башню. Пахло горелым маслом, окалиной, и ещё чем-то – кислым, чем пахнет металл, побывавший на восточном фронте и привезённый сюда вместе с тем, что в нём осталось от прежнего экипажа. Бек этот запах знал.

Шниттке провёл его вдоль линии. У пятого «Тигра» остановился.

– Этот привезли вчера ночью. Машина с Кривого Рога, ваш десятый дивизион. Пробоина в башне – кумулятивный, восемьдесят пять миллиметров, советский. Прошёл насквозь. Экипаж сгорел.

– Восстановить можно?

– Башню снимем, продадим в третий цех на снаряды. Корпус – пойдёт под номер другого корпуса, у которого корпус разрушен, а башня цела. Получится один танк из двух. Их у нас семь таких «двойных» в этом месяце.

Шниттке посмотрел на Бека. Бек посмотрел на Шниттке. Шниттке кивнул и продолжил.

– Я хочу сказать одну вещь, господин канцлер. С разрешения.

– Говорите.

– В июле к нам пришли тридцать одна машина с фронта. Мы отправили обратно девятнадцать. С завода вышли двенадцать новых, итого фронт получил тридцать одну. Это значит, мы как раз вышли в ноль. Но в августе фронт прислал уже сорок семь – это с одного только Кривого Рога. Мы успеем восстановить пятнадцать. Завод даст десять. Итого фронт получит двадцать пять.

– Из сорока семи нужных.

– Из сорока семи. На сентябрь, по моим прогнозам, придёт шестьдесят. Мы отправим тридцать. Это арифметика, господин канцлер. Я не политик. Я мастер. И мне с этой арифметикой каждый день вставать.

Шниттке закрыл рот. Стоял. Ждал.

– Кто у вас работает?

– Шестьсот двадцать человек. Из них четыреста – иностранные рабочие, в основном бельгийцы и чехи. Остальные – наши, кто по броне, кто по возрасту. Из четырёхсот иностранных в июле сбежали девять.

– Девять.

– За месяц. Раньше бывало двое-трое.

– Понял, Шниттке.

Бек повернулся, пошёл к выходу. Шниттке шёл сзади, на полшага сзади, как полагается. У ворот Бек остановился, обернулся.

– Шниттке, у вас есть сын?

– Был. В сорок первом.

– Простите.

– Это не вы. – Шниттке смотрел в землю. – Это до вас было.

Бек кивнул. Сел в машину. Бойнебург закрыл дверь.

Назад ехали через Шарлоттенбург. На углу Кант– и Уландштрассе, у разрушенного дома, рабочая команда – четыре человека, двое из них стариков, один подросток, одна женщина в платке – разбирала кирпичную стену вручную. Подросток поднимал кирпич, обивал с него старый раствор, передавал старику, старик складывал в штабель. На штабеле уже было кирпичей пятьсот.

«Хорьх» остановился перед светофором. Бек смотрел через стекло. Подросток поднимал и обивал, поднимал и обивал. Делал это так, как будто это была единственная работа в его жизни, и она будет длиться столько же, сколько его жизнь. Когда «Хорьх» тронулся, Бек продолжал смотреть на штабель кирпичей через заднее стекло, пока тот не пропал за углом.

Обед был лёгкий: суп, хлеб, варёная свёкла, чай. Бек ел один в малой столовой. Хайнц убрал посуду через пятнадцать минут.

В половине третьего пришёл Гальдер.

Гальдер тоже был старый. Бек смотрел на него и видел собственное лицо – может, на пять лет моложе, но из той же породы. Они оба прослужили в одной армии в четырнадцатом, в одной академии после, в одних штабах – до тридцать восьмого. Потом Гальдер служил Гитлеру, а Бек был в отставке. Потом – двенадцатого декабря сорок первого – оба оказались в одном кабинете, и с этого момента служили вместе.

– Что у тебя, Франц.

– Кривой Рог не остановим. Прорыв уже двенадцать километров. Девятая танковая теряет машины быстрее, чем приходят замены. Я могу обещать ещё трое суток – потом отвод. Линия – Александрия – Долинская.

– Резервы.

– Нет. С севера снимать нельзя, у Полоцка Конев готовится. С запада – Кент висит на волоске, я не имею права ослабить группировку на побережье. Из Франции – три дивизии можно, но они дойдут к двадцать пятому. К двадцать пятому в Кривом Роге будет советский. Сожжём, что сможем.

– Никополь.

– Никополь Хартман эвакуирует. Марганец – около восьмидесяти процентов запасов уже вывезено, остальное взрываем послезавтра. Шахт говорит – потеря на три месяца тяжёлая, дальше – катастрофа.

– Шахт всегда говорит «катастрофа». Понятно. Что ещё?

– Тресков просится на фронт.

– Опять.

– Третий раз за две недели. Он считает, что должен быть там, где гибнут.

– Тресков нужен мне здесь. Передай: пока я канцлер, он начштаба. Когда я перестану быть канцлером – пусть едет куда хочет.

– Передам.

Гальдер постоял ещё минуту, обсуждая мелочи – расход боеприпасов, ремонт мостов, очередную просьбу Антонеску об аудиенции. В четверть четвёртого ушёл.

Бек остался один в кабинете. На столе лежала оперативная карта, на ней отметки за вчерашний и сегодняшний день. Юго-восточный угол – красное, расползающееся. Север – спокойно. Запад – тишина.

Он подошёл к карте. Долго смотрел. Не на карту – на угол стола, где лежал карандаш.

В коридоре, когда выходил, навстречу шёл полковник. Хальдерсбург. Из канцелярских ветеранских – он туда попал по квоте полгода назад, через рекомендацию ветеранского управления, биография без пятна. Бек его знал в лицо.

– Господин канцлер.

– Хальдерсбург.

– Записка к вашему сведению по статистике инвалидных пенсий, господин канцлер. Внести в график?

– Передайте Бойнебургу. Он определит.

– Слушаюсь.

Хальдерсбург отдал честь, прошёл мимо. У него была лёгкая, по-офицерски правильная походка. На левом рукаве чернела траурная лента, неширокая. Бек шёл дальше, к лестнице.

Уже на лестнице Бойнебург, поравнявшись, тихо сказал:

– Не нравится мне этот полковник, господин канцлер.

– Чем?

– Не знаю.

Бек ничего не ответил, спустился ещё на марш.

– Когда поймёшь – скажи, – сказал, не оборачиваясь.

– Слушаюсь.

Вечером пришла третья сводка. Кривой Рог – прорыв шестнадцать километров. Девятая танковая сгорела наполовину. Гальдер начал отвод, как обещал.

Бек прочитал сводку, расписался, отдал Хайнцу. Хайнц принёс ужин – суп, хлеб, чай. Бек сел в кресло у окна, поел. Поставил тарелку на пол рядом с креслом. Через минуту закрыл глаза.

Не дошёл до спальни – три метра.

Хайнц через полчаса вернулся, увидел, не стал будить. Накрыл пледом. Унёс тарелку. Закрыл за собой дверь.

За окном Берлин притих к десяти вечера, как притихал каждый вечер с осени сорок первого. Где-то к северу, в стороне Плётцензее, поднимался слабый дым – тюрьма работала, как и все другие учреждения в этой стране, в три смены. Бек этот дым не видел, потому что спал. Над крышами загорались первые звёзды.

Глава 30
Кривой Рог

Артподготовка началась в четыре часа. Из плавней по краю балки её было слышно так, как слышно товарный поезд за лесом – сначала отдельные удары, потом сплошной гул, в который удары входят как камешки в воду.

Подполковник Тищенко стоял на бруствере наблюдательного пункта, смотрел на тот берег. Тот берег был ещё в темноте, но над ним уже шевелились вспышки – то ярче, то тусклее, как огни на отдалённом аэродроме. Хутор Зелёная Балка горел, как ему и положено гореть при правильно поставленной артподготовке.

– Полчаса по графику, – сказал начштаба батальона капитан Лебедь, не отрываясь от стереотрубы. – Дивизион Гарнаева работает чётко. Третья батарея ушла на корректировку, шестая – на подавление пулемётных точек.

– Кораблёв?

– Готов. Первая рота на исходных, вторая – за ней с разрывом в двести.

– Танкисты?

– На подходе. Майор Сидоренко выйдет на рубеж атаки в четыре двадцать пять. Шесть машин. Топлива по половине бака.

Тищенко кивнул. Из портсигара достал папиросу, сложил ладони лодочкой, прикурил. Дождь шёл четвёртые сутки, не такой, чтобы захлёбываться, но достаточный, чтобы окопы стояли в воде по щиколотку и чтобы шинель к утру весила как полпуда сырого песка. Папиросу пришлось прятать, иначе бы намокла.

Кораблёв был молодой, двадцати двух лет, командовал ротой второй год. Тищенко его взял с госпиталя в апреле сорок третьего – без выбора, потому что предыдущего ротного убило в мартовских боях, а присылать никого не торопились. Кораблёв оказался толковый, неровный, иногда хамоватый, но в бою – не дёргающийся, и это было главное.

В четыре двадцать пять артиллерия перенесла огонь. На том берегу пошёл вал.

– Сидоренко на рубеже.

– Кораблёв, в атаку.

В сером предутреннем свете рота поднялась из плавней. Тищенко смотрел через бинокль. Первая шеренга вошла в воду на пологом южном краю балки – там, где ил по колено, а не по пояс. Шеренга шла молча, почти не наклоняясь, потому что командиры приказали не наклоняться: лишний шаг в воде сейчас опаснее немецкой пули.

Из хутора ударил «эмгач». Тищенко успел увидеть, как трое из первой шеренги упали в воду. Один не поднялся.

– Дот на правом краю. Не подавили.

– Сидоренко!

По цепи передали. Через минуту из плавней слева вышел один «тридцатьчетвёрка». Башня повернулась, ствол опустился, пушка ударила. Дот в правом краю хутора замолчал. Из плавней вышли ещё три танка.

Первая рота поднялась на берег. Открылся короткий огонь с немецкой стороны – из траншеи, из подвала каменного дома, ещё откуда-то выше. Не сильный – артподготовка свою работу сделала. Кораблёв вёл роту через первую линию траншей.

– Тищенко на КП, – доложил по «вызову» помощник. – Из дивизии: какова обстановка?

– Передай: вошли в траншею первой линии. Потерь до взвода. Продолжаем.

– Дивизия требует: к шести взять хутор, к девяти выйти на дорогу Александрия – Долинская.

– Передай: к шести возьмём.

К шести не взяли.

К шести взяли первую линию траншей, две избы на южной окраине и каменный погреб, в котором немцы держали ротный КП и из которого утащили четырнадцать ящиков консервов и шесть мешков муки. Кораблёв был ранен в левое плечо, навылет, но остался в строю. Помкомвзвода Ваганов был убит в избе, только не сразу: лежал в углу с пробитым животом часа полтора, пока его не нашли. Из первой роты дошло до окраины хутора шестьдесят два человека из ста сорока двух.

Тищенко перешёл на ВПУ – выдвинутый пункт управления, метров двести от хутора, в воронке от тяжёлого снаряда. Сидел на ящике из-под мин. Сидоренко сидел рядом, с забинтованной правой рукой: осколок от своего же выстрела рикошетом по броне.

– Что у нас, Игнат.

– Три машины целые, две – без хода, одна – без башни. Башня осталась во дворе у дома номер четыре, я к ней потом схожу, может, что снять можно. Экипажа в той машине – двое сгорели, двоих отправили в санбат, одного на носилках.

– Дойдут?

– Один – нет. У него ноги до колена.

Тищенко закрыл глаза, открыл.

– Дальше что у тебя?

– Топлива на два часа боя. Снарядов – шесть на машину. Если немцы пойдут в контратаку, я смогу отбить одну. Вторую – нет.

– Они пойдут.

– Я знаю.

С севера, со стороны Александрии, по полевому телефону пришёл рассыпавшийся голос – связь шла через два промежуточных пункта и пропадала на каждом третьем слове.

– Тищенко!.. дивизия… приказ… закрепиться…

– Не слышу!

– … закрепиться по линии хутор – высота… сорок… шесть… ждать смены…

Связь оборвалась.

– Лебедь!

– Я.

– Запиши: закрепиться по северной окраине хутора и высоте сорок шесть. Доложить в пятнадцать ноль ноль. Кораблёва ко мне.

Кораблёв пришёл через двадцать минут, держа левую руку прижатой к боку. На шее у него висел немецкий автомат – «шмайссер» взяли в избе у убитого офицера. Тищенко посмотрел на автомат, ничего не сказал.

– Андрей. Закрепляешься по северной окраине. Ваганова – куда?

– В подпол у избы три. Я разрешил, потом перенесём.

– Хорошо. Иди.

Кораблёв ушёл. Тищенко вытащил из планшета карту, посмотрел. Хутор взят. Хутор был ничто – пять домов на холме, между балкой и грунтовой дорогой. Но если по этой дороге к утру выйти не успеют другие – те, кто на левом фланге, – то к завтрашнему вечеру немцы перебросят с севера ту самую Девятую танковую, о которой им рассказали ещё на инструктаже. И тогда хутор будут отдавать обратно.

Тищенко сложил карту, убрал. Прикурил вторую папиросу. Дождь продолжал идти.

Немецкая контратака так и не пошла. Сидоренко правильно догадался – у Девятой танковой топлива было меньше, чем у его шести машин. Уже под вечер пришёл связной из дивизии с приказом продолжать движение на север, и часа через два, когда хутор уже надёжно стоял за их спиной, тридцать четвёртая стрелковая прошла мимо них и ушла на Долинскую.

Тищенко сидел в немецком погребе на ящике, который немцы оставили с надписью «Sauerkraut Konserven 1942». Пил из захваченного термоса остывший кофе. Кофе был настоящий – из бразильских.

В Апостолово после полудня ничего не работало в том режиме, в котором ему полагалось работать. Телефон шёл с перерывами. Стрелки перешли в режим «по флажку». Со станции под Никополем второй день шли эшелоны на запад, по большей части – разрозненные, потому что начальник участка погиб ещё в среду, и в его кабинете теперь сидел молодой обер-лейтенант, который графики составлял прямо на коленке.

Оберст Хартман стоял на перроне и смотрел, как разгружают его собственный штабной вагон. Разгрузка шла медленно: солдаты были усталые, ящики с документами тяжёлые, дождь не прекращался четвёртые сутки. На штабном вагоне висел флаг группы оперативного обеспечения «Юг», простреленный в трёх местах ещё прошлой осенью под Ростовом и так и не заменённый, потому что флаг новый никто не выписал, а старый ходил все эти месяцы, и Хартман к нему привык.

Адъютант – обер-лейтенант Райнхольд, двадцати семи лет, родом из Любека – подошёл с папкой.

– Господин полковник. Состав готов к девятнадцати часам. Машинист Линдеман. Маршрут – Апостолово, Кировоград, Винница, Брест-Литовск.

– До Винницы дойдём?

– Если за Кировоградом не разбомбят пути – да.

– Передайте Линдеману: выезжаем не в девятнадцать, а в семнадцать. Раньше – лучше.

– Слушаюсь.

Райнхольд ушёл. Хартман остался у вагона. С запада ползла туча, низкая, без молний – обычная августовская туча, обещающая ещё дождя. От тучи дул ветер – короткими порывами, теребя флаг.

Через четверть часа на станции загудела сирена.

Сирена в Апостолово работала через раз, потому что её аккумуляторы давно отжили срок, и сейчас она дала только короткий вой и захлебнулась. Но и этого хватило. Хартман понял раньше, чем услышал моторы – по тому, как у людей на перроне одновременно повернулись головы на восток.

«Ил-два» шли парой, низко, под облаком. Два захода. Первый прошёлся по выходной стрелке. Второй ударил по локомотиву состава, стоявшего на втором пути.

Локомотив второго пути загорелся сразу. Машинист его был старый, опытный, успел спрыгнуть с тендера ещё на первом заходе. Кочегар не успел. Тендер потом тушили из ручного брандспойта минут сорок, и тушили, чтобы пожар не перешёл на сцепки, потому что за тендером шли вагоны.

Хартман пошёл смотреть.

За тендером шёл сводный воинский эшелон: восемь крытых вагонов, опломбированных, на бортах белели стандартные армейские маркировки «Pioniertechnisches Material». Между вагонами стояли две платформы с зенитными счетверёнными «фирлингами», на платформах сидели расчёты в обычных вермахтовских касках. Под вагонами и вокруг них держалась охрана, человек пятнадцать, с нашивками сводного взвода фельджандармерии на рукавах.

Командовал старший лейтенант, лет тридцати, в дождевой накидке. Подошёл к Хартману, козырнул.

– Старший лейтенант Бернхард, господин полковник. Сводный взвод фельджандармерии при перевозке инженерно-сапёрного имущества. Состав идёт на Винницу.

– На Винницу с какой целью?

– Изъяты со склада в Кривом Роге в связи с угрозой захвата противником. Маршрут согласован с управлением военных сообщений.

Бернхард говорил ровно. Глаза у него были спокойные. Слишком спокойные для человека, у которого на втором пути горит локомотив, а из его эшелона придётся выпускать первым неизвестно какой состав. Хартман смотрел на него секунды три, и за эти три секунды Бернхард не моргнул.

– Документы.

– Прошу.

Бернхард достал из планшета сложенный лист. Печать управления военных сообщений группы армий «Юг», подпись оберста Цейссера, начальника тылового отдела. Датировано третьим августа. Маршрут утверждён.

– Сопроводительная по содержимому?

– Прилагается. – Бернхард достал второй лист. – Толщина металла по укрытиям, штепсельные узлы для полевых линий, шанцевый инструмент.

Хартман прочитал. Печать настоящая. Подпись Цейссера тоже настоящая.

Райнхольд подошёл, встал за плечом.

– Господин полковник, наш состав можно подавать на первый путь через десять минут.

Хартман посмотрел на Райнхольда. Потом на Бернхарда. Потом снова на Райнхольда.

– Райнхольд, передайте Линдеману: пропускаем эшелон лейтенанта Бернхарда первым. Мы пойдём за ним с разрывом в полчаса.

– Господин полковник…

– Это приказ.

– Слушаюсь.

Райнхольд ушёл. Бернхард наклонил голову.

– Благодарю, господин полковник.

– Не благодарите. Поезжайте.

Бернхард козырнул и пошёл к своему составу.

Хартман остался на перроне. Достал портсигар, прикурил. Дождь начался опять, мелкий. Он стоял под навесом и смотрел, как состав Бернхарда отходит – медленно, потому что выходная стрелка только что освободилась от обломков и движение пошло на ручное управление. Восемь крытых вагонов, две зенитные платформы, паровоз «BR 52». Через шесть минут эшелон вышел за пределы станции, прошёл стрелочный пост и скрылся за поворотом, в направлении Кировограда.

Хартман продолжал стоять. Что-то в этом эшелоне было не так, и он не мог это назвать. Документы он только что сам прочёл – печати, подписи, дата, всё в порядке. Бернхард всё то время, что они разговаривали, держался по уставу, не суетился, не пытался ни заговорить лишнего, ни сократить дистанцию. Расчёты на «фирлингах» сидели так, как сидят в обычном фронтовом составе. Касок неправильных Хартман тоже не заметил.