Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

К половине двенадцатого третья линия была взята.

Дроздов перешёл с КП на третью линию в полдень. Лопухин ждал его у входа в немецкий блиндаж.

– Доклад.

– Третья линия взята. Сорок один убитый в батальоне за два дня. Раненых сто двадцать. Пленных – сто двенадцать. Подвоз ожидаем к шести вечера.

– Хорошо.

– До конца недели возьмём Никополь, – сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него. Лицо лейтенанта было серое от усталости, в копоти, с двумя чистыми полосами от глаз – там, где Лопухин стирал их перчаткой. Глаза горели – не тем обычным боевым возбуждением, а чем-то более сложным, в котором было и восхищение, и страх, и желание показать, что он не боится.

– Не возьмём, – сказал Дроздов.

– Почему?

Дроздов посмотрел на свой сапог. На правом – на каблуке и на боковой стенке голенища – была свежая глина, поставленная за последние двадцать минут, пока он шёл от КП к третьей линии. Глина была не зимняя – серая, хрусткая, с песком. А весенняя – жёлтая, вязкая, тянущаяся ниткой за каждым шагом. Сейчас она была между зимней и весенней: не вязкая ещё, но уже не мёрзлая.

– Вот почему, – сказал Дроздов и кивнул на сапог. – Завтра грязь будет настоящая. Послезавтра – танки встанут.

Лопухин посмотрел на сапог. Потом на свой – у него тоже была глина. Помолчал.

– Я этого не учёл, – сказал он.

– Учитывайте.

– Есть.

Десятого марта артиллерия не ударила.

В пять утра, когда обычно делалась подготовка, на позиции батальона шёл дождь. Не сильный – тот, какой в марте на юге Украины называют «мокрая морось», слабый, но непрерывный, оседающий на шинелях мелкими каплями, и капли эти не скатывались, а впитывались. Дождь шёл уже три часа, и к рассвету земля под ногами уже не была мёрзлой. Дроздов это понял, выйдя в пять часов из блиндажа и сделав три шага. На третьем шаге его правый сапог провалился по щиколотку.

В половине шестого пришёл по телефону приказ Боголюбова: артподготовка отменяется. Атака переносится. В восемь – пробное движение силами одного штурмового взвода от каждого батальона. По результатам – решение.

В восемь часов штурмовой взвод Лопухина – двадцать восемь человек – пошёл от третьей линии в направлении четвёртой. Через пятьдесят метров стали идти медленнее. Через сто – ещё медленнее. Через двести – Лопухин по телефону:

– Товарищ старший лейтенант. Грязь по колено. Идём.

– Дальше.

Через триста метров:

– Грязь до бедра в овраге. Через овраг – невозможно без брёвен. Прошу разрешения обойти.

– Обходи.

Через четыреста метров – столкнулись с немецким боевым охранением. Два пулемёта в укреплённом окопе. Бой длился пятнадцать минут. Двое убитых у Лопухина. Дроздов отдал команду закрепиться и ждать.

В половине одиннадцатого по телефону пришла сводка от Маркина: танковая группа двадцать второй бригады остановилась в полутора километрах от цели. Шесть Т-34 из двенадцати завязли в грязи по диски, без возможности самостоятельного выхода.

В полдень Боголюбов отдал по армии приказ: атака на четвёртую линию переносится на неопределённый срок. Войска закрепляются на занятых позициях.

Дроздов прочёл приказ. Положил трубку. Посмотрел на карту.

Красным карандашом были обведены три немецкие линии – первая, вторая, третья. Все три за два дня. До четвёртой – полтора километра. До города – девять. До распутицы – три дня уже прошли. Сколько ещё, никто не знал – две недели, четыре, шесть.

Лопухин вошёл в землянку в час дня. Снял шинель, повесил на гвоздь – шинель стекла на пол водой. Сел.

– Стоим.

– Стоим.

Помолчали. Хабибулин принёс чай и поставил две кружки на стол.

– На третьей линии, – сказал Лопухин, – у меня в окопе сидит немец. Сапёр, ефрейтор, лет двадцати четырёх. Сдался один, без приказа. Говорит по-русски – выучил в плену. Я с ним поговорил час назад.

– О чём?

– О третьей линии. Что они её строили, кто проектировал, какие у них были инструкции на отход. Он рассказал. Сказал, что приказ отступать на четвёртую линию пришёл им вчера в шестнадцать ноль-ноль. Они третью отдавали по плану.

– И что?

– Они нас ждали. Четвёртую готовят как настоящую. Может быть, и её отдадут, если мы будем нажимать сильнее. И пятую. И шестую. И тогда мы войдём в Никополь, в котором ничего не будет. Сапёр сказал: на станции Никополь-товарный что-то грузят круглосуточно, он слышал гудки днём и ночью. Что именно – не знает, но видел, как мимо позиций проходили составы с чем-то тяжёлым, под брезентом.

Дроздов посмотрел на Лопухина.

– Рудничное оборудование. С шахт.

– Я тоже подумал.

Помолчали.

– Значит, мы возьмём пустой Никополь, – сказал Лопухин.

– Возможно.

– Тогда зачем мы здесь?

Дроздов не ответил сразу. Он знал ответ – его сообщили Маркин и командир полка ещё в феврале, на закрытом совещании: марганцевый бассейн нужен, потому что танковая промышленность Германии без него встанет к концу года. Если рудники возьмём живыми – восстановим за два-три месяца. Если пустыми – за восемь-четырнадцать. Каждый месяц задержки немецкого производства – месяц форы для нашего.

Но Лопухину он не повторил.

– Затем, – сказал Дроздов, – что я приказа отойти не получал. И не получу. Война не отменяется из-за того, что противник нас просчитал на ход вперёд.

Лопухин помолчал. Допил чай. Поднял шинель, надел.

– Я к роте. До семи вечера копаем землянки в третьей линии. Послезавтра – что прикажете.

– Что прикажу.

– Есть.

Лопухин вышел. Дверь блиндажа закрылась с глухим мокрым стуком.

Дроздов остался один.

В блиндаже было сухо – сапёры за ночь подняли пол на два дюйма выше, на брёвнах, и постлали доски. На стене висел немецкий плакат – мобилизационный, с орлом и буквами «Standhalten!» – «Держись!», – который Дроздов снимать не приказал, потому что подумал: пусть висит. Иногда напоминать самому себе, что и противник пишет на плакатах одно и то же, – не вредно.

Он подошёл ко входу. Открыл дверь. Стоял на пороге и смотрел.

Степь перед ним была не степью больше. Это было поле, прорытое окопами в три ряда, заваленное обломками блиндажей, гильзами, обрывками маскировочной сетки, кусками колючей проволоки. Над полем висел дождь. На дальнем горизонте, в девяти километрах, в той стороне, где должен был быть Никополь, столбом стоял дым – далёкий, серо-чёрный, поднимавшийся вверх и потом сносимый ветром на запад. Это горело что-то крупное.

Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.

Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня – цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.

В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.

Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено – но он позволил себе пять минут.

Глава 23
Сухая земля

Двадцать восьмого апреля в три часа двадцать минут утра старший лейтенант Дроздов стоял в той же землянке третьей немецкой линии, в которой просидел семь недель – с десятого марта по двадцать седьмое апреля, – и допивал кружку настоящего чая, который ординарец Хабибулин с прошлого месяца варил из нового пакета, полученного в составе апрельского довольствия командиров батальонов. Чай в довольствии был не из обычных норм – отдельный заказ, прошедший через штаб шестой гвардейской армии в конце марта, по подписи генерал-полковника Кирпоноса, и из тех восьми фунтов чая, которые в этой подписи значились, треть досталась командирам штурмовых батальонов фронта. Дроздову – двести грамм, в плоской жестянке с надписью «Грузинский чёрный, высший сорт».

За семь недель в этой землянке многое изменилось.

Пол подняли ещё на две доски – теперь до уровня выше первого паводка, который пришёл двадцать третьего марта, когда снег с предгорья Каменки сошёл сразу за одни сутки и затопил всю нижнюю часть степи между третьей и второй немецкими линиями. Дроздов тогда отвёл первую и вторую роту на сухие места – на пригорки в четвёртом эшелоне обороны, – и за трое суток сапёры подняли пол блиндажей. Когда вода ушла, землянки остались сухими.

Печку заменили в начале апреля – старая, из бочки от мазута, прогорела насквозь по дну. Новую – настоящую, чугунную печурку с шестигранной топкой и плоской верхней панелью, на которой можно было варить, – привёз начштаба полка Игнатов в составе апрельского снабжения. Печка грела втрое лучше прежней. На ней Хабибулин теперь варил не только чай, но и щи, и кашу, и иногда – по приказу – мыл портянки в подвешенном чугунном котле.

Состав батальона тоже изменился. К десятому марта было сто двадцать. К концу марта – после потерь от воспаления лёгких, обморожений и одного несчастного случая (молодой рядовой Кирин, восемнадцати лет, погиб в окопе от своей же гранаты, неловко вынув чеку) – осталось девяносто восемь. Четвёртого апреля пришло пополнение – шестьдесят два человека из учебного полка в Кременчуге, и ещё двенадцать из госпиталей в Харькове и Полтаве, старые раненые, возвращённые в строй. Стало сто семьдесят два.

Из них восемьдесят два – старые, с июля сорок второго и раньше: Чебыкин, теперь с СВТ и со снайперской лицензией, выписанной в штабе фронта в феврале; Маслов с тем же «Максимом», третий ствол которого он выменял в марте у соседнего полка на бутылку трофейного коньяка; Бычков – отдельный командир первой роты, потому что Лопухин в апреле заболел тифом и провёл двадцать дней в госпитале в Запорожье, и Бычков замещал; вернулся Лопухин двадцатого, и они теперь работали в паре: Лопухин по штабу, Бычков по людям. И девяносто новых – обычная стрелковая молодёжь, восемнадцать-двадцать лет, призыва декабря-января, ещё не убитая и ещё не научившаяся войне.

В батальоне теперь были такие вещи, которых не было в марте: настоящие резиновые сапоги, выданы по три пары на роту в начале апреля; проволочные кусачки немецкого образца, трофейные, найденные в брошенных немецких позициях; планшеты с картами в три раза подробнее мартовских (армейские, выпуска февраля сорок третьего, с показанием не только линий немецкой обороны, но и каждого их колодца, ветряка, элеватора); и – что самое важное – снаряды.

Снаряды копились семь недель. Не от чьей-то щедрости, а потому что фронт не вёл наступательных действий, и весь подвоз шёл не на текущий расход, а в склады. К двадцать восьмому апреля в полковом артиллерийском хозяйстве лежало пятнадцать боекомплектов на ствол вместо обычных трёх. В дивизионном – двенадцать. В армейском – восемь. Всего по фронту в полосе шестой гвардейской – двести двадцать тысяч снарядов калибра выше семидесяти шести миллиметров. Это было больше, чем израсходовали за всё мартовское наступление за три дня. И всё это лежало на складах, готовое.

Дроздов знал эти цифры от Маркина, который заезжал тридцатого марта и в десятых числах апреля. Маркин сидел тогда в этой же землянке, пил чай – но не такой, март ещё не дал доступ к высшему сорту, – и излагал положение фронта с той же ровностью, с какой делал это в феврале: концентрация продолжалась, эшелоны с Карельского досягли района сосредоточения полностью к двадцать пятому марта, артиллерия прибывшая, танки прибывшие, пехота прибывшая. Всё на месте. Ждёт сухой земли.

– А немцы? – спрашивал Дроздов.

– А немцы уходят, – отвечал Маркин. – Не быстро, не вдруг – по плану. С первого апреля наблюдается снижение интенсивности немецкого огня по нашему фронту на восемьдесят процентов. Артиллерия противника отведена в тылы или вовсе вывезена. Пехотные позиции на четвёртой и пятой линиях, по данным авиаразведки, частично оставлены – окопы пустые, проволока повреждена и не восстанавливается. На шестой линии – следы выводки, остаётся только арьергард. По нашим данным – одна танковая дивизия (одиннадцатая) и две пехотные (двести пятьдесят восьмая и триста двадцать четвёртая). Из них пехотные тоже постепенно отводятся.

– Куда?

– На Кривой Рог. Около восьмидесяти километров на запад, по железной дороге через Александровск – Кривой Рог, либо по просёлкам.

– Когда выйдем?

– Когда земля просохнет. По расчёту – конец апреля. Может быть, начало мая.

Это говорил Маркин в первой декаде апреля. К двадцать пятому числа Дроздов сам проверил: земля сухая. Двадцать шестого получил приказ – двадцать восьмого в три часа тридцать минут утра войска идут в наступление. Артподготовка – час, по той же схеме, что в марте, только с большим числом стволов.

Триста стволов вместо двухсот двадцати. Плюс артдивизия прорыва, та же, что в марте, с её ста сорока четырьмя. Плюс «Катюши» – восемнадцать установок вместо десяти. Всего четыреста шестьдесят два орудия и реактивных установки на узком участке фронта в двенадцать километров. Это была другая цифра, чем в марте. И главное – пятнадцать боекомплектов в полковом складе означало, что артиллерия могла стрелять не только час, а сутки, двое, неделю, пока есть цели.

В батальоне Дроздова все об этом знали. И ждали.

Двадцать седьмого апреля вечером, в восемь часов, Дроздов собрал командиров рот в своей землянке. Пришли четверо: Лопухин – первая рота, Митрохин – вторая, Сапегин – третья, заменил ушедшего в феврале по ранению лейтенанта Костенко, и Болгарёв – новый, четвёртая рота: она была развёрнута в составе батальона в апреле в связи с пополнением. Сели на ящики и табуреты. Хабибулин раздал чай.

– Слушаем приказ.

Дроздов раскрыл планшет. На карте, прижатой по углам гильзами, был обведён красным сектор батальона: четвёртая немецкая линия с двумя пулемётными гнёздами (отмечены значками); пятая – с одной артиллерийской позицией; шестая – пунктиром, потому что разведка не имела точных данных. Дальше – восточная окраина Никополя, отметка крайнего здания на улице Карла Маркса, дом сорок один.

– Артподготовка с трёх тридцати до четырёх тридцати. Шестьдесят минут. Главные цели – четвёртая, пятая, шестая линии. По полученным разведданным, четвёртая и шестая линии в основном оставлены противником. На пятой возможны арьергарды. Артиллерия отрабатывает по плановым целям независимо от наличия противника – это страховка.

– Огневой вал? – спросил Митрохин.

– Огневой вал. С четырёх тридцати – продвижение вала на пятьсот метров каждые десять минут. Пехота идёт за валом в восьмистах метрах. Темп вала рассчитан под пеший шаг по сухой земле.

– Танки?

– Танки двадцать второй бригады идут во втором эшелоне, через пятнадцать минут после нашей первой волны. Они подойдут к четвёртой линии, когда мы её уже возьмём. Через пятую и шестую линии – пройдут с нами одной волной. Если арьергард немцев окажет серьёзное сопротивление – танки выйдут вперёд.

– Авиация?

– Прикрытие с воздуха – три эскадрильи Як-9, посменно, с пяти утра до темноты. По вражеским целям работают штурмовики Ил-2 – три эскадрильи. Команды на штурмовку – через корпус, по запросу с КП батальона. Запросы шифруем.

– Боеприпасы.

– На батальон выдано восемь боекомплектов вперёд. Это в три раза больше мартовского. Подвоз – на сутки задержка, не больше. Каждой роте – четыре санитарных воза вместо двух, плюс по одному грузовику ЗИС-5.

– Никополь, – сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него.

– Что Никополь?

– Когда войдём в город – что там?

Это был не пустой вопрос. Лопухин за семь недель в этой землянке за чаем спрашивал об этом раз пять, а сейчас спросил при всех ротных. Дроздов ответил так, как отвечал ему наедине:

– Не знаю. По разведке – город частично оставлен гражданским населением, примерно треть жителей вывезена немцами в феврале-марте, частично люди ушли в окрестные сёла. Военные склады, фабрики и рудничное оборудование, по данным авиаразведки, разрушены или вывезены. Шахты подорваны в первой декаде апреля – мы видели дым.

– Видели, – сказал Митрохин.

– Что мы будем делать в городе – будет видно. По приказу штаба фронта, после взятия города батальон закрепляется в нём и ждёт указаний. Возможно, новый рывок на Кривой Рог через несколько недель. Возможно, длительная оборона. Никто пока точно не знает.

– Маркин не знает?

– Маркин знает то же, что и я. Возможно, чуть больше – но он не говорит.

Молчание. Сапегин, самый молодой из ротных, двадцать лет, выпуск артиллерийского училища в Тбилиси в августе сорок второго, в действующей с октября, сказал тихо:

– А там – гражданские?

– Гражданские. Кто остался – старики, женщины, дети. Возможно, раненые красноармейцы из тех, кто попал в плен в сорок первом и в сорок втором – некоторых немцы оставляли в местных лазаретах. Возможно, евреи, если есть, но скорее всего нет, потому что в Никополе было еврейское население, и в сорок первом и сорок втором мы знаем, что с ним сделали. Возможно – коллаборанты, полицаи, переводчики, сторожа на немецких складах. С ними – отдельный разговор, по линии особого отдела. Мы их не трогаем, передаём.

– Я понял.

– Кто-то ещё?

Болгарёв, новый ротный, поднял руку – он командовал четвёртой ротой всего два дня и ещё не понял, что в этом батальоне руки не поднимают:

– Я хочу спросить.

– Спрашивайте.

– А если нас встретят гражданские с цветами? Что делать?

Дроздов посмотрел на него. Болгарёв был не глупый человек, в этом Дроздов уже убедился; вопрос был не от глупости, а от незнания.

– Цветы возьмите, – сказал Дроздов. – Положите в полевую сумку. Дальше работайте.

– Понял.

– Что-нибудь ещё?

Молчание.

– Тогда расходимся. Подъём в три часа. Развод по позициям в три ноль пять. В три тридцать – артиллерия. До этого – никакого шума, никаких сигнальных ракет, никаких костров. Если кто-нибудь из новых попытается курить в окопе – за это в роте отвечает командир. Я не буду разбираться кто и почему.

– Есть.

– Идите.

Ротные встали, козырнули, вышли. Лопухин остался последним. У двери остановился.

– Товарищ старший лейтенант.

– Да.

– Я три месяца назад сказал – до конца недели возьмём. Помните.

– Помню.

– Я был неправ.

– Все мы тогда были неправы. Город мы взять не могли – не из-за нас, а из-за грязи.

– А теперь возьмём?

– А теперь возьмём.

Лопухин кивнул и вышел. Дроздов остался один.

Артиллерия началась в три часа тридцать минут двадцать восьмого апреля, и Дроздов услышал её не как услышал в марте – низкий гул издалека, нараставший постепенно, – а как услышал бы человек, стоящий рядом со взрывом: одномоментный удар, накрывший всё пространство от земли до облаков, и потом долгое раскатистое эхо, в котором тонули отдельные хлопки и залпы. Триста стволов плюс артдивизия прорыва – это четыре сотни орудий, давших одновременный залп на узком фронте.

Дроздов стоял на своём наблюдательном пункте, том же, что в марте, – у пирамидального тополя, который за семь недель не упал и не был сбит. Тополь стоял голый ещё, без листьев – апрель в южной Украине поздний, листва на тополях идёт в первую декаду мая, не раньше. Под ногами Дроздова – твёрдая, подсохшая земля, не глина, не корка, а нормальная степная земля, какой она была в августе сорок второго перед боями за Каменку. На сапогах – пыль. Пыль вместо грязи. Это было то, что нужно.

Пушкарёв, корректировщик, был в развилке тополя на той же высоте. Тот же бинокль. Тот же телефонный провод, тянущийся к КП.

– Лейтенант.

– Готов.

– Огневой вал.

– Огневой вал начнётся в четыре тридцать. До этого – отработка плановых целей. Четвёртая линия первая, пятая – вторая, шестая – третья, по десять минут каждая, потом пять минут переподготовки. С четырёх тридцати – вал.

Огневой вал был приём, который советская артиллерия отработала под Москвой зимой сорок первого, а потом совершенствовала весь сорок второй. Суть приёма проста: артиллерия не стреляет по дальним целям, а кладёт сплошной огневой занавес впереди наступающей пехоты, на расстоянии триста-пятьсот метров. Этот занавес – стена разрывов шириной полкилометра – медленно движется вперёд, по плану, с темпом, согласованным с пехотным шагом. Пехота идёт за валом, на безопасном расстоянии. Противник в окопах за валом не может высунуться – потому что в любую секунду может прилететь снаряд. Когда вал проходит над окопами, пехота уже в ста-двухстах метрах от них, и противник, если он ещё жив, не успевает изготовиться.

Это было то, что Дроздов в марте просил, но не получил – потому что в марте была мёрзлая земля, и снаряды не входили в неё глубоко, и вал был бы слабым. В апреле – земля сухая, снаряды дают полное накрытие. Вал работает.

В четыре часа артиллерия перешла на режим методичного огня по плановым целям. На четвёртой немецкой линии стали лопаться снаряды – один за другим, неравномерно, с интервалом в две-три секунды, и Дроздов в бинокль видел, как в немецких окопах поднимаются фонтаны земли, чёрные на бледном предрассветном небе. На пятой – то же. На шестой – то же. По плановым целям. На случай, если противник там ещё есть.

В четыре часа тридцать минут артиллерия переключилась на огневой вал.

Это было видно сразу. Если до этого разрывы шли по линиям – по немецким траншеям, по дотам, по предполагаемым позициям, – то теперь они стали идти по фронту, ровной полосой, шириной около восьмисот метров, прямо перед линией пехотного развёртывания. Полоса разрывов поползла вперёд – не сразу, медленно, как разлитая по столу краска, – и через минуту полоса уже была впереди в трёхстах метрах от пехоты, и пехота поднялась из траншей и пошла за валом.

Дроздов смотрел в бинокль. Чёрные точки пехоты – две тысячи человек в полосе наступления дивизии – двигались за серо-белой полосой разрывов, держа дистанцию точно, как держат строй на параде. Шли не быстро, не медленно – нормальным шагом, какой бывает у людей, идущих к работе, которую нужно сделать, но в которой ничего нет лишнего.

– Чисто работают, – сказал Пушкарёв сверху.

– Дай не сглазь.

Пушкарёв засмеялся.

В четыре сорок пехота вошла на четвёртую немецкую линию.

Дроздов ждал доклада три минуты. Пять. Семь. На седьмой минуте Бычков по телефону:

– Товарищ старший лейтенант. Первая рота на четвёртой линии. Сопротивления нет. Окопы пустые. Только мины.

– Сапёров вперёд.

– Сапёры уже работают. Бычков лично.

– Хорошо.

Митрохин: «Вторая рота на четвёртой линии. Никого. Только трупы трёхдневные – какой-то бой у них тут был».

– Что за бой?

– Похоже на свой. Ефрейтор и двое рядовых, лежат у блиндажа, расстреляны в упор из пистолета. Дезертиров казнили, что ли.

– Не наше дело. Дальше.

Лопухин: «На четвёртой пусто. Иду на пятую».

Дроздов записывал. По часам. По карте. В журнале.

На пятой линии – арьергард.

Дроздов узнал об этом за полминуты до того, как ему позвонили: на правом фланге его сектора, у роты Митрохина, неожиданно заработал пулемёт. Не один – два, может быть три, в очередях по двенадцать-пятнадцать патронов. Через десять секунд – лопнул снаряд. Не наш, не от вала – другой, ближе, с другого направления.

«Ахт-ахт».

Дроздов крикнул:

– Корректировщик!

Пушкарёв уже работал:

– Цель новая. Артиллерийская позиция на пятой линии, ориентир «отдельный сарай», восточнее на сто метров. Огонь батареей.

В трубке: «Понял, выполняю».

Через сорок секунд по позиции «ахт-ахта» открыл огонь дивизион 122-мм гаубиц – те самые М-30, с которыми Дроздов работал не первый раз. Двенадцать стволов отстреляли по три снаряда – тридцать шесть снарядов на квадрат сто на сто. «Ахт-ахт» замолчал. После пятого залпа Пушкарёв сказал: «Цель подавлена».

В пять часов десять минут Митрохин по телефону:

– Пятая линия. У нас был бой. Немецкий арьергард – восемнадцать человек, два пулемёта МГ-42, одна «ахт-ахт». Подавлено артиллерией. Из восемнадцати – пятнадцать убиты, трое сдались. Двое наших ранены, оба легко.

– Хорошо.

– Дальше идти?

– Дальше.

К шести утра батальон Дроздова прошёл пятую немецкую линию полностью. Сопротивления больше не было.

Шестая линия была почти пуста.

«Почти» – это значило: окопы вырыты, проволока натянута, блиндажи стоят, но людей нет. Только мины, заложенные с расчётом задержать пехоту на минут двадцать, не больше. Сапёры – те же, что снимали мины на четвёртой линии – нашли проходы за час. К семи утра – шестая линия пройдена.

Между шестой линией и восточной окраиной Никополя – три километра открытой местности. По карте – поле, ровное, с двумя балками и одной старой дорогой. По факту, как увидел Дроздов в бинокль с шестой линии, – поле было то же, только с одной добавкой: вдоль дороги, метров через двести-триста, стояли немецкие машины. Брошенные. С открытыми дверями, иногда – с открытыми капотами, иногда – со снятыми колёсами. Грузовики «Опель», два штабных «Хорьха», один полугусеничный «Ганомаг» с заваленным набок корпусом. Двадцать машин на трёх километрах.

– Что у них там было? – спросил Пушкарёв сверху.

– Не дошли. Машины бросили – то ли топливо кончилось, то ли по сигналу спешили, – а пешком ушли. К Кривому Рогу.

– Можем брать что есть?

– Не можем. Мины. Сначала сапёры.

В семь сорок пехота пошла на город. Артиллерия за валом продолжала идти впереди – теперь вал двигался медленнее, потому что Дроздов запросил у Боголюбова: пехота входит в населённую местность, дистанция от вала увеличить. Боголюбов согласился. Вал отстал на полтора километра – теперь он работал не по окраинам, а по немецким арьергардным позициям где-то в глубине города или за ним.

К девяти утра первая рота Лопухина вышла на восточную окраину Никополя.

Она встала, как было приказано в плане, в трёхстах метрах от первого здания – двухэтажного дома по улице, которая на карте была отмечена как «улица Карла Маркса». Дом был кирпичный, с разбитыми окнами в верхнем этаже (один из этих окон был разбит снарядом «Катюши», который Лопухин потом найдёт во дворе – реактивная часть, изогнутая, лежащая на куче битого стекла). За домом начинался город – кварталы, переулки, заводские трубы, церковный купол без креста (крест сорвали в сорок первом, при отступлении наших).

Бычков по телефону:

– Восточная окраина. Огня нет. Гражданских пока тоже нет. В первой улице – пусто. Войдём?

– Войдите медленно. Каждый дом – проверка. Сапёры – мины. Особый отдел – допрос гражданских, если найдутся.

– Понял.

– И – Бычков.

– Слушаю.

– Не торопись. Время есть.

– Есть.

Тридцатого апреля в десять часов утра Дроздов с разведвзводом и Хабибулиным вышел на западную окраину Никополя.

Город он проходил два дня. С двадцать восьмого по тридцатое – медленно, квартал за кварталом, дом за домом. Большинство домов были пустые – ни немцев, ни гражданских, ни мебели даже: немцы вывезли всё, что можно было вывезти, в марте-апреле. Несколько домов были подорваны – фундаменты целы, стены частично, крыша снята. В одном – взорвали склад, который занимали немцы; в нём сейчас лежали обломки досок, ящиков с надписями «Wehrmacht», битое стекло, остатки бумаги.

Гражданских было мало. Старики – человек тридцать, выйдя из подвалов на второй день, когда поняли, что немцы ушли, а советы пришли. Женщины – десять, может быть пятнадцать; в основном пожилые, в платках, с тяжёлыми руками. Детей – двое, оба мальчики, лет восьми и десяти, грязные, в обносках, без матерей: мать восьмилетнего, как потом узнал Дроздов, умерла зимой от тифа; мать десятилетнего была угнана в Германию в феврале.

Дроздов приказал особому отделу собрать всех гражданских в одном здании – школе номер три на улице Дзержинского, которую немцы не разрушили, потому что использовали под казарму, – и обеспечить их питанием с полевых кухонь. Особый отдел приказ выполнил.

Тридцатого утром Дроздов вышел на западную окраину города. Окраина шла под обрыв, к рукаву Днепра – это был не главный канал реки, а боковой, шириной примерно сто двадцать метров, и за ним – низменность, болото, ещё дальше – основной канал и противоположный берег. На карте район за рукавом был обозначен как «Марганец» – посёлок с теми самыми рудниками, дым от которых Дроздов видел десятого марта.

Сейчас дыма не было. Был запах.

Запах серы, тонкий, металлический, какой бывает после взрыва капсюлей или после артиллерийского обстрела складов взрывчатки. Запах шёл с того берега, от посёлка Марганец, и ветер с юго-востока нёс его прямо на западную окраину Никополя. Дроздов остановился у обрыва. Хабибулин – сзади. Разведвзвод – лейтенант Хорошев со своими восемнадцатью бойцами – рассыпался по фронту.

Дроздов поднял бинокль. На той стороне рукава – посёлок: одноэтажные домики, заводские здания, водонапорная башня. Между домами – холмики чёрного и серого, неправильной формы. Дроздов смотрел дольше. И понял.

Это были не насыпи – это были обломки шахт. Шахтные стволы, подорванные, обвалившиеся внутрь, образовавшие на поверхности неровные холмы из земли, бетона, стальных конструкций, кусков подъёмных машин. Между холмами – три-четыре заводских здания: цеха обогащения, мастерские, склады. Все – без крыш, со снятыми окнами, с пустыми проёмами дверей. Цеха разобраны изнутри – оборудование вывезено или взорвано.

Это было то, что Маркин говорил в феврале. Это было то, чего боялся Лопухин в марте. Это было то, ради чего Дроздов гнал свой батальон через мёрзлую землю восьмого марта и через сухую землю двадцать восьмого апреля. И это было то, что не получится: рудники взяты пустыми. Не «частично разрушенными» – пустыми. Не «доступными к восстановлению через два-три месяца» – на восемь, на десять, на четырнадцать.

Дроздов опустил бинокль.

– Хабибулин.

– Я.

– Закурить есть?

– Махорка, товарищ старший лейтенант. Сами знаете.

– Дай.

Хабибулин достал из кармана кисет, свернул самокрутку, протянул. Дроздов взял, прикурил от спички, сделал затяжку. Дым – горький, царапающий горло – пошёл вниз, в лёгкие. Дроздов курил редко, может быть, два-три раза в год. Сейчас был тот случай.

Он стоял на обрыве, смотрел на тот берег и курил.

За спиной у него был город – пустой, с тремя десятками стариков и одной школой, превращённой в комендантский пункт. Перед ним – рукав Днепра, шириной сто двадцать метров, и посёлок Марганец, и взорванные шахты, и запах серы. Где-то западнее, в восьмидесяти километрах, немцы строили новую линию – у Кривого Рога. Туда уехали эшелоны с оборудованием. Туда уйдёт и арьергард. И там, через два-три месяца, всё начнётся снова.

Хорошев подошёл сзади:

– Товарищ старший лейтенант. Разведка вернулась с северной окраины. На набережной – немцы. Арьергард. Удерживают три моста через рукав. Огонь не открывают, но позиции готовы.

– Сколько?

– Около двух рот, по оценке Кузнецова. Окопы у самой воды, зенитки на бруствере. Командует – судя по форме – оберст, средних лет.

– Оставьте их.

– Не атакуем?