Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Кто вы?

– Лейтенант Коллинз, дежурный поста управления. Капитан Хэддон просит доложить состояние корабля.

Мод посмотрел на Коллинза с тем выражением, с каким капитан корабля, борющегося за живучесть, смотрит на постороннего: без раздражения и без интереса.

– Передайте Хэддону: пробоина два на полтора метра в районе шестьдесят второго шпангоута, левый борт, ниже ватерлинии. Затоплено машинное отделение номер два. Переборки держат. Крен три градуса, стабилен. Насосы работают. Пластырь заводим. Корабль будет жив. Ход дать не могу – левая машина затоплена. Нужен буксир для перевода в сухой док.

– Сухой док номер два разрушен, сэр.

Мод помолчал. Одну секунду.

– Тогда в док номер три. Если он цел.

– Цел, сэр. Не попали.

– Хорошо. Буксир.

– Передам, сэр.

Коллинз повернулся и пошёл обратно к бункеру. Шёл быстро, почти бежал. На полпути остановился, потому что увидел то, что не увидел по дороге к причалу: у здания мастерских, разрушенного четвёртым попаданием, работала спасательная команда. Разбирали обломки руками – кирпич, балки, куски кровли. Из-под обломков вытаскивали людей. Одного вынесли на руках, он был жив, стонал. Другого вынесли на носилках, и он не стонал, и лицо его было накрыто чем-то, и «чем-то» было кителем, снятым с того, кто нёс носилки.

Коллинз не остановился. Пошёл дальше. К бункеру. Доложить Хэддону: «Шеффилд» жив, три градуса, переборки держат, нужен буксир.

В бункере Хэддон говорил по телефону. Коллинз ждал. Хэддон закончил, повернулся.

– «Шеффилд»?

Коллинз доложил.

– Буксир, – сказал Хэддон. – Буксир «Фэйсфул» стоит у пирса шесть. Поднимите экипаж, выведите к «Шеффилду». И ещё: уточните потери. Мне нужна цифра к четырём.

– Есть, сэр.

Коллинз пошёл к пирсу шесть. По дороге – снова набережная, снова оранжевый свет, снова люди, бегущие и стоящие, и зенитная батарея с задранными стволами, и прожектор в пустое небо. Коллинз шёл и думал о Маргарет, которая была в Бате и которая сегодня утром, включив радио, услышит новость, если новость дадут, а если не дадут – узнает от соседей, от почтальона, от кого-нибудь, потому что такие новости не держатся в секрете, и она будет звонить в Портсмут, и телефон не ответит, потому что кабельная трасса перерублена, и она будет звонить ещё и ещё, и не дозвонится, и будет сидеть в Бате с Томми на коленях и ждать.

Он дошёл до пирса шесть. Поднял экипаж буксира – четверо, спали в кубрике, проснулись от взрывов, но не выходили, потому что не было приказа. Теперь был приказ. Буксир «Фэйсфул», триста тонн, два дизеля, капитан – уоррент-офицер Бриггс, шестьдесят лет, который водил буксиры в Портсмутской гавани с тысяча девятьсот двенадцатого года и видел в этой гавани всё, включая «Дредноут» и Гранд Флит, уходивший на Ютланд в шестнадцатом.

– Бриггс. К «Шеффилду». Причал четыре. Буксировка в док три.

– Есть, сэр. Через двадцать минут.

Коллинз вернулся в бункер. Хэддон сидел за столом, на котором лежала карта базы, и на карте красным карандашом были отмечены семь точек – семь попаданий. Хэддон смотрел на карту, и по лицу его ничего прочитать было нельзя, потому что лицо капитана первого ранга, который тридцать лет служит в Королевском флоте и видел Нарвик, Крит и Атлантику, не меняется от семи точек на карте. Но руки, лежавшие на столе по обе стороны карты, были сжаты, и костяшки пальцев побелели.

– Доклад из Портленда, – сказал Хэддон, не поднимая глаз. – Пять ракет. Верфь повреждена. Эсминец «Бедуин» – разломлен в доке. Два из пяти попали в город. Жертвы среди мирного населения.

– Дувр?

– Шесть ракет. Портовые сооружения повреждены. Одна ракета – в замок. Другая – в жилой квартал у порта. Жертвы.

Восемнадцать ракет на три порта. Из них в портовую и военно-морскую инфраструктуру – двенадцать или тринадцать. Остальные – в город, в воду, мимо. Два из трёх попали куда целились. Для оружия, которое летит триста километров и которое нельзя ни увидеть, ни перехватить – это не промах. Это расчёт, холодный и точный, и расчёт этот означал, что где-то на том берегу Ла-Манша кто-то знал координаты топливного хранилища, и сухого дока, и причала, и целился в них, и попал.

Хэддон поднял глаза от карты.

– Коллинз. Который час?

– Два тридцать, сэр.

– Потери?

– Уточняю.

– Уточняйте быстрее. К четырём нужна цифра. Первый Лорд вылетает из Лондона утром. К его прибытию я должен знать: сколько убитых, сколько раненых, какие корабли повреждены, какие доки разрушены, сколько топлива потеряно, и через сколько дней база сможет принять Home Fleet на дозаправку. Последний вопрос – самый важный. Повторяю: самый важный. Потому что если Home Fleet не может заправиться в Портсмуте, он не может войти в Ла-Манш. А если не может войти в Ла-Манш…

Хэддон не закончил. Не потому, что не знал, чем закончить. Потому что то, чем нужно было закончить, не говорят вслух в бункере, где сидит матрос Уолтерс, девятнадцати лет, из Ливерпуля, который записывает каждое слово в журнал.

– Есть, сэр, – сказал Коллинз.

Он вышел из бункера в третий раз за эту ночь. На набережной было людно: пожарные расчёты, санитары, офицеры, матросы, и все двигались в оранжевом свете горящего мазута, и мазут всё ещё горел, и будет гореть ещё сутки, может быть двое, пока не выгорит весь, потому что двадцать тысяч тонн не гаснут от пожарного шланга.

Коллинз шёл считать мёртвых. По дороге он прошёл мимо зенитной батареи, и расчёт всё ещё стоял на местах, и стволы всё ещё смотрели в небо, и прожектор всё ещё светил в облака, и в облаках не было ничего.

И не будет.

К четырём утра Коллинз собрал цифру: семьдесят восемь убитых, сто тридцать четыре раненых. Из убитых сорок один – ночная смена на доке и причале. Двенадцать – в здании мастерских. Одиннадцать – караульное помещение у восточных ворот и пост рядом. Остальные – рассредоточены по базе: кто выбежал из казармы не в ту сторону, кого достал осколок, кого засыпало штукатуркой. Семьдесят восемь человек, которые час назад встречали Новый год – кто на вахте, кто в казарме, кто в караулке, – и не встретили.

Он принёс цифру Хэддону. Хэддон записал. Не кивнул, не поблагодарил – записал, потому что цифра была частью доклада, а доклад был частью работы, а работа продолжалась.

– И ещё, сэр, – сказал Коллинз. – Топливо. Двадцать тысяч тонн – потеряно полностью. Резервных хранилищ на базе нет. Ближайший запас – Саутгемптон, двенадцать тысяч тонн, но трубопровод из Саутгемптона в Портсмут не проложен, только морем. Танкером – двое суток. Если танкер есть.

Хэддон записал и это.

– Через сколько дней база сможет принять Home Fleet на дозаправку?

– При наличии танкера – не раньше чем через пять дней. При его отсутствии – не раньше чем через десять.

Хэддон отложил карандаш. Посмотрел на Коллинза. И впервые за эту ночь сказал то, что не было ни приказом, ни вопросом, а было тем, что один человек говорит другому, когда оба понимают одно и то же:

– Пять дней, Коллинз. Пять дней, в которые южное побережье Англии без флота.

И оба посмотрели на карту, на которой красным карандашом были отмечены семь точек, и за семью точками, за ночью, за пожаром, за «Шеффилдом» с креном в три градуса и за семьюдесятью восемью мёртвыми, стоял Ла-Манш, тридцать четыре километра воды, которые тысячу лет были стеной, и стена эта стояла, потому что за ней стоял флот, а теперь флоту негде было заправиться, и стена стала тоньше на двадцать тысяч тонн сгоревшего мазута.

За окном бункера, через вентиляционную решётку, был виден кусок неба. Небо светлело – не от рассвета, до рассвета было ещё три часа, а от пожара, который горел ровно, без вспышек, с тем устойчивым гулом, к которому за два часа привыкаешь и перестаёшь слышать, как перестаёшь слышать тиканье часов.

Коллинз сел на скамейку у стены бункера. Рядом сидел Уолтерс, с журналом на коленях, и в журнале была записана вся ночь, от «00:00, обстановка без изменений» до «04:00, потери: 78 убитых, 134 раненых». Между этими двумя записями – один час и семнадцать минут, семь ракет, горящая гавань и мир, который в час ночи первого января был одним, а в два тридцать стал другим.

Уолтерс закрыл журнал. Посмотрел на Коллинза.

– Сэр. Чаю?

Коллинз не ответил сразу. Потом сказал:

– Да. Чаю.

И Уолтерс пошёл к электрической плитке в углу бункера, и поставил чайник, и чайник зашумел, и этот шум, привычный, домашний, невоенный, был единственным звуком в бункере, который не имел отношения к тому, что произошло снаружи, и Коллинз слушал этот шум и думал о Маргарет, и о Томми, и о ведёрке на пляже в Борнмуте, и о том, что утром нужно будет найти работающий телефон и позвонить в Бат, и сказать «я жив», и Маргарет скажет «я знала», хотя она не знала, и голос у неё будет ровный, а руки будут дрожать, и Томми будет стоять рядом и не понимать, почему мама плачет, держа трубку.

Чайник вскипел. Уолтерс налил две кружки. Принёс. Кружка была горячая, и Коллинз обхватил её обеими руками, и тепло от кружки шло в ладони, и ладони были холодные, потому что в бункере было холодно, и шинель осталась в дежурном помещении, и возвращаться за ней Коллинз не стал.

Он пил чай и смотрел на стену бункера, бетонную, серую, с трещиной, идущей от потолка к полу. Трещина была старая, не от сегодняшних ударов – от бомбёжек сорокового года, и за два года трещина не расширилась, и стена стояла, и бункер стоял, и Коллинз сидел в нём и пил чай, и снаружи горела гавань, и где-то далеко, за Ла-Маншем, за тридцатью четырьмя километрами воды, кто-то, чьего лица Коллинз не знал и не узнает никогда, смотрел на часы и думал о том, что первый шаг сделан.

Глава 6
Ключ

В шесть часов утра первого января тысяча девятьсот сорок третьего года Бек сидел в кабинете рейхсканцелярии и пил кофе, третью чашку с полуночи, и кофе был горький, потому что адъютант Кнобельсдорф заваривал его крепче обычного, без молока, без сахара, как заваривают, когда понимают, что рейхсканцлер не ложился и не ляжет, и кофе нужен не для вкуса, а для того, чтобы глаза оставались открытыми.

Бек не спал с десяти вечера тридцать первого декабря, когда последний раз посмотрел на часы перед тем, как начать ждать. Ждать он умел – этому научился за тридцать пять лет штабной работы, в которой девять десятых времени уходит на ожидание того, что подготовил, и одна десятая – на подготовку того, чего ожидаешь. Но ожидание этой ночи было другим, потому что то, чего он ожидал, не имело прецедента ни в его карьере, ни в истории Германии, ни, строго говоря, в истории войн вообще: массированный ракетный удар по военно-морской инфраструктуре противника как первый акт десантной операции.

Кабинет был тот же, что и четырнадцать месяцев назад, когда Бек вошёл в него впервые – через четыре часа после выстрела Шлабрендорфа. Стол ореховый, массивный. Кресло, неудобное, сделанное под другого человека. Бюст Бисмарка на каминной полке. Прямоугольник на стене, чуть светлее обоев, – след того портрета, который Бек велел снять и не велел заклеить. Чернильный прибор, которым Бек не пользовался: он писал карандашом, как писал всю жизнь, потому что карандаш можно стереть, а чернила нет, и в этом различии содержалась вся его философия командования.

На столе лежали два телефонных аппарата. Обычный – городской, через коммутатор рейхсканцелярии. И прямой – к Гальдеру, в штаб-квартиру ОКХ в Лётцене, красный, без диска, с одной кнопкой. Красный телефон звонил трижды за ночь.

Первый раз – в час десять минут. Голос Гальдера: «Пуск произведён. Восемнадцать изделий. Три группы: семь на первую цель, пять на вторую, шесть на третью. Время подлёта – от четырёх до семи минут. Доклад о результатах – по мере поступления данных радиоперехвата.» Бек ответил: «Принято,» – и положил трубку, и следующие семь минут сидел в кресле с закрытыми глазами, не потому что устал, а потому что в эти семь минут ракеты летели, и он не мог ни ускорить их, ни замедлить, ни отозвать, и единственное, что оставалось, – ждать, и ждать с закрытыми глазами было легче, чем с открытыми, потому что открытые глаза искали бы на столе то, на что смотреть, а смотреть было не на что, кроме карты и красного телефона.

Второй раз – в час двадцать шесть. Гальдер: «Радиоперехват. Британские открытые частоты. Портсмут передаёт: серия взрывов на территории базы, пожар, характер неизвестен. Портленд передаёт: взрывы в районе верфи. Дувр: взрывы в порту. Все три – в пределах расчётного времени подлёта. Подробности будут.» Бек: «Принято.»

Третий раз – в три часа пятнадцать. Гальдер: «Уточнённые данные. Портсмут: топливное хранилище – полное возгорание по данным перехвата аварийной частоты базы. Повторяю: полное. Слово „все четыре резервуара“ в открытом тексте. Сухой док и причал – повреждены. Крейсер класса „Таун“ – повреждён, крен. Портленд: верфь повреждена, эсминец в доке повреждён. Дувр: портовые сооружения повреждены. Самолёт-разведчик поднимается из Шербура на рассвете для фотоподтверждения.»

Бек поблагодарил – коротко, одним словом, «данке», – и положил трубку.

И вот теперь, в шесть утра, он сидел с третьей чашкой кофе и ждал Гальдера, который должен был приехать из Лётцена. Не приехать – прилететь: Лётцен в Восточной Пруссии, семьсот километров, три часа на «Хейнкеле-111», если ветер попутный. Гальдер вылетел в четыре; к семи будет на Темпельхофе; к половине восьмого – здесь, с фотографиями, с картами, с тем, что Бек от него требовал: не доклад, а решение.

Ожидая, Бек встал и подошёл к карте.

Карта висела не на стене, где всегда висел восточный фронт, а на мольберте, который Кнобельсдорф принёс вчера вечером из картографического отдела. Карта Ла-Манша и южного побережья Англии, масштаб 1:500 000, с глубинами, фарватерами, приливными таблицами, нанесёнными тушью в октябре, когда план начал обретать форму. На карте карандашом – рукой Гальдера, мелким, аккуратным штабным почерком – были обозначены три группы стрелок: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Три направления. Три волны. Одна ночь.

Бек стоял перед картой и смотрел на неё так, как смотрел на карты всю свою жизнь: не как на картинку, а как на уравнение, в котором каждый символ имеет числовое значение, и уравнение либо решается, либо нет, и от того, решается или нет, зависят жизни, которые Бек считал не абстрактно, а поимённо – не все поимённо, это невозможно, но достаточно, чтобы каждая цифра потерь, произнесённая на совещании, была для него не цифрой, а весом.

Тридцать четыре километра. Дувр – Кале. Самый узкий участок. В хорошую погоду с французского берега видно меловые скалы Дувра, белые, как бумага, и в этой белизне было что-то, что на протяжении тысячи лет означало для каждого полководца, стоявшего на этом берегу, одно и то же: туда нельзя.

Вильгельм Завоеватель – последний, кто смог. Тысяча шестьдесят шестой год. Восемьсот семьдесят семь лет назад. С тех пор – Филипп Испанский не смог. Наполеон не смог. Кайзер не попытался. Гитлер попытался – и не решился.

Бек решился. Не потому что был смелее Наполеона и не потому что был умнее Гитлера. Потому что у него было то, чего не было ни у Наполеона, ни у Гитлера: оружие, которое бьёт на триста километров и которое нельзя перехватить. Ракеты не отменяли Ла-Манш, не осушали его и не строили через него мост. Ракеты делали другое: они отнимали у противника то единственное, что делало Ла-Манш непреодолимым. Флот. Не корабли – корабли нельзя потопить ракетой, которая попадает в круг диаметром пять километров. Но инфраструктуру, без которой корабли – железные коробки без топлива: порты, доки, хранилища. Без мазута линкор не выходит из гавани. Без дока повреждённый крейсер не чинится. Без причала эсминец не грузит боеприпасы.

Двадцать тысяч тонн мазута, сгоревших в Портсмуте за ночь, стоили Беку восемнадцать ракет. Восемнадцать ракет – три месяца работы Пенемюнде, весь запас, произведённый с октября. Завтра ни одной ракеты в арсенале не будет. Следующая партия – через три недели, двадцать – двадцать пять штук. Удар был одноразовый. Повторить нельзя. Всё поставлено на одну карту.

Бек это знал. Гальдер это знал. Дёниц это знал. Тресков, единственный из штабных, кого Бек допустил к плану, знал тоже. Четыре человека, и больше никто: ни Шахт, ни Мильх, ни командующие на восточном фронте. Операция называлась «Зеелёве-II» – Бек выбрал это имя сам, с той трезвой иронией, которая была у него всегда: «Морской лев» Гитлера не прыгнул; второй – прыгнет.

В семь двадцать дверь открылась. Кнобельсдорф:

– Генерал-полковник Гальдер, герр рейхсканцлер.

– Просите.

Гальдер вошёл. В мундире, как всегда безупречном, с тем лицом прусского генштабиста, на котором ни одна мысль не проявляется раньше, чем произнесена. В руках – кожаный портфель, туго набитый, из которого торчал край аэрофотоснимка. Сел напротив Бека. Портфель положил на стол. Раскрыл.

– Фотоподтверждение, – сказал он и выложил перед Беком шесть снимков, отпечатанных на влажной бумаге, ещё пахнувших проявителем.

Снимки были зернистые, чёрно-белые, сделанные с высоты шести тысяч метров самолётом-разведчиком «Юнкерс-86P», который вылетел из Шербура в шесть утра, прошёл над Портсмутом, Портлендом и Дувром на предельной высоте и вернулся невредимым, потому что «Юнкерс-86P» с высотным двигателем забирается на двенадцать тысяч метров, где ни один английский истребитель его не достанет. Снимки были дешифрованы в Шербуре за тридцать минут и переданы по фототелеграфу на Темпельхоф, где Гальдер забрал их при посадке.

Первый снимок: Портсмут, общий вид. Бек увидел то, что описывал радиоперехват: чёрное пятно на месте топливного хранилища, с белым ореолом дыма, расплывающимся по ветру на юго-восток. Сухой док – серая полоса, перечёркнутая тёмной линией (упавший кран). Причал четыре – его нет, на месте причала светлое пятно бетонной крошки. «Шеффилд» – тёмный прямоугольник, стоящий чуть в стороне от стенки.

– «Шеффилд» жив, – сказал Гальдер, водя кончиком карандаша по снимку. – Крен виден, но небольшой. По перехвату – борьба за живучесть, переборки держат. Корабль небоеспособен минимум на месяц.

– Топливо?

– Всё. Все четыре резервуара. По нашей оценке – от пятнадцати до двадцати тысяч тонн. Это весь оперативный запас южного побережья. Ближайший резерв – Саутгемптон. Трубопровода нет, подвоз морем, танкером. Если у них есть свободный танкер – пять-шесть дней.

– А если нет?

– Если нет – десять. Может быть, больше. Дёниц сообщает, что вчера ночью его лодки потопили два танкера у западных подходов. Не в рамках операции – плановая работа в Атлантике. Но результат тот же: у англичан танкеров меньше, чем нужно.

Бек посмотрел на второй снимок. Портленд. Верфь – тёмные полосы разрушений, дым. Эсминец в доке – переломлен, две тёмные половинки, между ними вода. В стороне от верфи, правее – светлые пятна на тёмном фоне жилых кварталов. Воронки.

– Город, – сказал Бек.

– Два снаряда. Один – в жилой квартал у порта. Второй – в пустырь южнее. Жертвы среди мирного населения – по радиоперехвату, около тридцати.

Бек не сказал ничего. Посмотрел на пустырь – светлое пятно на снимке, ничем не отличающееся от воронки в порту, и в этом неотличии было то, что Бек носил в себе с двенадцатого декабря, с первого удара по Лондону: ракета не различает причал и жилой дом. Круговое вероятное отклонение – пять километров. Пять километров – это расстояние, внутри которого нет ни военных, ни гражданских, а есть только точка попадания, и точка эта выбирается не человеком, а гироскопом, и гироскоп не имеет совести.

Тридцать мирных жителей Портленда, погибших в новогоднюю ночь, были частью уравнения, которое Бек решил в октябре, и решая его, он знал, что часть снарядов ляжет мимо целей, и «мимо» означало «в город», и «в город» означало людей, у которых нет касок и бункеров. Он это принял тогда. Принимал сейчас. И знал, что будет принимать каждый раз, когда Гальдер покажет снимок с белыми пятнами на тёмном фоне.

Третий снимок. Дувр. Портовые сооружения – разрушения видны, но меньше, чем в Портсмуте: Дувр – порт маленький, военных объектов мало, и четыре из шести ракет попали в то, во что попали: причал, складские здания, разгрузочная площадка. Одна ракета – в замок Дувр, на скале над портом.

– Замок, – сказал Бек.

– Одиннадцатый век, – сказал Гальдер ровно, без выражения. – Вильгельм Завоеватель. Стена повреждена. Английская пресса будет кричать.

Бек помолчал. Замок Дувра, построенный Вильгельмом после высадки тысяча шестьдесят шестого года. Символ. И символ этот теперь с дырой в стене, пробитой немецкой ракетой. Ирония истории, которую Бек чувствовал, но комментировать не стал, потому что комментировать иронию – значит отвлекаться.

– Шестая ракета – в жилой квартал, – сказал Гальдер. – Примерно двадцать жертв.

Бек отложил снимки. Выпрямился в кресле. Посмотрел на Гальдера.

– Итог.

Гальдер открыл блокнот – не для того, чтобы читать (он помнил всё), а для того, чтобы цифры, произносимые вслух, подтверждались бумагой.

– Восемнадцать ракет. Из них: в портовую и военно-морскую инфраструктуру – одиннадцать-двенадцать попаданий. В город и прочее – шесть-семь. Результат: Портсмут – без топлива, без сухого дока, причал разрушен, крейсер небоеспособен. Портленд – верфь частично, эсминец потерян. Дувр – порт частично, но Дувр малый порт, главное – он выведен из оборота как пункт базирования. Home Fleet, если вернётся из Атлантики, – не может заправиться в Портсмуте минимум пять дней. Портленд и Дувр – не могут принять крупные корабли. Саутгемптон и Плимут – нетронуты, но Саутгемптон не имеет военно-морской инфраструктуры нужного масштаба, а Плимут далеко от Ла-Манша.

Гальдер закрыл блокнот.

– Окно, – сказал он. – Пять дней. С сегодняшнего дня.

– Тирпиц, – сказал Бек.

– Выходит в четырнадцать ноль-ноль из Альта-фьорда. С ним Шарнхорст и тяжёлый крейсер «Хиппер». Эскорт – шесть эсминцев. Маршрут: Норвежское море, пролив между Исландией и Фарерскими, выход в Северную Атлантику. Английская разведка засечёт выход через шесть – двенадцать часов: у них агентура в Тромсё и самолёт-разведчик на Шетландских островах. Адмиралтейство отдаст приказ Home Fleet на перехват не позже, чем через двадцать четыре часа после выхода. Home Fleet покинет Скапа-Флоу второго или третьего января. Вернётся не раньше шестого – седьмого. Это при условии, что поймут, что Тирпиц – приманка, и развернутся. Если будут гнать до конца – вернутся восьмого или девятого.

– Тирпиц вернётся?

Гальдер помолчал. Вопрос касался не плана, а цены. Тирпиц – пятьдесят две тысячи тонн, самый большой корабль немецкого флота, два года стоявший в норвежских фьордах как угроза, как пугало, как козырь, который держат в рукаве и не выкладывают. Выложить – значит рискнуть потерять. Англичане гнали «Бисмарк» через пол-Атлантики и потопили; Тирпиц они будут гнать с тем же упорством.

– Дёниц считает, что Тирпиц может вернуться, если развернётся после двух суток в Атлантике и уйдёт обратно в фьорды до того, как англичане выйдут на дистанцию боя. Шанс – пятьдесят на пятьдесят. Если англичане его перехватят – бой, и в бою Тирпиц один против двух-трёх линкоров. Не выстоит.

– Пятьдесят на пятьдесят, – повторил Бек.

– Пятьдесят на пятьдесят, что корабль вернётся. Сто процентов, что Home Fleet уйдёт на перехват.

Бек встал. Подошёл к карте на мольберте. Тридцать четыре километра. Кале – Дувр. Дувр, в порту которого сейчас горят обломки, и замок Вильгельма с дырой в стене.

– Десант, – сказал он. – Готовность.

Гальдер раскрыл портфель снова. Достал папку – тонкую, зелёную, с надписью «Зеелёве-II» и грифом «Совершенно секретно. Лично.» Раскрыл.

– Первый эшелон, – начал он. – Седьмая парашютная дивизия, генерал-лейтенант Штудент. Десять тысяч человек. Высадка ночью с четвёртого на пятое января. Цели: аэродром Лимпн, порт Фолкстон, высоты над Дувром. Задача: захватить плацдарм глубиной пять-восемь километров и порт, через который пойдёт тяжёлая техника.

Бек слушал. Не перебивал. Гальдер говорил, как всегда: ровно, без нажима, как читают лекцию, только лекция эта была о том, как положить десять тысяч человек на английскую землю, и в голосе Гальдера, при всей его ровности, была та отчётливость, с какой произносят слова, которые нельзя произнести нечётко: каждое имя, каждая цифра, каждый час стояли на месте, и за каждым стояла работа, проделанная с октября по декабрь, – три месяца, в которые Гальдер планировал операцию, которую Гитлер не осилил за три года.

– Второй эшелон, – продолжил Гальдер. – Семнадцатая пехотная дивизия и триста второй пехотный полк двести шестнадцатой дивизии. Переправа морем на десантных средствах из Кале и Булони. Двенадцать тысяч человек. Начало погрузки – ночь четвёртого. Переправа – утро пятого, если море позволяет. Задача: расширение плацдарма, соединение с парашютистами, закрепление порта.

– Десантные средства, – сказал Бек.

Это был вопрос, который он задавал каждую неделю с октября, и каждую неделю ответ был чуть лучше предыдущего, но никогда – достаточно хорошим, потому что десантных средств у Германии не было и быть не могло в том количестве, в каком они были у союзников, высаживавшихся в Северной Африке, – но союзники имели за плечами американские верфи, а Бек имел каналы Бельгии и голландские судоверфи.

– Сто четырнадцать единиц, – сказал Гальдер. – Из них: двадцать три самоходных десантных баржи типа «Зибель» – грузоподъёмность тридцать тонн, берут танк или два грузовика. Сорок одна моторная баржа из переоборудованных речных – грузоподъёмность двадцать тонн, тихоходные, уязвимые. Двенадцать паромов из Норвегии и Дании – тяжёлые, с аппарелями, грузоподъёмность пятьдесят тонн, берут «тройку» или «четвёрку». Тридцать восемь быстроходных десантных катеров, каждый тридцать человек пехоты или пять тонн груза.

– Танки?

– Двадцать четыре машины в первый день. Pz IV длинноствольные, водят на паромах. Потеряем на переправе – предположительно четыре-шесть, от шторма, от мин, от огня береговых батарей, если батареи уцелели. На берегу к вечеру пятого – восемнадцать-двадцать.

Двадцать танков. Бек посмотрел на карту. Двадцать танков на английской земле. Против них – Home Guard, ополчение с лёгким стрелковым оружием, без противотанковой артиллерии. Кадровые дивизии – в Африке, в Шотландии, в Северной Ирландии; на южном побережье, по данным разведки, стоят две – неполного состава, с техникой времён Дюнкерка, без тяжёлых танков.

– Авиация, – сказал Гальдер. – Второй воздушный флот, фельдмаршал Кессельринг. Двести шестьдесят бомбардировщиков и двести десять истребителей – всё, что можно снять с других направлений без риска для восточного фронта. Кессельринг переведён из Италии неделю назад. Задача: подавление аэродромов южного побережья в ночь со второго на третье, затем прикрытие переправы и плацдарма.

– Англичане ответят.

– Ответят. У них на южном побережье примерно триста истребителей – «Спитфайры» и «Харрикейны». Соотношение не в нашу пользу по истребителям, в нашу – по бомбардировщикам. Но главное не соотношение, а аэродромы: если ночной удар по Биггин-Хилл, Мэнстон и Тангмер выведет хотя бы половину из строя на двое суток – англичанам придётся поднимать истребители с дальних баз, из Мидлендса, и время подлёта вырастет с пятнадцати минут до сорока. Сорок минут – это время, за которое наши транспортные «юнкерсы» успеют сбросить парашютный полк.

– «Юнкерсы» без прикрытия, – сказал Бек.

– «Юнкерсы» идут ночью. Ночью «Спитфайры» слепы – у англичан нет ночных истребителей в достаточном количестве. Бортовые радары стоят только на «Бьюфайтерах», и «Бьюфайтеров» на южном побережье – четыре эскадрильи, сорок восемь машин. Это мало. Транспортные «юнкерсы» идут на двух тысячах метров, в облачности, поток в двести машин за полтора часа. Из двухсот потеряем десять-пятнадцать от зенитного огня и ночных истребителей. Остальные сбросят девять тысяч парашютистов.

Бек сел. Не за стол – в кресло у камина, в стороне от карт и снимков, потому что следующая часть разговора была не о цифрах, а о том, что стоит за цифрами, и для этого нужно было сидеть не как штабной офицер за столом, а как человек, принимающий решение, от которого зависят жизни, – и не только немецкие.

– Потери, – сказал он.

Гальдер не стал смотреть в блокнот. Посмотрел на Бека.

– Парашютный десант: тридцать – сорок процентов в первые сутки. Как на Крите. Три-четыре тысячи убитых и раненых из десяти. Штудент это знает. Штудент на Крите потерял больше и не сломался.

Бек помнил Крит. Май сорок первого. Четыре тысячи убитых за три дня. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции, и запрет этот стоял до декабря сорок второго, когда Бек его снял. Штудент – тот человек, который пережил Крит и сохранил дивизию, и дивизия эта четырнадцать месяцев сидела в казармах и ждала, и ожидание для парашютистов хуже боя, и Штудент, когда Гальдер привёз ему план в ноябре, сказал одно слово: «Наконец.»

– Морской десант, – продолжил Гальдер. – Потери на переправе – десять-пятнадцать процентов, если море тихое и авиация прикрывает. Если шторм – двадцать-двадцать пять. Если английские эсминцы перехватят конвой – до пятидесяти. Но эсминцы – в Портсмуте, а Портсмут горит.

– А те, что не в Портсмуте?

– Дежурная эскадра Ла-Манша: четыре-шесть эсминцев, базирование – Дувр и Портленд. Дувр повреждён. Портленд повреждён. Если эсминцы уцелели – они выйдут на перехват. Шесть эсминцев против ста четырнадцати единиц десантного флота, прикрытого двумя флотилиями торпедных катеров. Это бой, и бой тяжёлый, но не запретительный.

– Франц, – сказал Бек, и Гальдер чуть выпрямился, потому что «Франц» Бек говорил только когда переходил от обсуждения к решению. – Скажите мне прямо: мы можем высадиться?

Гальдер молчал три секунды. Три секунды, в которые начальник генерального штаба, отвечающий за расчёт, взвешивал то, что расчётом не покрывается: волну, которая может подняться и не подняться; эсминцы, которые могут выйти и не выйти; аэродромы, которые могут быть подавлены и не подавлены. Три секунды, в которые всё, что Гальдер считал с октября, сжалось в один ответ.

– Можем, – сказал Гальдер. – С потерями. С риском. Без гарантии, что удержим плацдарм дольше недели, если англичане подтянут резервы с севера. Но высадиться – можем. Впервые с тысяча шестьдесят шестого года.

– А удержать?

– Удержать – зависит не от нас. Зависит от Черчилля. Если Черчилль бросит всё на юг – наш плацдарм простоит неделю. Если Черчилль не бросит – простоит месяц. Но если Черчилль бросит всё на юг, то север – Шотландия, Ирландия – оголится, и Дёниц сможет провести конвои с подкреплением через Ирландское море. Это шахматная задача, в которой каждый ход противника открывает нам другую клетку.