Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Но Бернхард не моргал. И его солдаты, когда «ил-два» зашли на второй заход, не подняли головы. Ни один из пятнадцати человек не посмотрел в небо.

Это было то, что Хартман не мог объяснить, и поэтому он не стал составлять рапорт. Если бы стал – не смог бы написать ничего конкретного, кроме «не моргал» и «не подняли головы». В рапорте, дойди он до Гальдера, такие фразы не работали. Гальдер ценил факты.

Хартман докурил папиросу, бросил, наступил каблуком. Сел в свой штабной вагон. К семнадцати часам Линдеман повёл его состав на Кировоград. К моменту, когда Хартман уснул в служебном купе под ровный стук колёс, эшелон Бернхарда был уже где-то за Долинской, и о нём в управлении военных сообщений не было ни одной радиограммы, потому что Бернхард, как только эшелон вышел из зоны действия станционных раций, велел машинисту свернуть с главного хода на боковую ветку и идти не на Винницу, а на Шепетовку.

Этого ни Хартман, ни Райнхольд, ни обер-лейтенант на станции Апостолово, который к вечеру дописал свой график и пошёл наконец спать, узнать не могли.

Они узнают позже – те из них, кто доживёт до того, чтобы узнать.

Глава 31
Совещание

Хальдерсбург вошёл в кабинет третьим, между Гальдером и Шахтом, и положил папку на пол слева от своего стула. Папка была толстая – Бойнебург, прислонившись к стене у двери, прикинул вес на глаз: четыре, может, пять килограмм. Для статистики по инвалидным пенсиям тяжеловато, но в канцелярии бумаги привыкли носить с запасом.

Совещание было пятое в этой неделе и шестнадцатое после прорыва под Кривым Рогом. Бек сел во главе стола. Справа от него сидел Гальдер с папкой по фронтам, за ним Кейтель из управления армий, за Кейтелем Хальдерсбург. Слева расположились Тресков, Шахт, и в дальнем конце замыкал ряд генерал-майор Цигль из тыла. Восемь человек, включая канцлера. Бойнебург девятый, стоял.

Окна закрыты – на улице грохотал отбойный молоток, мостили выбоину после прошлой бомбёжки. Маркизы опущены, в кабинете полусумрак, лампа на столе горит ровным жёлтым.

Гальдер начал докладывать первым. Кривой Рог, прорыв шестнадцать километров, отход начат. Шахт – про марганец: запасы по Никополю эвакуированы на восемьдесят два процента, оставшееся подрывается завтра в восемнадцать ноль ноль. Тресков – про резервы: ничего нет, кроме трёх дивизий из Франции, которые подойдут к двадцать пятому. Цигль – про снабжение: с горючим положение хуже, чем по сводке, нужны экстренные меры по перераспределению.

Доклады шли по двадцать-тридцать минут. Бек слушал, изредка делал пометки серым карандашом на полях своих копий. Бойнебург с места не двигался – стоял у стены, видел всех восьмерых, всех восьмерых видел изо дня в день уже год, и знал манеру каждого, как кучер знает свою упряжку. Шахт говорит цифры, отмеряя их в воздухе короткой ладонью. Тресков не возражает словами – переводит взгляд на Бека, и Бек понимает. Кейтель сидит правее обычного, потому что у него прошлой неделе вылезла грыжа межпозвоночная и держать спину прямой ему мешает.

Хальдерсбург сидел тихо. Слушал. На него никто не смотрел: он был восьмым в очереди, должен был докладывать по инвалидной квоте под конец. Его обычное место.

В одиннадцать сорок три, минут через двадцать после начала доклада Цигля, Хальдерсбург наклонился вперёд, как бы поправляя что-то под столом. Бойнебург видел его сверху, со своей позиции у стены. Хальдерсбург опустил правую руку к папке, минуту что-то делал – со стороны это выглядело как поправление застёжки. Потом выпрямился. Сел ровно. Положил руки на колени.

И на секунду – не больше – посмотрел на свою правую манжету.

Бойнебург в коридоре, две недели назад, видел: часы у Хальдерсбурга были на левой руке. Большие, армейские, на стальном браслете.

Сегодня левая рука Хальдерсбурга была чистая. Манжета застёгнута, под ней голая кожа. А посмотрел он направо. И посмотрел так, как смотрят, когда засекают время.

Часы переехали.

Бойнебург отлепился от стены.

Сделал три шага вдоль стены к торцу стола. Никто не повернулся – Бойнебург ходил по кабинету во время совещаний, это было нормально. Подошёл к Беку справа сзади, наклонился к уху.

– Господин канцлер. Срочно.

Бек поднял глаза. Посмотрел Бойнебургу в лицо. Бойнебург ничего больше не сказал. Бек ничего не спросил.

– Господа, перерыв десять минут. Прошу обдумать ваши доклады. Через десять минут продолжим, – сказал Бек. Встал, не торопясь.

Гальдер удивлённо посмотрел. Шахт уже собирал листы. Тресков поднимался – он всегда выходил вслед за Беком. Цигль сидел, не двигался, дописывал что-то. Кейтель отодвинул стул. Хальдерсбург встал плавно – естественной плавностью человека, который только что услышал то, что хотел услышать.

Бойнебург начал считать.

Если Хальдерсбург выставил замедлитель и проверил время в одиннадцать сорок три, до взрыва – пять, семь, может, десять минут. Английские карандашные взрыватели Бойнебург видел в учебнике сорокового года, точнее, в трофейной инструкции. Они шли от пяти минут до получаса. Чаще ставили на десять. Значит, до одиннадцати пятидесяти трёх. Сейчас одиннадцать сорок четыре. Девять минут.

Бек шёл к двери. Бойнебург на полшага сзади. Хальдерсбург шёл за ними, не сбоку от Бека, а в общем потоке, как один из.

Дошли до двери. Бек вышел в коридор первым. Бойнебург – за ним. Хальдерсбург – третьим, и сразу шагнул вправо, к боковой двери в курительную. «Прошу извинить, господа, на одну минуту.» Никто не возразил, потому что в перерыве выходят все.

Бойнебург на этом успокаиваться не стал. Считал дальше. Восемь минут.

Тресков был в дверном проёме, переступал порог, на ходу что-то говорил Шахту через плечо. Шахт шёл за Тресковым, в правой руке у него была своя папка, в левой – серый карандаш. На пороге Шахт остановился – карандаш выскользнул из пальцев и упал на ковровую дорожку. Шахт нагнулся.

Бойнебург в эту секунду подумал: семь минут. Бек впереди уже шагов на пять, идёт по коридору к лестничной площадке.

Цигль и Гальдер ещё были в комнате. Гальдер собирал бумаги. Цигль складывал свою папку. Кейтель уже вышел в коридор, но шёл не за Беком – он повернул налево, к своему кабинету через коридор.

Бойнебург повернулся к двери. Хотел крикнуть «вон из комнаты». Не успел.

Взрыв был не такой, как в учебнике сапёра. В учебнике писали: грохот. Бойнебург услышал не грохот, а тугой сильный толчок воздуха, который вошёл ему в грудь и в уши одновременно, и после этого толчка наступила тишина, потому что слышать стало нечем.

Его кинуло в стену. Стена ударила левым плечом, пол ударил коленом, правая кисть хрустнула подо ним, потом ударило затылком. Глаза не закрылись – он видел, как из дверного проёма летит белая щепа от деревянной коробки и серая пыль от штукатурки, и ещё что-то длинное, темное.

Темное было ногой Трескова, в сапоге. Бойнебург потом, через час, в госпитале, вспомнит, что узнал по сапогу – Тресков заказывал сапоги у одного и того же мастера с двадцать восьмого года.

Сел на полу. Привалился к стене. Дышать получалось через раз. В правом ухе – тонкий звон. В левом – глухо. Перед глазами всё шло волнами, как от жары.

Что-то горело впереди, ближе к двери. Слышно не было, но воздух был горячий, и в нём кружились мелкие куски, очень медленно, как снег.

Бек.

Бойнебург поднялся – не встал, а оттолкнулся от стены и пошёл на четвереньках. Пять метров до того места, где должен быть Бек. Бек лежал на боку, поперёк коридора, лицом к Бойнебургу. Левая рука под собой. Правое плечо мундира мокрое. Глаза открыты. Смотрит на Бойнебурга. Узнаёт.

– Господин канцлер.

Бек что-то сказал. Бойнебург не услышал. Прочёл по губам: «Кто.»

– Полковник Хальдерсбург. – Бойнебург говорил громко, не зная, как сам себя слышит. – Через папку.

Бек закрыл глаза. Потом открыл. Шевельнул правой рукой – попытался подняться. Бойнебург ухватил его подмышки, потянул. Бек сел, прислонившись спиной к стене.

– Гальдер.

– Не знаю.

– Тресков.

Бойнебург не ответил.

Бек закрыл глаза ещё раз. Не открыл.

Бойнебург обернулся. Из дверного проёма шёл дым, тонкий, ровный. На пороге, поперёк, лежал человек – нагнутый, лицом вниз, спина разорвана. По крови на полу и по разрезу мундира Бойнебург узнал Шахта. Шахт лежал так, как нагибался – голова под порогом комнаты, ноги в коридоре, рука вытянута вперёд, как будто всё ещё тянется к серому карандашу.

Дальше, в комнате, через дым, виднелось ещё что-то. Бойнебург не пошёл смотреть.

Слева в коридоре – Хальдерсбург. Лежит на спине. Левая рука раскинута, правая прижата к боку. На лице – порез, не сильный. Мундир не разорван. Бойнебург присмотрелся: грудь не двигается. Подполз. Тронул пальцем у сонной артерии. Пульса нет.

С Хальдерсбурга, лежавшего здесь, в боковом коридоре, метров четырнадцать от двери, бомба ни осколком, ни ударной волной достать не могла. И ранения на нём не было такого, чтобы убить.

В правой ладони у него Бойнебург разжал пальцы. На ладони лежала маленькая ампула, стеклянная, треснувшая. Капля жидкости впиталась в манжету.

Дальше по коридору застучали сапоги – наряд караула, проснувшийся через девять секунд после взрыва. Бойнебург услышал их через тонкий звон в правом ухе, и впервые с момента толчка понял, что слух к нему возвращается, и что вместе со слухом возвращается то, что от слуха он отгораживался: гудение огня в комнате, скрип балки потолка, чей-то стон в дальнем углу – кто-то из тех, кто остался в кабинете. Голос был похож на гальдеровский.

– Канцлер жив! – Бойнебург закричал в сторону караула. – Канцлер жив! Врача! И второй наряд – на боковую лестницу, проверить курительную и три ближайших кабинета. Никого не выпускать!

Один из караульных кивнул, побежал. Двое других остались. Бойнебург повернулся к Беку. Бек открыл глаза.

– Бойнебург.

– Я тут.

– Где Тресков.

Бойнебург посмотрел на сапог в коридоре. Шесть метров от Бека. Сапог лежал отдельно от того, что должно было быть ногой.

– Тресков убит, господин канцлер.

Бек закрыл глаза, открыл.

– Шахт.

– Шахт убит. Гальдер ещё дышит. Цигля не знаю. Кейтель ушёл за две секунды до взрыва, я думаю, жив.

Бек кивнул один раз, очень медленно, как делают кивки люди, которые не уверены, что голова к ним вообще принадлежит.

Подошёл караульный с санитаром. Санитар начал с правого плеча Бека. Бойнебург отошёл на шаг, чтобы не мешать.

Стоял в коридоре в штукатурной пыли, в тонком дыме, в той вате, в которой звуки только начинали обратно прорезаться. Через десять минут – он прикинул по своему утреннему расчёту – должен был быть второй кофе у Бека. Бек обычно пил его в перерыве.

Кофе сегодня уже не будет.

Бойнебург повернулся, пошёл к выходу из коридора, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу мундира – она почему-то держала его так, как будто шея распухла. Дошёл до лестницы. Сел на верхнюю ступеньку. Двумя руками взялся за голову, правую тут же отдёрнул. Сидел так минуту. Потом встал – потому что у него ещё была работа.

Хальдерсбург лежал у боковой двери, мёртвый от собственной ампулы. Папка в кабинете была пуста. Кто послал Хальдерсбурга, ещё предстояло узнать. И этого человека – найти.

К двум часам дня Бойнебург начал составлять список адресов, по которым к ночи поедут охранные роты и танки из учебной части в Дёберице.

Глава 32
Потсдам

Бек подписал бумагу левой рукой, потому что правая лежала в гипсе.

Подпись вышла неровной, но узнаваемой. Бумага была короткая, на лазаретном бланке Шарите: «Полковнику Бойнебургу – чрезвычайные полномочия по расследованию и розыску причастных к покушению, до возвращения канцлера к делам. Использовать все средства, включая части Вермахта на территории Берлина и пригородов. Бек.»

Бойнебург сложил бумагу, убрал в верхний карман. На Беке была белая больничная рубашка, поверх неё – наполовину наброшенный халат. Правое плечо в гипсе. Правое ухо забинтовано. Сидел в кресле у окна больничной палаты. Глаза стеклянные от морфина, но мысль работала.

– Бойнебург.

– Да, господин канцлер.

– Хальдерсбург. Один или нет.

– Не один. У него в коридоре была ампула. У того, кто работает один, ампулы не бывает.

– Сколько у нас времени?

– До рассвета.

Бек кивнул. Бойнебург вышел из палаты. У двери – два караульных с автоматами. Он сказал им: «Никого не впускать, никого не выпускать, кроме врача. Если канцлер потребует кого-то лично – звонить мне.» Шёл по коридору быстро, потому что время начало идти на минуты.

В шестнадцать часов на Бендлерштрассе, в кабинете оперативного отдела, Бойнебург собрал шесть человек: двух офицеров охранного батальона, двух из военной полиции, одного из абвера и капитана связи. Положил на стол план Берлина.

– Хальдерсбург, – сказал он. – Жена, Кэтэ, проживает на Курфюрстендамм, дом сорок один, четвёртый этаж. Брать в восемнадцать часов. Тихо, без выстрелов. Брать также мать, проживает там же. Допрос – раздельно, мне лично.

Капитан полиции записывал.

– Записные книжки в его кабинете на третьем этаже канцелярии я уже забрал. В них четыре адреса: Шарлоттенбург, Гарденбергштрассе – подвал, троё связных; Грюневальд, вилла Бруннер – промышленник Хайнрих Бруннер; Тиргартен, Бельвюштрассе – квартира бывшего полковника Шарфе. И – Потсдам, усадьба «Айхенвальд», владелец тот же Бруннер.

– Айхенвальд – это центральная точка?

– Я думаю да. У Бруннера в Берлине одна квартира, остальное в провинции; в Айхенвальде – каретная, конюшни, флигель, большой дом. Место под склад и под сбор.

– Готовим взятие?

– Готовим четыре одновременных. На Шарлоттенбург пойдёт полицейский наряд, тихо. На Грюневальд идёт рота охранного батальона, дверь вышибать. Тиргартен берёт лично абвер с капитаном Райхелем. По Айхенвальду – полная операция: две роты, две машины из учебной части в Дёберице, миномётная батарея на всякий случай. Подход через лес с северо-востока, окружение, штурм с фронта. Танки выходят в двадцать три ноль ноль. Сходимся к усадьбе к двадцать четырём.

– Танки в город?

– Танки в город. Объедут Шарлоттенбург по югу, через Грюневальд на Авус, оттуда – на Потсдамское шоссе. К усадьбе подойдут с тыла, по просёлку.

Капитан полиции поднял голову.

– Господин полковник, на Авусе сейчас комендантский час.

– Я знаю. Передайте начальнику округа: пропустить. Если он спросит, на каком основании, – покажите бумагу. Если не пропустит – пусть звонит мне.

– Понял.

– Все. По местам. В восемнадцать ноль ноль одновременный сигнал.

В шесть вечера на Курфюрстендамм сорок один полицейский наряд позвонил в дверь четвёртой квартиры на четвёртом этаже. Открыла мать Кэтэ Хальдерсбург, восьмидесяти лет, не понимая, кто звонит. Полицейские вошли тихо. Кэтэ Хальдерсбург была в гостиной, шила. Когда ей сказали, что муж погиб при покушении на канцлера и что её задерживают для допроса, она встала, отложила шитьё, поправила причёску и попросила разрешения взять с собой шерстяной свитер. Полицейские разрешили. Допрос вечером в кабинете Бойнебурга на Бендлерштрассе занял два часа и ничего не дал – она не знала. Бойнебург ей поверил и распорядился отпустить под подписку. Это решение он позже не пересматривал.

На Гарденбергштрассе в подвале нашли троих. Двое сдались, один – молодой, лет двадцати восьми, бывший лейтенант инженерных войск – попытался открыть огонь из «вальтера», был убит первой же очередью полицейского. Найденная при нём связка ключей не подошла ни к одному замку в подвале – позже выяснилось, что это была связка от Айхенвальда.

В Грюневальде дверь виллы Бруннер была заперта изнутри на засов. Командир охранной роты, гауптман Шёнхайт, попробовал переговоры через домофон – никто не ответил. Дал команду на штурм. Сапёр заложил полкилограмма пластика у замочной коробки, отошёл. Взрыв сорвал дверь и сорвал замок целиком. Войдя в холл, рота нашла Бруннера в кабинете на первом этаже – сидел в кресле, в правой руке вальтер, в левом виске дыра. На столе – лист бумаги с двумя строками неразборчивого почерка и аккуратная подпись «Х. Бруннер». Бруннер опередил их минут на десять. Семьи в доме не было – жена и дети, как выяснилось, ещё в июле уехали в Швейцарию через шведскую визу. Это тоже Бойнебург узнает потом.

На Бельвюштрассе полковник Шарфе не оказался дома. По словам соседки, ушёл около пятнадцати часов с небольшим чемоданом. Капитан Райхель разослал ориентировку на все вокзалы. Шарфе нашли через двое суток в Гамбурге – пытался сесть на пароход в Стокгольм. Этого Бойнебург тоже не увидит сегодня ночью.

В двадцать три часа из ворот учебной части в Дёберице вышли две колонны. Первая – два «Pz IV» Ausf. H, головной и замыкающий, между ними – командирский «Sd.Kfz.251» и пять грузовиков с пехотой. Вторая колонна – миномётная батарея на трёх «Опелях» с прицепами, инженерный взвод с зарядами, санитарный фургон, грузовик с боезапасом.

Бойнебург ехал в командирском. Гипс на правой руке ему мешал – приходилось держаться левой за поручень. От лекарств гудело в висках, но голова работала.

На выезде из Дёберица колонну приняла полиция и провела через двадцатикилометровый коридор по западной кромке Берлина. Шарлоттенбург, Хайерсдорф, Никoлассе, Целендорф – улицы пустые, потому что комендантский час был от двадцати двух. Свет фонарей был приглушён, как полагалось при светомаскировке, и колонна шла в полусумраке. Гусеницы «Pz IV» хрустели по асфальту так, как они хрустят по асфальту всегда: с тем низким лязгом, который ни с чем не спутаешь. За зашторенными окнами квартир люди этот звук слышали. Кто-то отодвигал штору на сантиметр и смотрел. Кто-то лежал и слышал.

К двадцати четырём колонна вышла к Айхенвальду с северо-востока, по просёлку через лес. Пехота спешилась за километр от усадьбы. Танки остановились в двухстах метрах, на опушке. Гауптман Шёнхайт, переведённый с Грюневальда, командовал штурмовой ротой. Бойнебург – общим.

Усадьба стояла в подковообразной поляне: главный дом из тёмно-красного кирпича в два этажа, к нему примыкал каменный флигель с одной башней, во дворе – двухэтажная каретная, переделанная под склад и людскую, за каретной – конюшни (давно пустые), за конюшнями – фруктовый сад и забор. Подъезд – с фронта, через ажурные ворота.

Свет горел только в одном окне – на втором этаже главного дома, угол правого крыла. Бойнебург посмотрел в бинокль. Окно было занавешено плотной шторой. За шторой угадывалось движение.

– Они ждут.

Шёнхайт кивнул.

– Сапёры готовы вынести ворота. Танки выдвинуть к воротам или подождать ответа?

– Танки к воротам. Если ответят – пусть отвечают. Я не хочу терять людей на штурме каменного забора в темноте.

Танки тронулись. Прошли двести метров по поляне. На дистанции сорок метров от ворот головной «Pz IV» остановился. Замыкающий встал в пятидесяти, прикрывая фланг.

С каретной ударил MG-42. Бойнебург узнал звук – сорок второй ни с чем не спутаешь, темп выстрелов как у швейной машинки. Очередь длинная – двести патронов в ленте – прошлась по броне головного танка и срикошетировала в темноту. По танковой броне сорок второй не работал, но он работал по пехоте, и пехоту прижал.

– Танк, ответьте, – сказал Бойнебург в полевой телефон.

Командир головного танка – лейтенант Ципфель – ответил по рации без задержки. Башня «Pz IV» развернулась на двадцать градусов вправо, ствол поднялся. Семидесятипятимиллиметровая ОФ ушла в каретную.

Каретная второго этажа сложилась внутрь сама в себя – стена не упала наружу, она просто провалилась в собственный объём, с пылью и красной кирпичной крошкой, без театра. MG-42 замолчал. Внутри что-то горело – затряслись доски, посыпались стропила.

– Вперёд.

Пехота поднялась и пошла. Сапёры взорвали ворота – на двери ажурного литья пластика хватило пол-килограмма. Ворота отлетели внутрь. Рота вошла во двор.

Из главного дома – из того окна, в котором горел свет, – раздались выстрелы. Пистолетные, маузеровские. Ципфель ответил ещё одним фугасом – в угол стены под окном. Кладка не пробилась, но кирпич осыпался, и окно от вибрации осталось без стекла. Стрельба оттуда не повторилась.

Шёнхайт повёл штурмовую группу через парадный вход. Бойнебург – за ним, на втором рывке. Прихожая, лестница на второй этаж, гранатой по двери на втором – никого, пустая комната. Боковая дверь, ещё гранатой – пусто. В третьей комнате – двое в гражданском, поднимают руки, бросают пистолеты. Связали, оставили под охраной.

Подвал.

В подвал вела дубовая дверь с засовом изнутри. Сапёр приладил заряд, выкинули заряд через щель под дверью, отбежали. Взрыв сорвал засов. Дверь распахнулась.

Бойнебург спустился первым, с пистолетом в левой руке – правая в гипсе.

В подвале было прохладно, пахло вином и сырым камнем. Винный погреб. Полки с бутылками вдоль стен, в центре – стол, на столе зажжённая керосиновая лампа. У дальней стены – открытый сейф. Перед сейфом, на каменном полу, лицом вниз – человек. Серый китель полковника Вермахта. Рыцарский крест на ленте, слетевший на пол при падении. В правой руке зажат «вальтер». Под головой растеклась небольшая лужа.

Бойнебург подошёл. Перевернул носком сапога. Эрхард. Лет сорок пять, чёткое лицо, седина на висках. Левый висок целый, правый пробит. Стрелял в себя сам, левой рукой. Левша.

Сейф был открыт. Внутри лежали три записные книжки в чёрных коленкоровых переплётах, аккуратно сложенные одна на другую. Между книжками и стенкой сейфа была вложена пачка машинописных листов, скреплённых металлическим зажимом. Поверх первого листа от руки, чёрными чернилами: «Список – действующий на третье августа». Бойнебург листы пролистал левой рукой, не разворачивая. Десятка два страниц. Имена, адреса, шифры, ремарки на полях карандашом. Положил листы между книжками и убрал всё в свой портфель.

Поднялся наверх. На дворе шёл серый утренний свет – рассвет. У каретной всё ещё дымилось, пожарных не вызывали, потому что туда ещё никого нельзя было пускать. Внутри развалин была пара тел, которые потом разберут. Из главного дома вывели одиннадцать человек, живых, со связанными за спиной руками. Двое в гражданском, остальные – в Вермахтовской форме без знаков различия. Один из них поднял голову, посмотрел на Бойнебурга – лицо знакомое, видел его в коридоре канцелярии, не помнил, по какому случаю.

Шёнхайт подошёл.

– Господин полковник. Подсчёт. У нас двое убитых, четверо раненых. У них трое в каретной, точное число позже. В доме – пятеро убитых, одиннадцать сдавшихся. В подвале – Эрхард.

– Грузим людей. К шести часам – на Бендлерштрассе. По одному в кабинет, по одному. Книжки – в мой сейф под мою личную опись.

– Слушаюсь.

– Шёнхайт.

– Да.

– Курить хочется. У вас есть?

Шёнхайт достал портсигар. Бойнебург взял одной рукой папиросу, Шёнхайт прикурил ему. Стояли минуту во дворе, смотрели на разбитую каретную. Не разговаривали. Над усадьбой поднимался утренний свет – серый, ровный, неяркий. Августовское утро под Потсдамом. Птицы где-то начинали – не сразу, неуверенно, как просыпаются птицы после грозы.

Бойнебург докурил, бросил, наступил каблуком.

– Поехали.

Колонна тронулась. Танки развернулись на поляне и пошли обратно – на Авус, через Грюневальд, в Дёбериц. Гусеницы их к шести утра уже хрустели по той же улице Целендорфа, по которой шесть часов назад они шли в обратную сторону. Сквозь дрёму, через сантиметровые щели в шторах, люди в квартирах опять слушали этот звук.

Большинство из них так и не узнает, куда колонна ходила. Канцлер по радио об этом не скажет. В одной берлинской газете на следующей неделе появится короткая заметка о трагической гибели полковника Эрхарда в автокатастрофе под Потсдамом – в нижней колонке, между некрологом депутату Рейхстага и сводкой погоды на выходные. Бруннер всплывёт в газете значительно позже, как умерший от сердечного приступа во время отдыха. Остальные тринадцать фамилий не появятся нигде – они уйдут в военные строки гарнизонных приказов, рядовым шрифтом.