Текст книги "Переломный год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– А если Черчилль не будет играть в шахматы? – сказал Бек. – Если он сядет за стол переговоров?

И вот это, наконец, было то, ради чего всё затевалось. Не Дувр, не Портсмут, не Тирпиц, не парашютисты, не двадцать танков на берегу. Стол переговоров. Потому что Бек – не Гитлер, и цель его – не Лондон и не Букингемский дворец. Цель – мир. Мир на западе, который позволит развернуть всё на восток. Мир, которого Сталин не дал. Мир, который, может быть, даст Черчилль – или тот, кто придёт после Черчилля, если Черчилль не удержит парламент.

Гальдер не ответил на этот вопрос. Не потому что не знал ответа, а потому что ответ лежал за пределами его профессии. Гальдер считал дивизии и тоннаж. Черчилля считать не умел.

– Дату, – сказал Бек. – Когда?

– Авианалёт по аэродромам: ночь со второго на третье. Тирпиц в море: второго в четырнадцать ноль-ноль. Home Fleet уходит на перехват: третьего утром. Парашютный десант: ночь с четвёртого на пятое. Морской десант: утро пятого.

– Погода?

– Прогноз на четвёртое-пятое: ветер юго-западный, три-четыре балла, облачность семь-восемь десятых, море – волнение два-три балла. Приемлемо для десантных барж. Не идеально – идеально в Ла-Манше не бывает в январе. Но приемлемо.

Бек посмотрел на карту в последний раз. Три стрелки: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Третья стрелка – самая длинная, сто двадцать километров, и самая рискованная: переход ночью, через минные поля, мимо острова Уайт, в порт, который горит и в котором нет причалов.

– Третью стрелку уберите, – сказал Бек. – Портсмут далеко, переход долгий, перехват вероятен. Все силы – на первые две: Кале – Дувр, Булонь – Фолкстон. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах. Порт Фолкстон – цел, по нему не стреляли. Если парашютисты возьмут Фолкстон к рассвету – морской десант разгружается через причалы, а не по пляжу.

Гальдер карандашом перечеркнул третью стрелку. Без колебания, без возражения: он нарисовал её для полноты, зная, что Бек её уберёт, потому что Бек всегда убирал лишнее. Два направления вместо трёх. Проще. Яснее. Менее эффектно – но Бек не искал эффекта.

– Франц, – сказал Бек. – Одно уточнение. Слово «высадка» не должно прозвучать нигде – ни в штабе, ни в войсках, ни в радиообмене – до момента взлёта транспортных «юнкерсов». Штудент получает приказ за шесть часов. Командир семнадцатой пехотной – за четыре. Экипажи десантных барж – за три. До этого момента всё, что происходит, – «усиление Атлантического вала» и «ракетные испытания». Если англичане узнают за сутки – операция отменяется.

– Понял. Шифровку Штуденту – сегодня в двадцать ноль-ноль?

– Сегодня в двадцать ноль-ноль. Начало отсчёта.

Гальдер собрал снимки, папку, блокнот. Застегнул портфель. Встал.

– Ещё одно, – сказал Бек, и Гальдер остановился на полушаге, потому что «ещё одно» Бека всегда было не добавлением, а тем, ради чего весь разговор.

– Восточный фронт. Четыре дивизии, снятые для операции. Какие?

– Семнадцатая пехотная – из резерва во Франции, на восточном фронте не стояла. Триста второй полк – из гарнизона Бретани. Седьмая парашютная – из казарм в Нормандии. Ни одна дивизия не снята с восточного фронта.

– Резерв во Франции был один.

– Был один. Теперь – ноль. Если русские ударят зимой по Никополю, у Клейста не будет подкрепления. Никополь мы, вероятно, потеряем.

– Я знаю, – сказал Бек.

Знал. Считал это в октябре, когда принимал решение. Никополь – марганец. Без марганца – танковая промышленность через полгода. Но без мира на западе – танковая промышленность через год всё равно, потому что бомбардировочное командование Харриса бьёт по Руру каждую ночь, и каждая ночь – минус завод, минус мост, минус электростанция. Никополь или Англия. Он выбрал Англию.

– Вот что ещё, Франц. Когда начнётся – и если начнётся успешно – мне нужен канал к Черчиллю. Не дипломатический, не через нейтралов. Прямой. Радио. Открытая частота. Я хочу говорить с ним лично, голосом, через эфир, так, чтобы слышал весь мир. Не раньше, чем парашютисты будут на земле. Не позже, чем морской десант дойдёт до берега.

Гальдер посмотрел на него. Впервые за весь разговор – не как начальник генерального штаба на рейхсканцлера, а как один человек на другого.

– Что вы ему скажете?

– Предложу мир, – сказал Бек. – Публично. На частоте, которую услышат все: Москва, Вашингтон, Стокгольм, Анкара. Прекращение огня в обмен на переговоры. Вывод войск с английской территории в обмен на начало мирной конференции. Он не сможет отказать публично – парламент не позволит. А если примет – мы получим то, ради чего всё это делается: стол.

Гальдер молчал. Потом кивнул – не согласие, а признание того, что план, который он считал военным, оказался политическим, и политическая часть была не хуже военной, и в этом сочетании расчёта с расчётом было то, что отличало Бека от человека, портрет которого когда-то висел на этой стене.

– Понял, герр рейхсканцлер.

– Идите, Франц. У нас четыре дня.

Гальдер вышел. Дверь закрылась. Шаги в коридоре – ровные, быстрые, те же, с которыми он вошёл.

Бек остался один.

Подошёл к карте. Две стрелки. Кале – Дувр. Булонь – Фолкстон. Тридцать четыре километра и двадцать миль. Четыре дня до начала. Тирпиц выходит сегодня. Home Fleet уйдёт завтра. Послезавтра – аэродромы. На четвёртый день – парашюты в ночном небе над Кентом.

Он стоял перед картой и думал не о десанте. О том, что скажет Черчиллю.

Слова были готовы давно – Бек формулировал их в октябре, перерабатывал в ноябре, шлифовал в декабре, и сейчас они лежали в верхнем ящике стола, на двух листах, напечатанных на машинке, без подписи, без грифа, без даты: дату он впишет от руки, когда придёт время. Обращение к Черчиллю и одновременно к миру. Не ультиматум – предложение. Не угроза – выбор. С той выверенностью формулировок, которую Бек оттачивал пятнадцать черновиков, и каждый черновик был стёрт карандашным ластиком, потому что карандаш можно стереть, а чернила нет.

Он открыл ящик. Достал листы. Перечитал. Не нашёл ни одного слова, которое хотел бы изменить. Положил обратно. Закрыл ящик. Запер на ключ. Ключ – в карман кителя, к тому ключу, которым четырнадцать месяцев назад запер в этом же ящике конверт Черчилля, и теперь оба ключа лежали рядом, и в этом соседстве было то, что Бек чувствовал, но не называл.

Он сел за стол. Перед ним – остывший кофе, четвёртая чашка. Часы на стене показывали восемь тридцать. За окном – берлинское январское утро, серое, с мелким снегом, с людьми на Вильгельмштрассе, которые шли на работу и не знали, что через четыре дня мир, в котором они идут, изменится – в какую сторону, не знал и Бек, потому что план был планом, а война – войной, и между одним и другим лежало тридцать четыре километра воды и восемьсот семьдесят семь лет.

Он допил холодный кофе. Поставил чашку. Достал из ящика утреннюю сводку с восточного фронта – привычка, от которой не отступал ни одного дня за четырнадцать месяцев, потому что восточный фронт не переставал существовать оттого, что Бек повернулся на запад. Раскрыл. Прочитал:

«Без существенных изменений.»

Без существенных изменений. Фраза, которую Гальдер писал каждое утро, когда фронт стоял, и которая означала: сегодня никто не умер больше, чем обычно, и никто не сдвинулся ни на метр, и война продолжается в том же темпе, в каком продолжалась вчера. Но Бек, читая эту фразу сегодня, знал то, чего не знал ни один командир на восточном фронте: что «без существенных изменений» – это последние дни, в которые эта фраза правдива. Потому что через неделю, когда русские узнают о высадке, – а они узнают, Сталин узнаёт всё, – восточный фронт перестанет быть тихим. Если Никополь ударят зимой, а Клейсту неоткуда взять подкрепление, потому что подкрепление стоит на английском берегу, – тогда «без существенных изменений» станет «существенными изменениями», и изменения эти будут не в пользу Германии.

Бек закрыл сводку. Положил в стопку. И подумал то, что думал каждое утро с октября, когда подписал приказ: либо мир с Англией – и тогда всё на восток, и тогда шанс; либо нет – и тогда война на два фронта, и тогда Гальдер прав, и войну на истощение они проиграют.

Всё – на одну ночь. На тридцать четыре километра. На парашюты в темноте над Кентом.

Он позвонил Кнобельсдорфу.

– Кофе. И вызовите Трескова на десять.

Кнобельсдорф принёс кофе через три минуты. Пятая чашка. Бек пил и не чувствовал вкуса, потому что после четвёртой чашки вкус перестаёт существовать, остаётся только тепло и кофеин, и кофеин был нужен, потому что впереди были четыре дня, в которые он не будет спать, как не спал этой ночью, и ночь эта была первой из четырёх.

За окном Берлин жил первым январским утром: трамваи, автомобили, люди в пальто. Снег ложился на тротуары и таял, потому что тротуары были ещё тёплые после вчерашнего дня, и в этом таянии, в этой серости, в этой обычности берлинского утра не было ни одного признака того, что в ящике стола рейхсканцлера лежат два листа с обращением к Черчиллю, и в портфеле, который Гальдер увёз на Темпельхоф, – план высадки, и в Альта-фьорде Тирпиц поднимает пары, и в Кале, в закрытых доках, сто четырнадцать барж ждут людей, и в казармах Нормандии десять тысяч парашютистов проверяют снаряжение, не зная ещё зачем.

Глава 7
Новый год

Новый год Сталин встретил за столом.

Поскрёбышев принёс шампанское в полночь, поставил бокал на край стола и вышел, не сказав ни слова. Традиция была молчаливая, существовавшая уже несколько лет, с тех пор как Волков понял, что Поскрёбышев понимает больше, чем показывает, и что молчание у него – не отсутствие речи, а её форма. Сталин поднял бокал. За окном пустил зелёную ракету кто-то из горожан – вопреки затемнению и комендантскому часу, – огонёк повис над крышами секунду и погас, как вопрос, на который не ждут ответа. Он выпил и поставил бокал обратно.

Сорок третий.

В той войне, которую Волков помнил, этот год был переломным. Сталинград. Курск. Слова, которые в учебниках писали с заглавной буквы и которые школьники зубрили к контрольным вместе с датами. Здесь ничего этого не было и не будет – ни окружения Паулюса, ни Прохоровки, ни ста тысяч пленных, бредущих по московским улицам под августовским дождём. Учебник кончился год назад, когда Бек сел в рейхсканцелярию и Гальдер впервые начал делать то, чего в реальной истории не делал никогда: воевать грамотно в обороне. Каждый рубеж – Двина, верхний Днепр, Великие Луки – держался не до последнего, а ровно до того момента, пока его стоило держать, и не дольше. Котлов не получалось. Прорывов не получалось. Фронт стоял, как стоит стена, которую не ломают, а обходят, – только обходов тоже не получалось, потому что Гальдер затыкал фланги прежде, чем в них успевали войти.

Волков взял карандаш, подвинул к себе бумагу и некоторое время просто сидел, держа его в руке и глядя в стол. Потом отложил. Писать было нечего: то, о чём он думал, не укладывалось в слова, которые стоило записывать.

За семь лет в этом теле он привык к многому. Привык к тому, что люди, входящие в кабинет, смотрят не на него, а в точку чуть выше его левого плеча – так смотрят, когда разговаривают с властью, а не с человеком. Привык к папкам, которые не кончаются: каждое утро стопка, каждый вечер стопка, и между ними ещё стопка, и всё это требует не прочитать, а решить. Каждый листок – чья-то жизнь или деньги или завод. Привык к тому, что он один – не в смысле одиночества, которое лечится компанией, а в другом смысле: он единственный человек на этой земле, который знает то, что он знает, и знание это нельзя ни разделить, ни передать, ни даже проверить, потому что нет никого, кто мог бы сказать – да, ты прав, или нет, ты ошибаешься.

Учебник кончился. Это он сказал себе ещё в декабре сорок первого, когда Бек сел в рейхсканцелярию и стало ясно, что дальше – terra incognita. С тех пор прошёл год. За этот год Волков понял, что «учебник кончился» – это не катастрофа и не свобода. Это просто другое состояние. Как идти по знакомой улице, которую перестроили: ноги помнят, где был поворот, но поворота больше нет, и нужно смотреть, а не помнить.

Он смотрел.

В час двадцать он дочитал доклад Василевского по южному направлению: семь страниц про Никополь и про то, почему Кирпонос не может взять его в лоб. Кирпонос был прав, Василевский был прав, и сделать с этим было нечего: шесть немецких линий в четырнадцати километрах от марганцевых рудников, и каждую следующую строили пока шли бои за предыдущую. Клейст отступал медленно и правильно, как отступает человек, который знает, что за ним не гонятся, а теснят.

Марганец. Без марганца немецкая стальная промышленность начнёт задыхаться через восемь-девять месяцев. Шахт писал об этом ещё в сентябре. Берия положил перехваченный доклад на стол с пометкой «достоверно». Но девять месяцев – это девять месяцев, а Никополь стоит, и каждая неделя боёв стоит людей, которых у Кирпоноса конечное количество.

Сталин написал на полях: «Ждём зимы. Смотрим на Финляндию». Закрыл папку.

Зима. Маннергейм торговался в Стокгольме четвёртый месяц. Молотов каждую неделю докладывал: «Переговоры продвигаются». Это означало, что они не продвигаются. Волков не торопил. Маннергейм получил аргумент в октябре – три ракеты по Хельсинки, два попадания в военные объекты, одно в жилой квартал. Одиннадцать мирных. Это было жёстко, и Волков это знал, и не мог объяснить никому, почему он всё равно подписал приказ Королёву. Потому что Маннергейм понимал язык фактов, а факты были такие: следующие ракеты прилетят снова, и зенитная батарея их не остановит, и Германия не поможет, потому что у Германии нет ничего, что перехватывает снаряд на скорости шестьсот километров в час.

Финляндия выйдет. Вопрос был только когда и на каких условиях.

Он снял очки и потёр переносицу. Москва жила первым часом нового года. Где-то в городе ещё слышна была далёкая музыка, один раз кто-то засмеялся так громко, что звук прорвался сквозь стекло. Люди встречали год.

Волков подумал: они не знают, каким он будет. И я не знаю. Впервые за семь лет – не знаю.

Это была странная мысль. Не страшная – странная. Как будто снял груз, который нёс так долго, что перестал замечать, и теперь замечал его отсутствие.

Перехват принесли в два часа сорок минут.

Дежурный шифровальщик – молодой, фамилию Сталин не помнил – вошёл быстро, без бега. Положил листок на стол. Вышел. Всё это за двадцать секунд, без слов: правильно, так и надо.

Британские открытые частоты. Час семнадцать по лондонскому времени – три семнадцать здесь. Сталин читал быстро: Портсмут, топливное хранилище, полное возгорание, сухой док, крейсер класса Таун повреждён. Портленд, верфь, эсминец в доке. Дувр, портовые сооружения.

Он перечитал. Не потому что не понял – потому что захотел убедиться.

Три порта. Час семнадцать. Одновременно. Не Лондон – в декабре Бек бил по Лондону, по жилым кварталам, по Вулвичу и Степни, и это был один разговор: террор, давление на гражданское население, Черчилль должен пойти на переговоры. Здесь другое. Здесь – топливо, доки, верфь. Военно-морская инфраструктура южного побережья.

Волков встал и подошёл к карте. Та висела на стене с ноября – южное побережье Англии с глубинами и фарватерами, принесли когда разбирали конвойные маршруты и больше не убирали. Портсмут. Портленд. Дувр. Он провёл по ним пальцем: три точки, равномерно распределённые, не по городам – по узлам. Всё, без чего флот стоит у стенки.

Флот без базы. Это было условие. Условие для чего-то.

Тридцать четыре километра. Дувр – Кале. В той войне, которую Волков помнил, союзники потратили три года и две десантные операции – Африка, Сицилия, – прежде чем решились на Нормандию. Шесть тысяч судов. Первый день – сто пять тысяч человек на берег. Июнь сорок четвёртого. Они готовились три года, имели за спиной американские заводы и полное господство в воздухе, и всё равно в первый день Омаха-бич стала бойней.

Бек делал что-то в январе сорок третьего. Один. Без американских заводов. Без трёх лет.

Или не делал. Может быть, это был удар по флоту как таковому: убрать противника с Ла-Манша, обезопасить атлантические конвои, дать подводным лодкам Дёница спокойно работать. Логично, дёшево, никакого десанта. Волков знал, что эта мысль удобная. Именно поэтому она его не устраивала. Удобные мысли в этом кабинете, как правило, были неверными.

Он стоял у карты и думал о Беке. Не о Гитлере – Гитлер был понятен: блестящий тактик и катастрофический стратег, человек, который принимал верные решения в первые два года и неверные в следующие три, потому что успех его убедил, что он умнее генералов, а он не был умнее генералов. Бек другой. Бек прусский офицер до мозга костей, он думает категориями Мольтке, он не принимает решение пока не просчитал три варианта отхода, он слушает Гальдера. В декабре сорок первого, когда заговорщики ещё колебались, именно Бек поставил точку: хватит ждать подходящего момента, подходящий момент – это и есть этот момент. Человек, который умеет ставить точки.

Три горящих порта – это точка. Или запятая.

Сталин остался у карты.

Он смотрел на береговую линию и думал о том, что в этой комнате сейчас – единственный человек на земле, который знает, как выглядит высадка с другой стороны Ла-Манша. Не как её планируют – как она выглядит в учебниках истории, задним числом, когда уже известно что получилось. Шесть тысяч судов, первый день, пять пляжей, Омаха и Голд и Джюно. Он видел хронику – чёрно-белую, зернистую, снятую с берега под огнём. Десантные баржи открывали рампы и люди падали в воду, и часть из них тонула, не добравшись до берега, и часть добиралась и падала уже на песке, и часть добиралась и шла вперёд.

У Бека не было пяти тысяч судов. У Бека было что-то другое – то, чего не было у союзников в июне сорок четвёртого: оружие, которое нельзя перехватить, которое бьёт точно в топливный резервуар с расстояния триста километров, и ни одна зенитная батарея не успевает даже развернуть стволы.

Это меняло арифметику. Не отменяло её – менялo. Флот без топлива это не флот, это железо у стенки. И если в ближайшие несколько дней Home Fleet уйдёт на перехват Тирпица – а он уйдёт, потому что Тирпиц это Тирпиц, и адмиралтейство не может позволить себе его игнорировать, – то южное побережье Англии останется без флота и без топлива одновременно.

Двадцать миль от Кале до Дувра. В сорок первом Гитлер смотрел на эти двадцать миль и не решился. Бек смотрел на них иначе.

Он нажал кнопку звонка.

Поскрёбышев появился через сорок секунд – не спал.

– Берию. Василевского. Через час. И разведку: тяжёлые корабли германского флота. Где стоят. Альта-фьорд – что за последние трое суток.

Поскрёбышев записал и вышел.

Волков вернулся к карте. Три точки на берегу. Топливо, доки, причалы. Флот без базы – это условие. Условие чего-то, что ещё не случилось, но уже началось. Такие вещи начинаются раньше, чем видно.

Он взял листок и написал одну цифру: 4. Подумал. Дописал рядом: 5. Посмотрел на написанное, убрал в нижний ящик и пошёл открывать дверь – Берия уже стоял в коридоре, Волков слышал его шаги: быстрые, мягкие.

Снег за стеклом лёг плотнее, ветер стих. Где-то там, за тысячами километров, в оранжевом свете горящего мазута стоял кто-то у разбитого окна и смотрел на воду, и не знал, что в Москве человек, который понял зачем это было сделано, убрал листок с двумя цифрами в ящик стола и пошёл открывать дверь.

Глава 8
Сын

Яков приехал без предупреждения – второго января, в десять утра.

Охрана доложила: капитан Джугашвили у ворот, просит разрешения войти. Сталин читал доклад Василевского по Волховскому направлению, и первые несколько секунд слова «капитан Джугашвили» не складывались в смысл: привык, что в докладах фамилии звучат иначе. Потом сложились.

– Пропустите.

Он отложил Василевского и взял чистый лист, как будто собирался что-то написать, хотя писать было нечего. Просто нужно было чем-то занять руки до того, как откроется дверь.

Яков вошёл, снимая шапку ещё в дверях. Шинель армейская, с капитанскими петлицами, ботинки в снегу – не чистил, торопился. Постройнел за три года, лицо осунулось, но глаза были те же: тёмные, с отцовской тяжестью, которую Волков всякий раз видел в зеркале с некоторым удивлением – не своё, а сталинское, и за семь лет так и не стало совсем своим.

– Здравствуй, – сказал Яков.

– Здравствуй. Садись.

Яков сел – не в то кресло, которое стояло напротив стола для официальных гостей, а на стул у окна, боком, положив шапку на колено. Волков отметил это: не напротив, не лицом к лицу, а сбоку. Значит, пришёл не просить – разговаривать. Или думает, что разница есть.

Дача стояла в снегу. Сосны тёмные, небо белое, дорожка от ворот протоптана, но не расчищена, и следы Якова в снегу были видны: длинные шаги, торопливые.

– Давно приехал? – спросил Сталин.

– Час назад. Из Москвы. Меня отпустили на три дня.

– Куда служишь сейчас?

– Сто двенадцатый артиллерийский полк. Под Воронежем, резерв. – Яков помолчал. – Восемь месяцев в резерве.

Вот оно.

Волков взял ручку, поставил на листе точку и убрал обратно. Восемь месяцев – это с мая прошлого года, когда Сталин распорядился перевести сто двенадцатый в резерв и не выдвигать. Распорядился через Василевского, не напрямую – чтобы приказ шёл по инстанции, без подписи, без следа, который Яков мог бы найти.

Нашёл.

– Полк хороший? – спросил Сталин.

– Полк как полк. – Яков смотрел в окно. – Командир правильный. Люди обученные. Снарядов достаточно. – Пауза. – И стрелять не в кого.

– Война идёт.

– Не на нашем участке.

– На твоём участке тихо – значит, другие держат. Резерв – это тоже работа.

Яков повернулся от окна. Смотрел не в точку над плечом – смотрел прямо, как смотрят только близкие и враги.

– Я знаю, почему мы в резерве, – сказал он.

Сталин не ответил.

– Ты распорядился. – Яков произнёс это ровно, без обвинения в голосе, хуже обвинения – как факт. – Не знаю через кого. Но распорядился. Потому что я – Джугашвили. Потому что если меня возьмут в плен – это козырь.

– Это правда, – сказал Сталин.

Яков, кажется, не ожидал, что согласятся так быстро. Помолчал.

– Я капитан, – сказал он. – Командую батареей. В батарее сто двадцать человек, и они два года тренируются, чтобы воевать. – Голос ровный, слова взвешены, видно что думал, как говорить. – Я не прошу особого задания. Я прошу воевать там, где воюют.

– Понимаю.

– Не уверен.

Волков встал, подошёл к окну и стал рядом с Яковым, смотреть на ту же дорожку в снегу. Сосны. Белое небо. Следы.

– Ты думаешь, я тебя берегу, – сказал он. – Как вещь. Как козырь, который нужно придержать.

– А это не так?

– Отчасти так. – Волков остановился. – Не потому что ты ценнее других. Потому что если тебя возьмут – давление будет не на меня. Давление будет на страну. На людей, которым объяснят, что их командующий бросил собственного сына ради политики. И это будет правдой, и это будет использовано.

– Значит, я отвечаю за то, что я твой сын.

– Да.

Яков отвернулся снова к окну. Долгое молчание. За стеклом синица прилетела на ветку и тут же улетела: слишком холодно.

Волков смотрел на его профиль и думал о том, о чём думал каждый раз, когда видел Якова: о Заксенхаузене. О том, что в той войне, которую он помнил, этот человек провёл полтора года в немецком лагере – с лета сорок первого по апрель сорок третьего. Захвачен под Витебском, куда попал потому, что никто не вывел его батарею из окружения вовремя. Умер у проволоки: то ли сам бросился, то ли охранник выстрелил – историки спорили. А до этого – допросы, листовки с его фотографией над советскими окопами, и Сталин, который ответил: «Солдата на фельдмаршала не меняют», и это было правдой, и это была жестокость одновременно, и в той истории Волков не был Сталиным и никак не мог на это повлиять.

И ещё одно – то, о чём он не говорил ни вслух, ни почти про себя: в той истории Юлю взяли через два месяца после плена. Полтора года Лубянки. Галя – трёх лет – жила у бабки, без матери и без отца, с фотографией на буфете, к которой её носили здороваться по воскресеньям. Этой второй части истории Юля и Галя в этой жизни не знали и не узнают.

Галю он видел один раз. Юля привезла её через месяц после Халхин-Гола показать деду – полуторагодовалую, в синей вязаной кофте. Полчаса просидела у матери на руках, смотрела молча, без страха и без любопытства, как смотрят на предмет. Заснула.

Теперь мог.

Мог – и не мог объяснить почему. Нельзя сказать сыну: я видел, как ты погибаешь. Нельзя сказать: в другой жизни тебя не спасли, и Юлю взяли через два месяца после, и Галя росла, помня тебя только по фотографии на буфете. И я сделал так, чтобы в этой не случилось ничего из этого. Только сказать об этом нельзя.

Сталин не имел такого языка. Волков тоже не имел.

– Ты воевал на Халхин-Голе, – сказал Волков.

– Воевал.

– Ранен был.

– Легко.

– Помню. Письмо прислал. – Сталин помолчал. – Хорошее письмо.

Яков чуть повернулся. Это, видимо, он не ожидал тоже.

– Я думал, ты не читал.

– Читал.

Молчание. Другое молчание.

– Как Юля? – спросил Сталин. – Галя?

– В Куйбышеве. Юля в госпитале, в перевязочной. Галя при ней – у госпиталя свой садик для медперсонала. – Яков помолчал. – Письма раз в две недели. Видимся раз в год, если повезёт.

– Что пишет?

– Юля – короткое. Галя – рисунками. Прислала недавно: танк и солнце. Подпись «папе на работу» – Юлина рука. Гале сказали, что её.

– Танк правильный?

Угол рта Якова дрогнул – первое движение лица за весь разговор, на улыбку не похожее, но из той же породы.

– Косой. С двумя башнями.

– Хорошо.

– Раз в год мало, – сказал Сталин.

– Знаю.

– Несправедливо, – сказал Яков. Он не продолжил – слово висело без продолжения, но смысл был понятен.

– Да, – сказал Сталин. – Несправедливо.

Яков повернулся и посмотрел на него с тем выражением, которое Волков не умел читать до конца.

– Тогда отпусти меня, – сказал он тихо. – На фронт. Не на передовую – в действующую часть. Я не буду делать глупостей. Я умею воевать. Ты знаешь, что умею.

Волков молчал.

Умею – это правда. Халхин-Гол был настоящий бой, не учения, и Яков там держался. Но Халхин-Гол это Халхин-Гол, а западный фронт это другое – глубина, масштаб, вероятность попасть в разрыв, когда отступают и не успевают организованно, когда в хаосе теряют людей не потому что враг умнее, а потому что война и хаос это одно. В сорок первом под Витебском было именно так.

– Нет, – сказал Сталин.

Яков встал. Резко, одним движением. Шапка упала с колена, он подобрал её и сжал в руке.

– Хорошо, – сказал он. Голос ровный, только в ровности этой было больше, чем в любом повышении. – Тогда я возвращаюсь в полк.

– Подожди.

– Нет, не буду ждать. – Яков смотрел на него прямо, без точки над плечом. – Ты принял решение. Я принял. Мне нечего здесь больше делать.

– Сядь.

– Зачем?

Волков не нашёл что ответить. Он мог сказать: потому что я хочу поговорить – но Сталин так не говорил.

– Возьми чаю хоть, – сказал Сталин. – С дороги.

Яков посмотрел на него. Секунду. Потом сел – не на стул у окна, на тот, что напротив стола. Положил шапку на колено.

Сталин нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант.

– Чаю. И что там есть к чаю.

Адъютант вышел. Яков молчал, смотрел на стол – на папки, на карандаши в стакане, на карту, прикреплённую к стене слева, с красными и синими линиями, которые означали сейчас и которые менялись каждую неделю.

– Под Оршей летом – это твой полк? – спросил Яков неожиданно.

– Там были разные части.

– Я знаю. Читал сводки. У нас в резерве сводки читать разрешают. – В голосе не было иронии – была точность, как у человека, который привык говорить именно то, что думает. – Там работала артиллерия хорошо. Корректировка с островков через Днепр. Шапошников перед смертью об этом писал – я читал приказ.

– Писал. Он придумал.

– Хороший был?

– Да. – Волков не добавил ничего. Про Шапошникова добавлять было нечего – человек, который понимал войну как профессию и никогда не путал профессию с чем-то другим. Умер в кресле в апреле, при разговоре про навесной огонь – в каком-то смысле правильная смерть, хотя Волков не любил думать про правильные смерти. – Хороший.

Принесли чай. Две кружки, хлеб, масло, что-то из варенья в маленькой вазочке. Адъютант поставил и вышел.

Яков взял кружку обеими руками. Руки ещё не отогрелись с дороги. Отпил. Помолчал.

– Я не злюсь, – сказал он. – Точнее, злюсь. Но понимаю. – Пауза. – Это хуже, чем если бы не понимал.

– Да, – согласился Сталин.

– Ты мог бы не объяснять. Просто приказ – и всё. Как всем остальным.

– Мог.

– Но объяснил. – Яков смотрел на варенье в вазочке, не на отца. – Это ты изменился или я теперь по-другому слышу?

Волков не ответил. Этот вопрос был из тех, на которые правда не звучала бы правдой: ты изменился, потому что семь лет назад в твоё тело вошёл другой человек, который из другого века и у которого никогда не было сына, но который каждый раз, когда видит тебя, думает о Заксенхаузене и о том, что сделал всё возможное, чтобы этого не случилось, только сказать об этом нельзя.

– Война меняет, – сказал Сталин.

– Меняет, – согласился Яков. – Я помню, каким ты был, когда я был маленький. Другим. – Не с обидой – с точностью человека, который сравнивает два факта. – Ты тогда не разговаривал. Распоряжался.

– Знаю.

– Теперь иногда разговариваешь.

– Иногда.

Яков отпил ещё чаю. За окном снег усилился – косой, плотный, сосны потемнели. До темноты было ещё несколько часов, но небо уже набрало тот серый цвет, который предшествует сумеркам.

– Три дня отпуска, – сказал Яков. – Куда мне деваться три дня?

– В Куйбышев успеешь?

– Нет. Двое суток туда, двое обратно. Из трёх дней останется ноль. – Яков покачал головой. – Я писал, что не вырвусь. Юля знает.

– Тогда побудь здесь. Комната есть. Или в Москве, если хочешь.

– В Москве – пустая комната. Юлина мать съехала в сорок первом, к сестре.

– Здесь тоже пусто. – Волков поймал себя на этом и добавил: – Но места больше.

Яков посмотрел на него. Что-то в лице изменилось.

– Хорошо, – сказал Яков. – Останусь. На день.

– На два.

– На один.

Это было не сопротивление и не уступка. Это было что-то вроде договора между людьми, которые оба понимают, что говорят сейчас не только про дни.

– На один, – согласился Сталин.

Яков поставил кружку на стол. Взял шапку. Посмотрел на карту на стене – долго, как смотрит артиллерист: не на страну, а на рельеф, на реки, на расстояния.

– Никополь не возьмём в лоб, – сказал он. – Я видел сводки. Клейст держит умно. Нужно обходить с юга, через степь. Там дорог нет – значит, немцы тоже туда не смотрят.