Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Сафронова не освобождали. Орлов приказал отдельно установить происхождение бланка, проверить серию по журналу Смольного и предъявить запись без называния Николаева. Спросить, кто такой «Л.В.», для кого требовался пропуск и был ли он изготовлен. Почерковое сравнение поручили эксперту; до заключения инициалы не считались именем убийцы.

Агранов получил первое полноценное основание и сразу воспользовался им. Он предложил вернуть Сафронова в управление, провести очную ставку с Николаевым и обыскать рабочее место. Орлов разрешил обыск при новых понятых, но очную ставку запретил до отдыха Николаева и проверки бланка. Сафронов оставался в Смольном под охраной поездной группы.

– Вы ему не доверяете, – сказал Ягода, кивнув на Агранова.

– Я доверяю описи.

– Её составляли мои люди.

– Поэтому она здесь.

Дверь открылась. Молотов вернулся из больницы в 11:52. Он прочитал новое распоряжение, уточнил режим для уже задержанных и поставил подпись рядом со Сталиным и Ягодой. С этого момента разделение убийства и старой оппозиции стало письменным приказом, согласованным 3 людьми. Копии ушли в Москву, Ленинградское управление и прокуратуру.

Пока Поскрёбышев снимал копии, Молотов спросил, сколько людей останутся в камерах без предъявленного обвинения. До ответа он не касался пером бумаги. Услышав, что всех 6 держат до 18:00, поставил подпись и уточнил фамилию ответственного за режим. Основания менялись, камеры оставались за Ягодой.

– Вы проверяете основания или меняете линию? – спросил он тихо.

– Основания. Линию обсудим в Москве.

Молотов сложил подписанный экземпляр и передал Поскрёбышеву. Вопрос остался между ними. Он получил ответ, который можно было повторить Политбюро, но продолжал следить за правой рукой Орлова: дрожь возвращалась, когда тот долго держал карандаш.

Молотов принёс 6 фотографий для опознания старшего из машины Борисова. Лапшин указал на 2 лица и отказался выбирать одно. Оба служили в транспортной группе УНКВД; Дроздова среди них не было. Один находился на дежурстве, второй числился в отпуске. Орлов велел проверить отпуск по табелю, пропускам и месту ночлега, не сообщая фамилий Ленинградскому управлению.

Ягода спросил, почему проверку его сотрудников передают поездной охране. Орлов ответил, что управление уже пыталось попасть к водителю. Молотов подтвердил: в 09:20 у больничной двери задержали человека с удостоверением секретно-политического отдела. Тот ссылался на устное распоряжение Дроздова. Фамилию сотрудника внесли в отдельный протокол.

– Дроздов стал удобным, – сказал Ягода. – Все устные распоряжения теперь его.

– Поэтому я не подписал его задержание.

– Но проверяете только его людей.

– Принесите другие фамилии.

Ягода раскрыл список на второй странице. Ещё 4 фамилии попали туда из-за писем в ЦК. Инженер Воронцов жаловался на срыв ремонта турбин. Бухгалтер Лебедева сообщала о ведомственных квартирах. Инспектор Зверев спорил с обкомом из-за распределения продовольственных фондов. Аркадий Мартынов писал о приписках на стройке.

Все 4 получили помету «антисоветские настроения, озлобленность на руководство». Справки подписал заведующий особым сектором обкома. Чудов должен был знать о включении. Орлов велел пригласить его немедленно и прислать подлинники жалоб. Ягода заметил, что жалоба могла служить способом установить слабые места аппарата перед вредительством.

– Тогда покажете вредительство, – сказал Орлов.

– А если человек готовился?

– Подготовку тоже показывают действием.

– Иногда после взрыва.

Орлов не ответил. Он оставил фамилии в четвёртой стопке, но наблюдение не снял. Воронцова и Мартынова проверяли по месту работы; Лебедеву и Зверева запрещалось задерживать. Их письма следовало скопировать и вернуть в дела ЦК. Любая новая справка должна была содержать дату, автора и конкретный эпизод.

Чудов вошёл через 12 минут. Орлов положил перед ним 4 карточки и потребовал расписаться рядом с основанием каждой фамилии. Чудов признал: справки составлял его аппарат, после убийства Кирова секретариат передал УНКВД перечень «устойчиво враждебных» руководству обкома. Окончательного списка на 22 человека он якобы не видел.

Чудов подписал карточки Лебедевой, Зверева и Мартынова. На Воронцове остановился: к справке был приложен ответ наркомата, подтверждавший часть нарушений на турбине. Орлов положил перо рядом с фамилией автора справки. Чудов дописал: «Ответ наркомата при составлении не учтён» – и поставил подпись.

– Лебедева писала о квартирах, – сказал Орлов.

– Она обвиняла аппарат в разложении.

– Квартиры распределяли правильно?

Чудов задержался с ответом. 2 квартиры получили сотрудники обкома вне очереди, но решение провёл хозяйственный отдел. Лебедева имела доступ к ведомостям и рассылала копии. Чудов назвал это попыткой подорвать доверие к руководству после тяжёлого года.

– После убийства Кирова она стала опаснее? – спросил Молотов.

– Любая кампания начинается с таких писем.

– Убийство тоже?

– Я этого не говорил.

Орлов передвинул карточку Лебедевой в стопку местных интересов. За ней оставалось наблюдение до 18:00; обыск и задержание запрещались. Чудов потребовал отметить, что берёт ответственность за справку. Орлов велел записать. Чудов защищал аппарат и одновременно ставил подпись под включением бухгалтерши в список изоляции.

По Воронцову нашлось больше. В его жалобе были точные номера актов, фамилии инженеров и данные о треснувшем корпусе турбины. Проверка наркомата тяжёлой промышленности подтвердила часть нарушений. Чудов знал об ответе, но в справке УНКВД его не указали. Воронцова исключили из списка задержания и оставили под наружным наблюдением.

– Зачем наблюдение, если его жалоба верна? – спросил Молотов.

– Чтобы узнать, кому он покажет ответ, – сказал Орлов.

Молотов посмотрел на него дольше обычного. Воронцов сохранял работу, но получал хвост и вскрытие писем по личному приказу Сталина. Ягода сразу поставил на карточке «исполнить» и передал её Агранову. Для наружного наблюдения обвинение не требовалось; хватило фамилии и подписи.

В 12:38 привезли первые 6 личных дел. Каждое опечатали на месте и снабдили описью. У 3 папок отсутствовали листы выдачи, у одной номер на обложке не совпадал с внутренним номером. Медведь приложил объяснение: картотеку переносили летом после объединения органов в НКВД, часть учёта не успели привести к новому порядку.

Агранов вынул из папки справку Гончарова без листа выдачи и положил к материалам допроса. Орлов вернул её. Тогда Агранов потребовал применить тот же порядок к документам Поскрёбышева. Секретарь молча переложил копию старой сталинской записки в стопку непроверенных: подлинник лежал в поезде без регистрации возврата. Срок проверки особого сектора поставили до 16:00; Орлов подписал.

Поскрёбышев положил перед Ягодой 6 карточек режима. По Гончарову он прочитал: отчёты Союза воинствующих безбожников, 2 резких письма о церковниках, встречи с Сафроновым. Связи с Николаевым не было. Обыск после задержания в 23:05 ничего не дал, но в 02:10 Гончарова уже записали «участником группы».

Ягода передвинул карточку к обвиняемым. Орлов вернул её и потребовал назвать действие. Агранов раскрыл папку, затем закрыл: предъявлять было нечего. Гончарова оставляли в Смольном до 18:00, но переводили в свидетели; после опроса о Сафронове – домой под наблюдением. Ягода потребовал письменное основание. Поскрёбышев записал: «Факт, предъявленный ночью, отсутствует».

Кудрявцев и Лисовский попали в список по справке Чудова. Один хранил копии кадровых приказов 1932 года, другой писал в Москву о снятии с должности. Агранов прочитал их ночные признания: «озлобленность», у Лисовского – «желал смены руководства». Орлов спросил о Николаеве, оружии и пропусках. После каждого вопроса Агранов переворачивал страницу; ответов в деле не было.

По Беляеву Ягода показал цепочку адресов: двоюродный брат жил в доме, где Николаев снимал комнату 3 года назад. Андреев когда-то проверял расходы райкома и спорил с Румянцевым. Орлов попросил назвать последнего человека, лично видевшего их с Николаевым. Фамилии не нашлось. Обе карточки остались без решения о допросе до 18:00.

– Это преступление? – спросил Орлов.

Агранов ответил:

– Это мотив.

– Для убийства нужен ещё способ.

– Способ нашёл Николаев.

– Тогда докажите, что они его дали.

Разговор оборвал звонок из управления. Нашли машинку, на которой печатали список. Она стояла в секретной части Дроздова, номер 26. Дефекты «Л» и цифры 3 совпали с пробным текстом. Журнал показал: 1 декабря машинку выдавали с 19:35 до 21:10 сотруднику 2-го отделения Сергею Корнилову.

Поскрёбышев положил рядом пропуск Корнилова – 21:20 – и московскую отметку о приёме списка в 21:35. Ягода сказал, что текст мог уйти по прямой линии. Молотов спросил, что тогда Корнилов нёс в пакете на имя наркома. В пропуске стояло только: «узел связи». Ягода ответа не дал.

Ягода распорядился привести Корнилова к себе, не дожидаясь записи секретаря. Орлов остановил посыльного у двери: Корнилова доставить к представителю прокуратуры, рабочую папку изъять при понятых. Агранов попросил присутствовать и получил отказ. Он уже использовал список, напечатанный на машинке Корнилова.

В 13:25 Сафронова привели в комнату напротив. Врач отметил синяк под левым глазом и рассечённую кожу за ухом. Сафронов объяснил, что ударился при посадке в машину. Конвоир написал то же самое, слово в слово. Орлов велел развести их и отдельно описать машину, место посадки и сторону удара.

Сафронов признал бланк пропуска: вынес из редакции 2 года назад вместе со старыми формами. «Л.В.» означало наборщика Льва Васильева, которому требовался вход на партийное собрание 28 ноября. Васильев с 27 ноября лежал с воспалением лёгких; пропуск не использовали.

Ягода положил перед Сафроновым соседнюю страницу.

– «Л.Н.»?

– Николаев.

Агранов раскрыл папку и спросил, кто ещё знал о рукописи. Орлов остановил расширение допроса: сначала зафиксировать 6 листов, дату и место встречи, фамилий Сафронову не читать. Тот рассказал: 29 ноября Николаев принёс текст о партийной бюрократии и просил напечатать. Сафронов отказался и вернул рукопись. Встречу могли подтвердить жена и соседка.

Орлов оставил Сафронова под стражей, разрешил обыск редакции и раздельный опрос семьи. Искать рукопись; отсутствие тоже внести в протокол. Агранову разрешались вопросы о встрече 29 ноября, слова «центр» и фамилия Котолынова запрещались. Под решением стояло время 13:41; факта подготовки убийства в нём не было.

В 13:48 Поскрёбышев принёс ответ из института по Котолынову. Тот находился на занятиях до 11:00, затем его вызвали в партком. Сотрудники УНКВД туда не приезжали. За институтом уже стояла машина наружного наблюдения. Орлов спросил, кто передал вызов. В журнале парткома значилось: особый сектор обкома, 09:15.

Поскрёбышев начал итог по 22 фамилиям: Сафронов – действие, требующее следствия; 5 – подтверждённые знакомства без помощи в убийстве; 8 – старая оппозиция; 4 – местные жалобы. На 4 фамилиях без подлинных дел дверь в приёмную открылась. Секретарь не закончил строку.

Чудов сказал, что вызова не давал. Его заведующий особым сектором находился в Смольном и тоже отрицал звонок. Номер, записанный секретарём парткома, принадлежал внутренней линии обкома. Поскрёбышев распорядился проверить соединения через коммутатор. Телефонистка помнила мужской голос, но фамилию не спрашивала.

– Где Котолынов сейчас? – спросил Орлов.

Поскрёбышев открыл дверь шире. В приёмной стоял молодой человек в тёмном студенческом кителе, без шапки. Рядом не было конвоя. В руках он держал сложенные вчетверо листы и требовал разговора со Сталиным. В парткоме ему передали конверт без подписи.

Котолынов принёс копию списка.

В ней было 24 фамилии.

Глава 8. Зиновьевцы

Котолынова провели из приёмной в тот же рабочий кабинет Смольного, где с утра разбирали список. Теперь состав комнаты был проще: Орлов – за столом, Молотов справа от него, Ягода у окна, Агранов у торца, Поскрёбышев с журналом у двери. Ворошилова и Жданова в кабинете не было: оба работали с другими членами прибывшей комиссии. За закрытой дверью оставались охрана и секретарь приёмной.

Котолынов положил сложенные листы на край стола и сразу убрал руку.

– Мне сказали передать это вам лично.

Орлов не взял бумагу.

– Кто сказал?

– Если бы знал, начал бы с фамилии.

Котолынов говорил спокойно, но пальцы всё время теребили рукав. Ему было двадцать девять. Шапки не было. Поскрёбышев дождался, пока сотрудник охраны отойдёт в приёмную, и закрыл дверь. Агранов сел, не раскрывая папки. Молотов листал свою запись по двадцати двум фамилиям.

– Садитесь, – сказал Орлов.

Котолынов сел.

– Теперь сначала. Где получили?

– В парткоме института. Меня вызвали после одиннадцати. Секретарь сказал: из обкома. На столе лежал конверт. Без фамилии, без печати. Я спросил, кто принёс. Сказали: посыльный.

Посыльного Котолынов не видел. Конверт вынул из кармана; Поскрёбышев положил его рядом. Секретарь парткома увидел только первый лист.

– Почему?

Котолынов впервые посмотрел прямо на Орлова.

– Потому что моя фамилия там третья.

Ягода отошёл от окна.

– А после своей вы перестали доверять партийному секретарю?

– После своей я стал доверять ему ровно настолько, насколько он мне.

Агранов поднял глаза. Молотов перестал листать блокнот.

Котолынов понял, что сказал лишнее, но возвращать фразу не стал.

Орлов развернул листы.

Это была не та копия, которую они разбирали утром. Список начинался теми же фамилиями, но шапка изменилась. Вместо «немедленной изоляции» стояло: «Лица, связанные с бывшей зиновьевской группой и подлежащие проверке в связи с делом Николаева». Двадцать четыре строки. У шести фамилий – карандашные кресты. У Котолынова два.

Последними были вписаны Шатский и Мандельштам.

Орлов знал обе фамилии по будущему делу. К концу декабря их свяжут с Николаевым в одном обвинении. Сейчас перед ним лежал лист без подписи, номера и автора.

– Этих двоих знаете? – спросил Орлов.

Котолынов посмотрел на последние строки.

– Знаю фамилии.

– Я спросил про людей.

– Шатского знаю. Мандельштама тоже видел.

– Когда последний раз?

– Не скажу точно.

– Тогда не говорите приблизительно.

Котолынов кивнул.

Ягода протянул руку к списку.

– Разрешите?

Орлов подвинул лист. Нарком просмотрел обе страницы быстрее, чем Котолынов.

– Интересно, – сказал он. – Человеку, который проходит по материалам, неизвестный приносит перечень других проходящих. И человек идёт с ним прямо к товарищу Сталину.

– Я здесь, – ответил Котолынов.

– Именно это я и сказал.

– Генрих Григорьевич, – Орлов повернулся к Ягоде. – Что вы предлагаете?

– Проверить, кто его направил. И зачем.

– Проверяйте.

Ягода не закончил:

– А до проверки я бы не считал приход добровольным доказательством благонадёжности.

Котолынов усмехнулся одними губами.

– Я на благонадёжность не просился.

– Вы на что просились?

– Чтобы меня не записали убийцей раньше допроса.

В комнате стало тихо. Орлов не стал прерывать Ягоду. Пусть договорят.

– Почему именно убийцей? – спросил нарком. – В листе этого слова нет.

Котолынов ткнул пальцем в шапку.

– «В связи с делом Николаева». После Кирова мне объяснять смысл этой приписки не надо.

– Вы были в оппозиции?

– Был.

– Исключались?

– Да.

– Писали заявление о раскаянии?

Котолынов помедлил.

– Писал.

– Считали написанное правдой?

Теперь пауза стала длиннее.

– Достаточной правдой, чтобы меня восстановили.

Ягода чуть откинулся назад.

Вот он, подумал Орлов. Не святой. И не дурак.

Молотов открыл блокнот.

– Повторите последнюю фразу.

Котолынов посмотрел на него.

– Я сказал то, что сказал.

– Я слышал. Хочу записать точно.

– Запишите: заявление соответствовало решению партии, которое я признал.

– Это уже другая фраза, – сказал Молотов.

– Значит, первую вы запомнили.

Молотов записал обе.

Котолынов перестал теребить рукав и начал отвечать быстрее.

– С Николаевым знакомы? – спросил Орлов.

– Знаком.

– Насколько?

– Пересекались. Он приходил к людям, которых я знал. Жалобы писал. После исключения таскался по инстанциям, всем доказывал, что с ним обошлись несправедливо.

– О Кирове говорил?

– Все говорили о Кирове.

– Он говорил об убийстве?

Котолынов мотнул головой.

– При мне нет.

– Об оружии?

– Нет.

– О проходе в Смольный?

– Нет.

Агранов впервые вмешался:

– А о необходимости сменить ленинградское руководство?

Котолынов повернулся к нему.

– Говорили.

– Кто?

– Я. Румянцев. Другие.

– Николаев?

– И Николаев мог говорить.

– «Мог» или говорил?

– При мне ругал обком. Это я слышал.

– Кирова?

– Обком.

Агранов открыл папку.

– Обком возглавлял Киров.

– А в обкоме работает не один Киров.

– Удобное различие.

– Зато настоящее.

Орлов поднял ладонь. Агранов закрыл папку, но палец оставил между страницами.

– Вы встречались после восстановления в партии с бывшими зиновьевцами? – спросил Орлов.

– Да.

– Для чего?

– Иногда чай пили. Иногда ругали тех, кто нас выкинул. Иногда помогали друг другу с работой. Иногда обсуждали, кто после семнадцатого съезда поднялся, кто опустился.

– Это была группа?

Котолынов пожал плечами.

– Если трое старых знакомых за одним столом – группа, тогда была.

– Руководитель?

– За чайником?

Агранов резко вынул палец из папки.

– Вы на допросе, Котолынов.

– Я у товарища Сталина. Кто меня допрашивает, я пока не понял.

Ягода посмотрел на Агранова. Тот замолчал.

Орлов дал Котолынову несколько секунд. Тот хотел выглядеть смелее, чем был. Это тоже можно было использовать.

– Хорошо. Считайте, что я. Была организация после вашего покаяния?

Усмешка исчезла.

– Организации, где мне давали поручения против партии, не было.

– А такой, где поручения давали вы?

Котолынов вдохнул через нос.

– Нет.

– Это запишите, – сказал Орлов Поскрёбышеву.

Секретарь записал.

– Теперь фамилии тех, с кем встречались за последние два месяца. Не потому, что они убийцы. Потому, что вы утверждаете, будто организации нет. Проверим.

Котолынов назвал Румянцева первым. Потом Соколова. После паузы – Шатского. Ещё двух фамилий в списке на двадцать четыре не было.

Ягода сразу спросил адреса.

– Одного не знаю. Второй работает на Васильевском.

– Фамилии полностью.

Котолынов назвал.

Поскрёбышев писал. Молотов смотрел на Котолынова поверх очков.

– Вы только что добавили к списку ещё двоих, – сказал он.

– Я ответил на вопрос.

– Понимаете, что с ними будет?

– А со мной что будет, если я совру?

Молотов закрыл блокнот.

– Что вы хотите за эти фамилии? – спросил он.

Котолынов быстро поднял голову.

– Ничего.

– Тогда зачем пришли?

– Я сказал.

– Вы принесли бумагу, в которой стоите третьим. Назвали ещё пятерых. Трое уже в этой бумаге. Двух там не было. И всё это бесплатно?

Котолынов побледнел.

– Я хочу, чтобы меня судили за то, что я делал.

– Что делали?

– Был в оппозиции. Писал. Спорил. После восстановления встречался со старыми знакомыми. Если за это снова исключат – исключат.

– А Киров?

– Я его не убивал.

– Николаев?

– Не посылал.

– Кто послал?

Котолынов сжал руки между коленями.

– Не знаю.

– Хороший ответ.

– Другого нет.

Орлов взял список и положил перед ним.

– Если можете вычеркнуть одну фамилию, какую вычеркнете?

Котолынов не спросил, что означает вопрос.

– Свою.

– А остальные?

– Пусть отвечают за своё.

– Даже те двое, которых добавили вы?

Котолынов посмотрел на Поскрёбышева. Перо двигалось.

– Даже они.

– Вот теперь я вам верю больше, – сказал Орлов.

Ягода усмехнулся.

– Потому что готов спасать себя?

– Потому что перестал изображать героя.

Котолынов ничего не сказал.

Из парткома позвонили через несколько минут. После ухода Котолынова неизвестный с удостоверением особого сектора забрал журнал посетителей. Чудов заявил, что своих людей не посылал; Ягода потребовал проверить удостоверение и человека.

– Теперь понимаете, почему я пришёл? – спросил Котолынов.

– Теперь понимаю, зачем вас хотели напугать. Испуганный человек сначала бежит к своим.

– К своим было бы глупее.

– Или опаснее для них?

Котолынов промолчал.

Орлов приказал посадить Котолынова в отдельную комнату рядом с приёмной. Без конвоя внутри, с двумя людьми поездной охраны у двери. Телефон убрать. Еду дать. Бумагу и карандаш – только по просьбе и с отметкой времени.

Ягода спросил:

– Статус?

– Дающий объяснения.

– Уйти может?

Орлов посмотрел на Котолынова.

– Может попросить.

– А вы разрешите?

– Если попросит – решу.

Котолынов встал.

– Не попрошу.

– Это тоже запишите, – сказал Молотов.

Котолынов посмотрел на него зло, но промолчал.

Когда дверь закрылась, Ягода сказал:

– Он врёт там, где ему выгодно.

– Удобная привычка для подпольщика, – добавил Агранов.

– И для наркома, – сказал Орлов.

Ягода коротко улыбнулся.

– Справедливо.

Орлов разложил два списка рядом. В первом двадцать две фамилии, во втором двадцать четыре. Порядок первых девяти совпадал. Потом строки расходились. Шатский и Мандельштам появились только во втором. Две фамилии из старого перечня исчезли, зато четыре добавились. Значит, новый лист был не копией. Кто-то продолжал работать со списком после того, как утренний экземпляр ушёл в Москву.

Поскрёбышев отметил совпадающие строки. Молотов спросил, кто имел доступ к первому перечню после 21:35. Особый сектор ЦК, связь, НКВД и ленинградский аппарат. Слишком много дверей.

– Бумагу на машинку, – сказал Ягода. – За час скажем, где печатали.

– Хорошо. Но заключение принесёт специалист, который утром не работал со списком.

– Вы мне скоро людей по сменам делить начнёте.

– Уже начал.

Ягода забрал лист через промокательную бумагу и передал сотруднику. На этот раз сам написал фамилию исполнителя и время.

В 14:32 наружное наблюдение сообщило о Румянцеве. Тот вышел из дома с чемоданом, дважды сменил трамвай, прошёл через двор и оставил вещи у двоюродной сестры на Литейном. Орлов разрешил задержать его только после передачи чемодана.

Внутри нашли бельё, книги, папиросы и пачку старых писем. Оружия и билета на поезд не было. Письма относились главным образом к 1926–1928 годам: споры внутри партии, фамилии бывших оппозиционеров, копии покаянных заявлений. Самое свежее, октябрьское, предлагало встретиться «старыми» и помочь одному из исключённых восстановиться.

– Политическая связь есть, – сказал Агранов.

– Есть.

– Чемодан прятал.

– Поэтому и привезите его. Но по Кирову пока у вас чемодан с письмами, а не соучастник убийства.

Ягода сложил октябрьский лист по старому сгибу.

– Вы делите то, что они сами не делили.

– Тогда докажите, где старая связь стала подготовкой убийства.

– Докажем, – сказал Ягода.

Румянцева привезли в Смольный в 16:24. Его не били. Это было видно хотя бы потому, что он вошёл злым.

Невысокий, плотный, с мокрыми волосами, зачёсанными пятернёй назад. Пальто расстёгнуто, ворот рубахи смят. Сначала увидел Сталина, потом Ягоду, потом письма на столе.

На письмах задержался дольше.

– Садитесь, – сказал Орлов.

Румянцев сел.

– Чемодан ваш?

– Мой.

– Почему оставили у сестры?

– Имею право оставить вещи у сестры.

– Имеете. Почему сегодня?

– Потому что сегодня за мной ходят от дома.

Ягода спросил:

– Давно научились замечать наружное наблюдение?

– После двадцать седьмого года трудно не научиться.

– Кто учил?

– Ваши предшественники.

Ягода положил карандаш.

Румянцев посмотрел на Орлова.

– Товарищ Сталин, я понимаю, как это выглядит.

– Не рассказывайте, как выглядит. Расскажите, зачем прятали письма.

– Потому что после убийства Кирова старое письмо стало новым преступлением.

– А до убийства?

– Старым.

Молотов записал.

Молотов спросил, собирался ли он уничтожить письма. Румянцев ответил: хотел убрать из квартиры, потому что заметил наблюдение. Что делать дальше, ещё не решил.

– С Котолыновым встречались? – спросил Орлов.

– Встречался.

– Последний раз?

– На прошлой неделе.

Орлов не стал требовать число.

– Николаев был?

– Нет.

– Обсуждали Кирова?

Румянцев посмотрел на Ягоду.

– Обсуждали руководство.

– Киров входил в руководство, – сказал Агранов.

– Вы это Котолынову уже объясняли?

Вопрос выдал его быстрее любого признания.

Орлов наклонился вперёд.

– Откуда знаете, что Котолынов здесь?

Румянцев застыл.

Ягода встал.

– Вот теперь появился вопрос.

– Сядьте, Генрих Григорьевич.

Ягода сел, не отводя глаз от Румянцева.

– Откуда? – повторил Орлов.

– Белов. Пётр Белов, лаборант из института. Позвонил около двух. Сказал, Ивана увезли в Смольный.

– Что вы сделали после звонка? – спросил Орлов.

– Собрал письма.

– Значит, Котолынов в Смольном – и вы прячете архив.

– Да.

– Почему?

Румянцев поднял глаза.

– Потому что я не идиот.

Агранов двинулся, но Орлов опередил:

– Хорошо. Что в письмах такого, чего мы ещё не прочитали?

Румянцев выдохнул.

– Ничего. В том и дело. Там восемь лет жизни, которые можно прочитать как угодно. В двадцать седьмом я писал, что линия ЦК губит внутрипартийную дискуссию. В двадцать восьмом писал обратное. Потом каялся. Потом ругал тех, кто каялся позже меня. Хотите доказать, что я подлец, – бумаги есть. Что я убил Кирова – там этого нет.

Никто не перебил.

Орлов спросил:

– Котолынов организовывал встречи?

– Иногда.

– Политические?

– Какие ещё бывают встречи бывших зиновьевцев, когда их пятеро за столом?

– Значит, организация была?

Румянцев покачал головой.

– Вот этого я не сказал.

– А что сказали?

– Что мы говорили о политике. Много. Глупо. Иногда зло. Кто-то хотел обратно наверх. Кто-то хотел, чтобы сняли Чудова. Кто-то терпеть не мог Кирова. Я хотел нормальную работу и чтобы мне перестали тыкать двадцать седьмым годом.

– Кто не мог терпеть Кирова?

Румянцев отвернулся.

– Вот за этим вы и спрашиваете.

– Конечно.

– Назову – его возьмут.

– Не назовёте – возьмут вас.

Ягода тихо сказал:

– Товарищ Сталин, это уже можно не объяснять.

Орлов посмотрел на него.

– Я ему ничего не обещал.

Румянцев провёл ладонями по брюкам.

– Шатский говорил резко. Про Кирова тоже. Но «убить» при мне не говорил.

– Ещё?

– Мясников. Говорил, что ленинградская организация при Кирове стала кладбищем для тех, кто ошибся однажды.

Агранов записал фамилию.

– Николаев присутствовал?

– Нет.

– Откуда уверены?

– Я бы запомнил.

– Почему?

Румянцев усмехнулся устало.

– Потому что он всем мешал говорить о себе.

Это было первое человеческое описание Николаева за весь разговор.

Орлов велел записать дословно.

На прямые вопросы о поручениях Николаеву, деньгах, оружии и пропуске Румянцев ответил отрицательно.

Ягода постучал ногтем по октябрьскому письму.

– Зато у вас есть встречи, старая организация, ненависть к руководству и человек, который в итоге стреляет в Кирова.

Румянцев посмотрел на него.

– Тогда зачем вам я? У вас уже всё готово.

Ягода не обиделся.

– Чтобы проверить, насколько готово.

– Проверяете обычно после ареста?

– Когда как.

– Сегодня мне повезло?

– Это вы вечером решите.

Орлов остановил их.

– Румянцева оставить до проверки звонка и писем. Старые бумаги к делу Кирова без отдельного основания не подшивать. Протокол сохранить целиком.

Румянцев поднялся.

– Товарищ Сталин.

Орлов посмотрел на него.

– Котолынов меня назвал?

– Назвал.

Румянцев кивнул. Ни удивления, ни обиды.

– Тогда передайте ему: я тоже.

– Сам передадите, когда разрешат очную ставку.

Румянцев впервые потерял спокойствие.

– Очную ставку?

– А вы думали, фамилии можно раздавать без сдачи?

Румянцева увели.

К 17:10 установили: новый список печатали в особом секторе обкома. Чудов потребовал поднять дежурных; Ягода тут же предложил проверить и самого заведующего сектором. Орлов велел опросить троих имевших доступ к машинке раздельно.

Через несколько минут Поскрёбышев открыл дверь и пропустил Жданова с Чудовым. До этого Андрей Александрович в комнате не присутствовал; теперь он вошёл с копией акта осмотра машинки и остался стоять. Чудов сел только после короткого кивка Орлова. Ягода не предложил ему ни бумаги, ни объяснений – сразу спросил, кто мог получить ключ от особого сектора после окончания рабочего дня.

– Дежурный секретарь, заведующий сектором, мой помощник. Если был вызов сверху – могли открыть по звонку.

– Чьему звонку? – спросил Жданов.

– Вот это и устанавливаем.

Жданов положил акт перед Орловым.

– Тогда разделите. НКВД проверяет, кто входил. Я подниму партийную цепочку: кто звонил, кто имел право сказать «от обкома», кто выписывал ключ. Иначе завтра каждый будет ссылаться на соседа.

Ягода посмотрел на него без улыбки.

– Только людей до опроса не предупреждайте.

– Моих людей мне учить не надо, Генрих Григорьевич.

– После списка без автора – надо всех.

Чудов дёрнул щекой. Ещё вчера это был его аппарат, его коридоры, его особый сектор. Теперь московский нарком и человек из ЦК обсуждали его сотрудников при нём так, будто сам Чудов уже стоял одной ногой по другую сторону стола.

Орлов отодвинул акт обратно к Жданову.

– Поднимите журнал ключей и внутренние соединения. Оригиналы не уносить. Снимите копии при Чудове. Тех троих – по одному сюда, без разговоров между собой.

– Сделаем, – сказал Жданов.

Он вышел первым. Чудов задержался у двери.

– Товарищ Сталин, я отвечаю за особый сектор.

– Поэтому и останешься рядом, пока не узнаем, кто им пользовался.

Чудов кивнул и вышел следом. Поскрёбышев закрыл дверь и только после этого вернулся к журналу. Список теперь бил сразу по НКВД и по ленинградскому партийному аппарату.

Ягода сказал:

– И всё же мы вернулись к бывшим.

– Мы от них не уходили.

– Тогда зафиксируем линию, товарищ Сталин. Для всех. Принадлежность к бывшей зиновьевской оппозиции является основанием для проверки?

Молотов поднял голову.

Вопрос был поставлен правильно. Слишком правильно.

Скажи «нет» – и завтра половина Политбюро услышит, что Сталин закрыл глаза на старую оппозицию через два дня после убийства Кирова. Скажи «да» – Ягода получит обратно весь список, только с другой шапкой.

Орлов посмотрел на Котолыновские листы.

– Является.

Ягода подождал.

– Для задержания?

– Для проверки.

– Для обыска?

– По отдельному основанию.

– Для дела Кирова?

– Только если проверка даст связь с убийством.

Ягода кивнул.

– Теперь понятно.

– Вам давно было понятно.

– Мне нужно было, чтобы стало понятно секретарю.

Молотов не улыбнулся.

– Стало. Я записал.

Орлов посмотрел на него.

– Повторите.

Молотов прочёл без запинки:

– Бывшая принадлежность к зиновьевской оппозиции – основание для проверки. Задержание и обыск – по отдельным материалам. В дело об убийстве Кирова включать только установленную связь с убийством.

– Так и оставьте.

– В Москве можно повторить?

– Полностью.

– Полностью и повторю.

В 17:43 истёк срок по первым задержанным раньше, чем Орлов ожидал. Поскрёбышев напомнил сам.

Гончарова и Андреева отпускали под наблюдение. Беляева оставляли до проверки связи с домом Николаева. Кудрявцев и Лисовский уходили в отдельную партийную проверку. Сафронов оставался под стражей из-за записи «Л.Н.», бланка пропуска и встречи с Николаевым.