Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18
Пролив

Эсминец «Лиддесдейл» вышел из Ньюхейвена в двадцать три сорок, в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое января. За ним, на дистанции в четыре кабельтовых, шёл «Блэнкни». «Лиддесдейл» – тип «Хант», третья серия: тысяча семьдесят тонн, четыре четырёхдюймовки, два торпедных аппарата, двадцать семь узлов полным ходом. «Блэнкни» – первая серия, попроще: четыре орудия, торпед нет. На «Лиддесдейле» сто семьдесят человек, на «Блэнкни» сто сорок два.

Командир патрульной группы лейтенант-коммандер Маршалл стоял на мостике «Лиддесдейла», левее нактоуза, и смотрел на выходной створ. Канал у входа в порт был неосвещён; справа чернел мол, за молом шло открытое море. Ветер юго-западный, три-четыре балла. Небо закрыто полностью: ни звёзд, ни луны, ни линии горизонта. Около нуля; на релингах к утру будет наледь.

Маршалл командовал «Лиддесдейлом» третий месяц. До этого – помощник на «Бруке» в Атлантике, потом месяц в госпитале Хасларе после того, как «Брук» получил торпеду и лишился кормы. Шрам на левой руке от локтя до запястья: осколок каминга, когда волна ударила в пробоину. Руку зашили в Хасларе, пальцы работали, но в холод кожа под шрамом немела, и Маршалл носил перчатку только на правой, а левую держал в кармане бушлата. Ему было тридцать четыре года.

Задание на эту ночь пришло из штаба в Портсмуте в девятнадцать ноль-ноль шифровкой. Разведка зафиксировала формирование немецкого каботажного конвоя в Булони: шесть-восемь самоходных десантных барж, два-три шнелльбота охранения, выход в двадцать один – двадцать два часа. Курс на вест-зюйд-вест, к плацдарму у Гастингса. Ожидаемое время подхода к точке разгрузки: около семи утра, с отливом. Задача патруля – перехват в средней части пролива и уничтожение транспортов. Возвращение до рассвета.

До рассвета. Это было главное слово в приказе. На рассвете из Абвиля и Кана поднималась авиация: «юнкерсы», «фокке-вульфы», а с декабря – «дорнье» с планирующими бомбами, против которых не было приёма. После рассвета корабли в проливе становились мишенями. Патрули ходили ночью и возвращались затемно. Кто не возвращался, тот оставался в проливе.

Маршалл прошёл на правое крыло мостика. Ньюхейвен уходил за корму; впереди лежало море, чёрное и пустое. Внизу, в боевой рубке, работал метровый радар, антенна на мачте вращалась с периодом в четыре секунды. Радарист первого класса Кэмпбелл сидел перед экраном: зернистое свечение, береговая линия слева, больше ничего. Радар видел надводную цель размером с эсминец на десяти-двенадцати милях. Баржу – на шести-семи. Самолёт на высоте тысяча футов – на четырёх-пяти. Самолёт ниже двухсот футов не видел вообще.

Об этом не говорили.

В ноль тридцать прошли траверз Сифорда. Скалы Севен-Систерз угадывались слева по белёсой полосе у основания: мел отражал даже тот свет, которого не было. Дальше берег уходил к Бичи-Хед, и за Бичи-Хед начинался участок, который в штабе называли «зоной»: от маяка до Данджнесса, тридцать миль побережья, из которых двадцать были немецкими.

Маршалл спустился в рубку. Штурман Хеншоу стоял у прокладочного стола с циркулем.

– Время до квадрата перехвата?

– Два часа десять при текущем ходе. Будем на месте к трём ноль ноль.

– Хорошо. «Блэнкни» – позывной подать. Радиомолчание с часа ноль ноль.

– Есть.

Маршалл вернулся на мостик. Море не менялось. Волна была некрупная, пологая, и «Лиддесдейл» шёл ровно, почти не качаясь. Ниже, на палубе, первая вахта заступила к орудиям: расчёты по пять человек, все в спасжилетах и касках, и каски были покрыты чёрной тканью, чтобы не блестели. У торпедных аппаратов сидели два торпедиста, старший матрос Деннис и матрос Прайс. Деннис курил, пряча огонёк в ладонь. Прайс не курил: боялся, что руки будут заняты, когда понадобятся для дела.

В два сорок пять Кэмпбелл доложил: отметка на зюйд-вест, дистанция девять миль, курсом на вест. Движется медленно, пять-шесть узлов. Отметка рыхлая, широкая.

– Количество? – спросил Маршалл по переговорной трубе.

– Не развести. Пять-шесть целей, может больше. Идут кучно.

Конвой. Время совпадало, курс совпадал, скорость совпадала. Десантные баржи давали шесть-семь узлов, и если они вышли из Булони в двадцать два, то к этому часу были на полпути.

Маршалл нажал кнопку боевой тревоги. Звонок прошёл по кораблю коротким дребезжащим ударом, и через сорок секунд все посты доложили готовность. «Блэнкни» получил сигнал затемнённым фонарём: два коротких, один длинный. Перестроение: «Лиддесдейл» заходит с норда, «Блэнкни» с веста, угол атаки шестьдесят градусов, огонь по готовности.

В три ноль пять Маршалл увидел конвой.

Не весь – огни. Два красных проблеска правее по курсу, низко над водой: кильватерные огни замыкающего шнелльбота. Немцы в проливе ходили с затемнёнными кильватерными, свет виден только сзади, на дистанции до мили. С норда, откуда заходил «Лиддесдейл», эти огни видны не были. Маршалл поймал их случайно, когда шнелльбот лёг на циркуляцию и на секунду повернулся кормой.

– Вижу противника. Курсовой сто семьдесят. Дистанция на глаз три мили. Орудия к стрельбе, осветительные приготовить.

Маршалл дал двадцать пять узлов. «Лиддесдейл» прибавил, нос чуть приподнялся, и волна, до этого ходившая под днищем, стала бить в скулу короткими толчками. Внизу, в машинном, турбины набрали обороты; старший механик Фрейзер, который спал в комбинезоне на раскладушке у переборки, проснулся от изменения тона и встал к манометрам.

В три одиннадцать Маршалл приказал осветительный. Четырёхдюймовка номер два выстрелила, и через шесть секунд над конвоем повис белый зонт – парашютная ракета, горящая магнием. Под этим светом Маршалл увидел колонну: пять десантных барж, длинных, низкосидящих, с брезентом на палубе, шедших кильватерной колонной. Впереди – шнелльбот, за ним второй. За последней баржей – ещё один, замыкающий.

– Огонь.

Четыре орудия ударили одновременно. Первый залп лёг с перелётом, второй – накрытие: снаряд попал в третью баржу, в район миделя, и баржа вспыхнула сразу, без паузы между взрывом и пламенем. Бочки с горючим. На палубе горело что-то жидкое, яркое, жёлто-белое, и это горящее текло за борт и горело на воде.

«Блэнкни» открыл огонь с веста. Замыкающий шнелльбот рванул вправо, ставя дымовую завесу. Головной развернулся и пошёл на «Лиддесдейл», выпуская торпеду: Маршалл увидел белый бурун торпедного сброса и скомандовал «лево на борт». Торпеда прошла в тридцати метрах по правому борту. Деннис, стоявший у аппарата, видел её след: неглубоко, метр-полтора.

Вторая баржа получила попадание от «Блэнкни»: снаряд пробил борт у ватерлинии, баржа начала крениться. Четвёртая застопорила ход. Пятая пыталась развернуться, но колонна была тесной, и пятая навалилась на четвёртую бортом; скрежет стали по стали был слышен через две мили открытой воды.

Бой длился семнадцать минут. «Лиддесдейл» и «Блэнкни» потопили две баржи, подожгли третью, повредили четвёртую. Пятая и головной шнелльбот ушли под дымзавесой на зюйд. Замыкающий шнелльбот вёл огонь из автоматов, попал в «Лиддесдейл» дважды: одна очередь по надстройке (два раненых, оба легко, осколки от обшивки), вторая по фальшборту, без потерь. «Блэнкни» не получил ни одного попадания.

В три двадцать восемь Маршалл приказал прекратить огонь. Горящая баржа освещала район боя на милю вокруг. На воде плавали обломки, ящики, несколько человек. Маршалл не остановился для спасения. Времени не было.

– Курс на Ньюхейвен. Двадцать узлов. «Блэнкни» в кильватер.

Двадцать, не двадцать пять. Маршалл берёг машины на случай, если придётся давать полный на отходе. До Ньюхейвена отсюда пятьдесят пять миль. При двадцати узлах – два часа сорок пять минут. Будут в гавани к шести пятнадцати. Навигационные сумерки – около семи. Успевают.

Горящая баржа осталась за кормой, и свет от неё долго ещё стоял в небе столбом, видимым, вероятно, с обоих берегов.

В четыре ноль пять Кэмпбелл доложил: на экране чисто. Маршалл позволил первой вахте расчётов смениться. Люди уходили от орудий молча, стаскивая перчатки негнущимися от холода руками. Кок выдал на камбузе чай, жидкий, очень горячий, с молоком из жестянки. Прайс пил стоя, обеими руками держа кружку. Деннис стоял рядом, тоже пил и не курил.

В четыре пятьдесят Хеншоу доложил: до Ньюхейвена тридцать одна миля, при текущем ходе будут к шести двадцати. Маршалл кивнул.

В пять тридцать два Кэмпбелл доложил: три воздушные отметки, азимут сто семьдесят, дистанция – на пределе экрана. Отметки слабые, мерцающие.

– Высота?

– Не определить.

Маршалл вышел на мостик. До Ньюхейвена оставалось четырнадцать миль. Небо на зюйде было ещё тёмным, но на осте уже намечалось посветление, неуверенное, едва отличимое от чёрного. Видимость – две-три мили. Он поднял бинокль. Ничего.

– «Блэнкни» – боевая тревога. Воздушный противник с зюйда. Орудия к зенитной стрельбе.

Звонок прошёл по кораблю второй раз за ночь. Расчёты вернулись к орудиям. Стволы поднялись. «Эрликоны» развернулись на корму и на правый борт.

В пять тридцать восемь Маршалл их услышал. Не увидел – услышал: моторы, низкий ровный гул с юго-востока. Гул нарастал.

– Радар?

– Потерял. Отметки ушли.

Ушли, потому что самолёты снизились. Метровый радар терял цель ниже двухсот футов: на этой высоте антенна не отличала самолёт от волны. Маршалл это знал.

В пять сорок они вышли из темноты.

Три «юнкерса», серые, с чёрными крестами на крыльях, появились справа по корме на высоте четырёхсот футов и пошли вдоль курса «Лиддесдейла», снижаясь. Полмили. Двадцать пять секунд до сброса.

«Эрликоны» открыли огонь первыми, очереди уходили вверх белыми пунктирами. Четырёхдюймовки стреляли с задержкой: зенитная стрельба по низколетящей цели из палубного орудия – на учениях один раз из четырёх.

Первый «юнкерс» сбросил две бомбы по «Лиддесдейлу». Обе упали в воду: одна в двадцати метрах по правому борту, столб воды обрушился на палубу, расчёт орудия номер три сбило с ног, заряжающий Уоткинс ударился головой о казённик; вторая в пятидесяти метрах, дальше. Второй «юнкерс» шёл на «Блэнкни». Третий развернулся на второй заход.

Маршалл скомандовал «право на борт». «Лиддесдейл» лёг в циркуляцию, подставляя бомбардировщику корму вместо борта.

Третий «юнкерс» сбросил две бомбы на втором заходе. Первая – в воду, близкий разрыв, осколки прошли через обшивку правого борта ниже ватерлинии: два пробития, аварийная партия заделала за четыре минуты, но в машинном по колено воды, и Фрейзер орал, чтобы не выключали помпу. Вторая бомба попала в «Блэнкни».

Маршалл видел это с мостика. Вспышка в районе кормовой надстройки, потом чёрный дым, потом «Блэнкни» начал терять ход. Корма села, нос приподнялся. На палубе побежали люди с шлангами.

«Юнкерсы» ушли на зюйд и не вернулись. Кончились бомбы, или приказ был: один заход, два максимум. Маршалл не знал.

– «Блэнкни», доложите повреждения.

Голос лейтенант-коммандера Рэндолла, хриплый, ровный:

– Бомба в кормовую надстройку. Орудие номер четыре уничтожено. Рулевое отделение затоплено. Управление машинами. Ход девять узлов. Четверо убитых, одиннадцать раненых.

Девять узлов. До Ньюхейвена двенадцать миль. Это час двадцать. Навигационные сумерки через час; после них из Абвиля поднимется следующая волна, и среди них могут быть «дорнье» с планирующими бомбами, против которых девять узлов на управлении машинами – не корабль.

Маршалл стоял на мостике. Слева берег, свой, в двенадцати милях. За кормой – «Блэнкни», раненый, с креном и дымом.

– «Блэнкни», курс два девяносто. «Лиддесдейл» впереди. Ход девять.

Он мог бросить «Блэнкни» и дойти до порта за тридцать минут. Ни один устав этого не запрещал. Но в проливе уставы кончились в начале января, когда немцы высадились у Фолкстона, и с тех пор корабли возвращались парами или не возвращались.

«Лиддесдейл» сбросил ход. Два эсминца шли к Ньюхейвену, один за другим, и Маршалл стоял на левом крыле мостика и считал минуты.

В пять пятьдесят запросил Портсмут по УКВ: воздушное прикрытие. Ответ через четыре минуты: два «Спитфайра» из Тангмера, подлётное время двадцать минут. К шести четырнадцати они будут над кораблями. Или не будут.

В шесть двенадцать «Спитфайры» прошли над мачтой «Лиддесдейла» на высоте пятьсот футов, покачали крыльями и ушли на юг, в серое предрассветное небо. Их моторы звучали иначе, тоньше. Маршалл проводил их взглядом.

В шесть пятьдесят три «Блэнкни» вошёл в Ньюхейвен первым. «Лиддесдейл» за ним. На причале стояла аварийная команда: два пожарных расчёта, санитарная машина, портовый офицер с планшетом. Рэндолл стоял на мостике «Блэнкни» и отдавал команды швартовой партии. Дым из кормовой надстройки уже не шёл. Крен выправили контрзатоплением, но корма сидела низко, и волна от буксира плеснула на кормовую палубу.

Маршалл спустился на причал. Ноги на бетоне после семи часов на качающейся палубе казались чужими. Он прошёл к санитарной машине. Четыре тела в брезентовых мешках лежали у борта «Блэнкни», и матросы выносили их по сходне, по два человека на мешок. Маршалл знал двоих по имени: комендор Пэйн и сигнальщик Доусон. Остальных двоих видел, но фамилий не помнил. Он стоял на причале и смотрел, как мешки кладут в машину.

Портовый офицер подошёл.

– Коммандер Маршалл? Рапорт к девяти ноль-ноль в Портсмут.

– Понял. Потери «Лиддесдейла»: два раненых, оба легко. Два пробития ниже ватерлинии, заделаны пластырем. Для заварки нужен док, это двое суток.

– «Блэнкни»?

Маршалл посмотрел на «Блэнкни». Корма с чёрной дырой вместо четвёртого орудия. Рваная сталь. Обгоревшая краска.

– Это к Рэндоллу.

Он пошёл по причалу к штабному бараку. На полпути остановился, обернулся. За молом, за серой январской водой, на юго-востоке, далеко, стоял дым. Не корабельный, не фабричный. Гастингс горел третью неделю, и дым от него при восточном ветре был виден из Ньюхейвена.

Маршалл смотрел на дым. Потом повернулся и пошёл дальше.

Через двенадцать часов – следующий выход.

Глава 19
Приказ

Приказ пришёл двадцать шестого января, утром, с фельдъегерем из штаба фронта. Фельдъегерь приехал на полуторке, которая застряла в полукилометре от расположения полка, и дошёл пешком по колее, проваливаясь в снег выше голенища. На нём была шинель без знаков различия и планшет на ремне через плечо. Он вошёл в штабную землянку, спросил капитана Джугашвили, предъявил удостоверение и отдал конверт.

Яков расписался в книге, взял конверт и вышел наружу. Читать при дежурном и писаре не хотел.

На дворе было минус восемнадцать. Небо низкое, серое, без движения. Снег лежал плотно, утоптанный вокруг землянок и нетронутый дальше, за капонирами, где стояли орудия. 112-й артиллерийский полк занимал позиции на западной окраине Воронежа с мая прошлого года. Девять месяцев. Пристрелочные данные по всем ориентирам были готовы ещё летом. Снаряды поступали регулярно. Стрелять было не в кого.

Яков вскрыл конверт. Один лист, машинопись.

«Капитана Джугашвили Я. И. откомандировать в распоряжение штаба 7-й отдельной армии (г. Петрозаводск) для назначения на должность командира дивизиона в составе артиллерийского полка, формируемого из частей Карельского фронта. Убытие не позднее 30 января 1943 г. Основание: директива Генерального штаба № 0047 от 24.01.1943.»

Подпись: начальник штаба фронта.

Яков прочитал дважды. Сложил лист, убрал в карман гимнастёрки.

Карельский фронт. Финны подписали мир пять дней назад, об этом передали по радио двадцать второго. Дивизии с Карельского перешейка освобождались и шли на переформирование. Артиллерийский полк из этих частей – значит, новый, сборный, из тех, кого снимают с тихого участка и ставят туда, где будет шумно. Куда именно, в приказе не сказано. Петрозаводск – это только пересыльный пункт.

Командир дивизиона. Не полка – дивизиона. Три батареи, двенадцать орудий, сто с лишним человек. Это повышение: он был командиром батареи. И это компромисс: дивизион – не передовая, но и не резерв. Дивизион стоит за пехотой, в двух-четырёх километрах от линии. Стреляет, но не ходит в атаку. Попадает под контрбатарейный огонь и авиацию, но в плен не берётся.

Яков стоял у землянки и смотрел на конверт в руке. Двадцать четвёртого – директива Генштаба. Двадцать шестого – приказ в Воронеже. Два дня. Для армейской бюрократии это мгновенно. Значит, звонили.

Он вернулся в землянку. Дежурный лейтенант Сазонов сидел у телефона и записывал в журнал.

– Подполковник Гречко на месте?

– На позициях, товарищ капитан. Будет к обеду.

– Когда вернётся – передайте: у меня приказ из штаба фронта, ему нужно видеть.

Яков сел за стол. Стол был сколочен из снарядных ящиков, и на нём лежала карта района, с пристрелочными данными, которые Яков вычислял лично в июне. Он знал эту карту так, как знают квартиру, в которой прожили год: каждый ориентир, каждый угол, каждое мёртвое пространство. Карту нового района он не знал. Не знал ни местности, ни орудий, ни людей.

Ему было тридцать пять лет. С Халхин-Гола – четвёртый год в армии. Из них полтора – на этой войне. Из полутора – девять месяцев в резерве, без единого выстрела. Из ста двенадцатого полка не ушёл ни один снаряд в сторону противника с мая сорок второго. Солдаты это знали. Офицеры – тоже. Никто не спрашивал почему: не принято. Но Яков видел, как на него смотрят, когда он проходит мимо орудий. Не с жалостью, не со злостью. С пониманием. Они знали, чей он сын, и знали, что это значит. Он это видел и ничего не мог с этим сделать.

Теперь мог.

Подполковник Гречко пришёл в двенадцать тридцать. Снял тулуп, сел, прочитал приказ.

– Карельский. – Гречко положил лист на стол. – Финны подписали.

– Да.

– Значит, дивизии идут на юг. Или в центр. – Гречко помолчал. – Никополь или Двина.

Яков не ответил. Он не знал и не мог знать.

– Дивизион – это хорошо, – сказал Гречко. – Командира батареи у нас хватает. Командиров дивизионов – нет.

– Я батарейный командир.

– Вы артиллерист, Яков Иосифович. Вы умеете считать. Дивизион – это та же батарея, только задач в три раза больше и спать в три раза меньше. Справитесь.

– Спасибо.

Гречко встал, надел тулуп.

– Сто двенадцатый полк вас будет помнить. – Он застегнул верхнюю пуговицу. – Не за стрельбу – за то, что люди сыты и землянки сухие. На фронте это ценится не меньше.

Вышел. Яков остался один.

В два часа он начал передачу дел. Вызвал командиров батарей, продиктовал порядок. Документация, имущество, пристрелочные карты, журналы. Старший лейтенант Чумаков, командир второй батареи, принял временное командование. Чумаков был из Саратова, молчаливый, точный, и Яков знал, что при нём ничего не потеряется.

Передача заняла два дня. Двадцать восьмого, в шесть утра, Яков вышел из землянки с вещмешком и чемоданом. Чемодан был тот же, с которым он приезжал к отцу второго января. В нём лежали бритва, смена белья, тёплые портянки, книга – «Война и мир», четвёртый том, заложенный на двести шестой странице – и письмо от Юли, полученное в ноябре. Больше ничего.

На выходе из расположения стоял часовой, рядовой Кириллов, восемнадцати лет, из Тамбова. Яков знал его – знал всех в полку, потому что девять месяцев без дела дают время узнать каждого.

– Товарищ капитан, машина подана.

Полуторка стояла с заведённым мотором. За рулём – ефрейтор из автороты.

Яков забросил вещмешок в кузов, чемодан взял с собой в кабину. Сел. Закрыл дверь.

Полуторка тронулась. Землянки, капониры, орудия под маскировочными сетями поплыли назад. У крайнего капонира стоял расчёт первого орудия первой батареи и смотрел. Наводчик Филатов поднял руку. Яков поднял в ответ.

Дорога на Воронеж шла через поле, мимо сгоревшей деревни, от которой остались три печные трубы и колодезный журавль. Снег вокруг труб был серый от золы. Деревня сгорела в июле сорок второго, и с тех пор никто её не отстраивал, потому что строить было некому.

В Воронеже Яков сел на поезд до Москвы. Из Москвы – пересадка на Петрозаводск. Трое суток пути.

В вагоне было восемь офицеров: пять пехотных, артиллерист, сапёр и военврач. Все ехали на Карельский, все на переформирование. Разговоры были обычные: куда ставят, какие орудия, что слышно. Артиллерист, капитан Белозёров, оказался знакомым – учились в одной школе, хотя в разные годы. Белозёров ехал принимать дивизион в том же полку.

– Значит, соседями будем, – сказал Белозёров.

– Выходит, так.

– Ты откуда сейчас?

– Сто двенадцатый, Воронеж.

– Долго там?

– Девять месяцев.

Белозёров кивнул и больше не спросил. Он был из тех, кто понимает паузу.

Ночью Яков лежал на верхней полке и не спал. Вагон качался, колёса стучали, за окном шла темнота, иногда прерываемая фонарём на полустанке. Он думал о втором января. О чае на даче, о том, как отец стоял у окна и впервые за всю жизнь объяснял, а не распоряжался. О том, как сам сказал «Никополь не возьмём в лоб», а отец ответил: «Весной посмотрим». Тогда это звучало как отговорка. Теперь, с приказом в кармане гимнастёрки, звучало иначе. «Посмотрим» означало: уже решил.

Поезд шёл на север. За окном было темно. Фонарь на полустанке мелькнул и погас.

Двадцать девятого января, в семь вечера, Волков сидел в кремлёвском кабинете и читал доклад Василевского. Четырнадцать страниц, три варианта применения пятнадцати дивизий с Карельского: юг, центр, комбинированный. Василевский рекомендовал комбинированный: девять дивизий на Никополь, шесть на Двину. Эшелонная ёмкость позволяла начать переброску восьмого февраля. Никополь – начало марта. Двина – конец марта, начало апреля.

На столе стоял чай в подстаканнике, без сахара. Рядом – блокнот с записями за день. Пять пунктов: «Василевский – комб. вариант, утвердить». «Майский – встреча с Криппсом 25.01, одиннадцать пунктов переданы, ответ 1–2 февраля». «Коллонтай – комиссия в Хельсинки с 3 февраля, Ундéн подтвердил». «Курчатов – графит 12 из 40, задержка на электродах, срок не сдвигается». И пятый, без текста, только дата: «1945».

В семь двадцать вошёл Молотов. Без вызова – по вечерней договорённости.

– Читали Василевского?

– Читал. Комбинированный. Утвердить.

Молотов сел. Снял пенсне, протёр. Надел.

– По Англии. Майский передал: Криппс принял одиннадцать пунктов, девятый снят без возражений. Просит неделю на согласование внутри группы. Ожидаемый ответ – первое-второе февраля. От себя Майский добавляет, что обстановка ухудшается. Парламент заседает через день. Оппозиция готовит вотум недоверия Черчиллю, ориентировочно в середине февраля. Если Черчилль проиграет голосование, новый кабинет начнёт переговоры с Беком.

– В течение?

– Месяца. Может быстрее.

Волков отодвинул доклад. Взял стакан, отпил. Чай остыл.

– Давайте подумаем дальше. Черчилль проигрывает. Новый премьер идёт к Беку. Бек потребует признание плацдарма, демилитаризацию южного побережья, вывод флота из пролива. Англия примет, потому что выбора не будет. Через три-четыре месяца Бек контролирует Ла-Манш, английские порты и промышленность. Формально – суверенитет. Фактически – протекторат.

– Это вероятный сценарий, но не единственный, – сказал Молотов. – Черчилль может удержать голосование. Или удержит, но с условием – пригласит в кабинет людей из группы Криппса, и тогда сделка с нами получит официальный статус. Тогда Англия продержится. Может быть, не выиграет, но продержится.

– Может. Но я считаю, что не продержится. Сассекс расширяется. Ракеты бьют. Флот выбит. Тангмер восстановлен, но южная авиация потеряла треть машин за три недели. У них нет ни резервов, ни времени, ни Америки. Радар, который мы получим от Криппса, поможет нам, но им не поможет ничего.

– И что мы делаем?

– Мы делаем то, что делаем. Берём Никополь, прорываем Двину, получаем радар, строим ПВО. И готовимся к тому, что через полгода-год останемся с Беком один на один.

Молотов снял пенсне снова.

– Один на один – это хуже, чем сейчас. Пока Бек воюет на два фронта, у нас преимущество. Когда Англия выйдет из войны – весь вермахт развернётся на восток.

– Не весь. Ему нужно будет держать оккупационные силы на западе, гарнизоны в Норвегии, флот в Атлантике. Но в основном – да. Через двенадцать-восемнадцать месяцев после падения Англии Бек будет готов к наступлению на востоке. У нас есть эти двенадцать-восемнадцать месяцев. Плюс то, чего у него нет и не будет.

– Что именно?

– Курчатов. Через два месяца он запустит реактор. Цепная реакция. Это научный результат, но за ним стоит оружие. Одна бомба – один город. Не квартал, не завод. Город целиком. Курчатов считает, что от реактора до бомбы – два, максимум три года. Сорок пятый – сорок шестой.

Молотов молчал. Долго – секунд десять.

– У немцев есть аналогичная программа. Гейзенберг.

– Гейзенберг работает семь лет и не запустил реактор. Мы запустим через два месяца. Бек может дать ему больше денег и людей, но Гейзенберг пошёл не по тому пути – тяжёлая вода вместо графита. Это тупик. Он поймёт это через год-полтора, и тогда начнёт сначала. К тому времени у нас будет готовый заряд.

– Рузвельт?

– Рузвельт воюет с Японией. У него нет ни урана, ни программы. Физики есть, но они не собраны. Если Англия падёт, часть английских учёных уедет в Америку, и тогда Рузвельт начнёт. Но он начнёт в сорок четвёртом, а мы начали в сороковом.

Молотов надел пенсне.

– Значит, радар от Криппса – это не помощь Англии.

– Радар от Криппса – это наша ПВО. Англии он не поможет, и мы оба это понимаем. Криппс тоже понимает, но рассчитывает, что обмен информацией перерастёт в военный союз. Не перерастёт. Мы возьмём радар, дадим ракетные данные, и на этом закроем.

– А если Криппс предложит больше? Военное сотрудничество, совместные операции?

– Тогда обсудим. Но инициативы не проявляем. Англия – буфер между нами и Беком. Чем дольше этот буфер стоит, тем больше времени у Курчатова. Помогать Англии выиграть нам не нужно. Нам нужно, чтобы она проигрывала медленно.

Молотов встал. Прошёл к двери. Остановился.

– Иосиф Виссарионович. Если в сорок пятом у нас будет это оружие и мы его применим – Бек предложит мир в тот же день.

– В тот же день.

– И мир этот будет на наших условиях.

– На наших.

– А если не применим?

– Применим.

Молотов вышел.

Волков остался один. Блокнот лежал открытым. Пять пунктов, пять направлений, и все сходились к одной дате. Он взял карандаш и дописал рядом с «1945» одно слово: «Успеть.»