Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24. Второй срок

К восьми утра выяснилось, что приказ об освобождении тоже можно исполнить по-разному.

Из первых десяти человек девять вышли за ворота. Десятого, инженера вагонного депо Фёдорова, вывели из внутренней тюрьмы в 6:40, провели через двор и посадили в другую машину. В тюремном журнале он значился освобождённым. В журнале московского управления появилась новая запись: «доставлен для служебного объяснения по месту работы».

Объяснение продолжалось уже час.

Поскрёбышев положил перед Орловым обе выписки. У первой стояла подпись начальника тюрьмы, у второй – дежурного по управлению. Между ними было девятнадцать минут.

Орлов вызвал Ягоду и потребовал соединить его с управлением. Начальник транспортного отдела утверждал, что Фёдоров пришёл добровольно после просьбы партийного организатора депо. Директор просьбу отрицал.

– Пусть Фёдоров сам подойдёт к телефону.

– Он пишет объяснение.

– Выйдет вместе с листом.

Фёдоров подтвердил, что постановление об освобождении получил. Сел в машину, потому что ему обещали отвезти домой после подписи на работе. Вместо этого его спросили о разговорах бывших оппозиционеров и фамилиях людей, недовольных назначением Жданова. Уйти разрешили только после окончания объяснения.

– Ты запретил задерживать по спискам, – сказал Ягода. – Здесь другое основание.

– Его освободили из одной двери и удержали за другой.

Орлов велел выпустить Фёдорова вместе с прокурором. Начальнику отдела – к полудню принести журнал посещений и письменное основание вызова. В дальнейшем освобождённых вызывать повесткой, указывать тему и время окончания.

– Они перестанут приходить, – сказал Ягода.

– Тогда получишь новое основание. Не раньше.

Остальные девять вышли. У одного уже отдали комнату другой семье. Новых жильцов не выселяли; освобождённому предоставляли временное место за счёт управления, которое успело распорядиться его имуществом.

Молотов, слушавший у окна, повернулся.

– Ты проверяешь, вышел ли человек за ворота. Они проверяют, можно ли оставить его без работы и жилья. Каждый исполняет свою часть.

– Поэтому мне нужны не отчёты об исполнении, а фамилии тех, кто исполнил.

– Фамилий станет больше.

– Зато меньше будет безымянных решений.

За ночь Чудов и Жданов направили по семь документов друг против друга. Орлов передал прокуратуре только два эпизода, где исчезли человек и подлинник. Остальные споры оставил партийной комиссии. До совместного отчёта полномочия обоих не менялись.

В 9:35 привезли объяснение начальника транспортного отдела. Он признавал, что распорядился доставить Фёдорова после звонка партийного организатора депо. Считал это законным, потому что новое постановление запрещало задержание по ночным спискам, но не запрещало служебные беседы.

Начальника отдела не арестовали. Его отстранили от вызовов и обязали за сутки представить все случаи, когда освобождённого человека повторно доставляли без повестки. Фёдорова отпустили домой. На работу он должен был выйти после обеда.

В 9:58 Поскрёбышев напомнил о Каменеве.

Тот провёл ночь в комнате приёмов прокуратуры. Кровать туда не ставили. Он спал на диване, накрывшись собственным пальто, и дважды требовал бумагу для нового заявления. Первое заявление касалось второго визита Соколова. Второе – людей у дома и незаполненного бланка обыска.

Каменев вошёл ровно в десять. Бриться ему не дали, но принесли воду и чистый воротничок из дома. Он положил оба заявления перед Вышинским и остался стоять.

– Решение готово? – спросил он.

– Готово, – ответил Вышинский.

Каменев прочитал постановление полностью. Задержание прекращалось. До окончания отдельной проверки встреч с Соколовым он не мог покидать Москву, менять место жительства и связываться с лицами, проходившими по той же проверке. Обвинение в причастности к убийству Кирова не предъявлялось.

– А участие в контрреволюционной организации?

– Отдельного постановления нет, – сказал Вышинский.

– Пока нет?

– Именно это и написано.

Каменев поставил подпись и указал время: 10:07.

– Кто отвезёт меня домой?

– Прокуратура.

– Наблюдение останется?

Ягода ответил:

– Оперативные меры с вами не согласовывают.

Каменев кивнул.

– Значит, машина будет та же, только дальше от подъезда.

Каменев застегнул пальто.

– Вы не стали добрее, товарищ Сталин.

– Я и не обещал.

– Тогда что изменилось?

– Теперь человеку должны предъявить его поступок, а не подходящую биографию.

– Это ненадолго.

– Посмотрим.

Каменев взял копию постановления. У двери задержался.

– Когда страху запрещают прежние слова, он быстро учится новым. Ваш Фёдоров уже должен был объяснять не заговор, а настроение в депо. Через месяц всё будет называться служебной необходимостью.

– Поэтому он вышел.

– Сегодня вышел.

Каменев ушёл с прокурорским сопровождающим. Ягода дождался, пока закрылась дверь.

– Он будет рассказывать, что заставил Сталина оправдываться.

– Пусть рассказывает правду о своих встречах.

– Он расскажет ту часть, которая ему полезна.

– Как и ты.

Ягода попросил разрешить ему уехать на Военный совет. Там ждали доклада начальника Особого отдела Гая. Орлов потребовал экземпляр до выступления: ни одной фамилии, которой не видели Ворошилов и военный прокурор.

В коридоре Ягода встретил Кагановича. Они поздоровались и разошлись в разные стороны. Поскрёбышев отметил время обоих проходов, хотя никто его об этом не просил.

Каганович принёс утреннюю «Правду» и три областные телеграммы. Официальное сообщение о деле Кирова напечатали на второй полосе. Фраза о том, что прежняя принадлежность к оппозиции сама по себе не доказывает участие в убийстве, осталась. Ниже редакция добавила без подписи: «Партийные организации обязаны усилить бдительность и беспощадно разоблачать попытки классового врага использовать отдельные недостатки».

– Кто согласовал добавление? – спросил Орлов.

– Редактор говорит, что получил замечание отдела печати.

– Отдел печати?

– Ссылается на вчерашнюю просьбу не ослаблять политическую бдительность.

– Чью просьбу?

Каганович положил на стол копию своей резолюции. В ней действительно было: «Добавить отдельную фразу о бдительности». Слов о классовом враге и беспощадном разоблачении не было.

– Тебя тоже дописали, – сказал Молотов.

– Редактор понял правильно.

– Тогда зачем твоя резолюция?

Каганович повернулся к Орлову.

– Страна должна получить политический вывод. Иначе завтра в райкомах решат, что бывшие оппозиционеры снова неприкосновенны.

– А сейчас они решат, что можно продолжать прежнее под другим заголовком.

– Ты сам оставил проверки конкретных связей.

– Связей, а не происхождения человека.

– Для партийного работника происхождение связи имеет значение.

По журналу звонков нашли секретаря аппарата Кагановича. Он передал редакции старую формулу из ноябрьской заготовки, потому что новую счёл «политически пустой».

– Кто разрешил ему улучшать решение? – спросил Орлов.

– Формально никто, – ответил Каганович. – Но он двенадцать лет работает с партийными текстами.

– Теперь будет их читать. Из отдела убрать.

– За одну фразу?

– За подпись, которой не было.

Каганович передал три областные телеграммы. Одни решили, что бывших оппозиционеров простили, другие увидели отступление партии, третьи требовали задержать людей, назвавших сообщение о Кирове уступкой врагам.

– Одной юридической формулой страну не удерживают, – сказал Каганович. – Назови курс.

– Курс тот же. За разговор не арестовывать. За ложь в деле отвечать. За поддельный приказ отвечать. За оружие без разрешения отвечать. За убийство отвечать.

– Это перечень, а не курс.

– Пока перечень безопаснее лозунга.

– Лозунг всё равно появится, – сказал Каганович. – Если не дашь его ты, дадут внизу.

– Тогда узнаем фамилию автора.

– Подготовь проект. Одну страницу. Без слов «усилить», «углубить» и «беспощадно», если после них не указано действие. Завтра обсудим.

Каганович забрал газету, но Орлов попросил оставить экземпляр. На полях рядом с добавленной строкой Поскрёбышев записал фамилии редактора, секретаря и человека, который принял звонок.

После полудня врач дважды измерил давление и потребовал отменить вечерние доклады. Поскрёбышев напомнил, что по утренним освобождениям ждут решения.

– За три часа человека можно снова посадить, – сказал Орлов.

– А за ещё одну ночь без сна можно потерять того, чьей подписи они ждут, – ответил врач.

Молотов проводил его и вернулся. Сел напротив.

– За десять дней ты изменил порядок по одному делу, поссорил Ягоду с прокуратурой, Кагановича – с его собственным аппаратом, Чудова – со Ждановым, а Ворошилова – с особым отделом. Теперь каждый из них считает, что второй должен исчезнуть первым.

– Они и раньше так считали.

– Раньше они знали, кого выберешь ты.

– Теперь придётся приносить доказательства.

– Или доказательства твоей болезни.

Орлов не ответил. Врач уже рассказал Молотову о провалах памяти. Скрывать это второй раз было бессмысленно.

– Сегодня утром я не сразу вспомнил фамилию Фёдорова, – сказал он. – Поскрёбышев подсказал.

– Ты видел её первый раз ночью.

– Настоящий Сталин запомнил бы.

– Настоящий Сталин тоже забывает. Только никто не знает, что именно.

Молотов произнёс это без улыбки.

– Я могу закрыть кабинет на три часа, – продолжил он. – Но если ты не выйдешь вечером, Каганович решит, что добился своего. Ягода пришлёт доклад через меня. Ворошилов оставит неприятный вопрос до завтра. К утру у тебя будет меньше здоровья и больше чужих решений.

– Что предлагаешь?

– Спать два часа. Потом принять только тех, кто принесёт бумагу с подписью.

– А ты?

– Я принесу две.

Орлов лёг в 13:16. Поскрёбышев закрыл дверь и поставил на столик часы. В комнате оставили телефон без звонка: дежурный должен был соединять только по слову Молотова.

Проснулся Орлов сам. Часы показывали 15:03. Первые несколько секунд он не понял, в какой комнате находится. На стуле висел сталинский китель, под ним стояли сапоги. На подоконнике лежала пачка «Герцеговины Флор», хотя он не курил ни в прошлой жизни, ни здесь.

Он назвал вслух дату.

– Одиннадцатое декабря тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

За дверью Поскрёбышев сразу ответил:

– Пятнадцать часов четыре минуты.

– Кто приходил?

– Молотов дважды. Ворошилов один раз. Из Наркомата обороны доставили стенограмму. Особый отдел прислал свой экземпляр отдельно.

– Разница есть?

– Поэтому Ворошилов и вернулся.

На столе лежали две папки одинакового серого цвета. У одной в углу стоял штамп Наркомата обороны, у другой – номер секретно-политического отдела НКВД. Название совпадало: «О состоянии боевой подготовки РККА и задачах на 1935 год».

Ворошилов вошёл вместе с начальником секретариата Военного совета. Ягода прибыл через пять минут и привёл начальника Особого отдела Гая. Военного прокурора вызвал Молотов; Вышинский пришёл вместе с ним.

– Сначала первая разница, – сказал Орлов.

Начальник секретариата раскрыл стенограмму. В утреннем выступлении командира механизированного корпуса было сказано: «В частях боятся докладывать об авариях, потому что поломку машины связывают с вредительством раньше осмотра».

В экземпляре особого отдела фраза выглядела иначе: «В частях распространяются разговоры о мнимом вредительстве и недоверии к политической оценке аварий».

– Это сокращённая сводка, – объяснил Гай. – Мы фиксируем политическое содержание.

– Содержание стало обратным, – сказал Ворошилов. – Командир жаловался, что каждую поломку называют вредительством. У тебя он жалуется, что вредительству не верят.

– Он сказал и другое.

– Где?

Гай показал страницу. Командир действительно упомянул, что отдельные техники отвергают возможность диверсии. Но это было через двадцать минут, в ответ на вопрос из зала.

– Значит, соединены две реплики, – сказал Вышинский.

– Для краткости.

– Чья фамилия стоит под краткостью?

Под сводкой расписался помощник Гая. Гай поставил визу, не сверяя с полной стенограммой. Ягода потребовал не превращать рабочую обработку выступлений в уголовный протокол.

– Тогда зачем второй экземпляр направили товарищу Сталину? – спросил Молотов.

– Для политической информации.

– В нём уже выделены фамилии, – сказал Ворошилов.

На полях красным карандашом стояли семь отметок. Среди них Корк, Уборевич, Эйдеман, Примаков и Тухачевский. Часть ещё не выступала. Напротив фамилии Тухачевского было написано: «германские связи, группа технического курса, проверить окружение».

Орлов попросил основание. Гай вынул из второй папки отдельную справку. Её начали готовить 29 ноября, до убийства Кирова. После 1 декабря добавили сведения о старых оппозиционных контактах военных и выписки из ленинградских дел.

– Почему фамилия Тухачевского появилась в связи с Кировым? – спросил Ворошилов.

– Она появилась не в связи с Кировым. Разработка существовала отдельно.

– Кто разрешил добавить ленинградские выписки?

– Они показывают общий метод связи бывших оппозиционеров с военной средой.

– Какой именно?

Гай перелистал справку. В одном случае бывший работник штаба встречался с Румянцевым в 1928 году. В другом преподаватель академии служил под началом Тухачевского и подписал письмо против исключения товарища. Третья запись касалась советско-германских военных контактов до их прекращения. Тухачевский участвовал в официальных поездках и переговорах; нелегальной передачи сведений документ не содержал.

– Где группа? – спросил Орлов.

– Это рабочее название круга связей.

– Кто из них знает, что входит в круг?

– Пока никто.

– Тогда это ваш круг, не их.

Гай закрыл справку.

– Особый отдел обязан видеть связи раньше, чем они оформятся в заговор.

– Видеть обязан. Оформлять раньше времени не обязан, – сказал Вышинский.

Ягода напомнил, что после решения по Кирову проверки конкретных связей не запрещены. Каждая фамилия в справке имела отдельное основание: служба, встреча, письмо, зарубежная поездка.

– Вот чему они научились за ночь, – сказал Молотов.

– Чему? – спросил Ягода.

– Не писать один список без оснований. Теперь у каждого есть основание, которое само по себе ничего не доказывает.

Ворошилов взял справку и начал читать с конца. Последние два листа появились утром 11 декабря. Там предлагалось не задерживать отмеченных командиров, а использовать назначения, учения и вызовы в Москву для уточнения их связей. Формально новый порядок не нарушался. Под каждым будущим перемещением предполагалась подпись Наркомата обороны.

– Моей рукой хотите вести разработку? – спросил Ворошилов.

– Мы просим учитывать оперативные сведения при назначениях.

– Ты просишь меня отправить людей туда, где тебе удобнее за ними смотреть.

– Если человек надёжен, место службы ничего не изменит.

– Для армии изменит.

Орлов потребовал список предполагаемых перемещений. Гай ответил, что окончательного перечня нет. Начальник секретариата Военного совета достал из своей папки копию. Её нашли среди материалов, переданных кадровому управлению утром.

В перечне было двенадцать фамилий. Четверых предлагали вызвать в Москву на курсы, троих перевести в другие округа, двоих снять с доступа к планам мобилизации. Тухачевского не перемещали. Напротив него стояло: «доклад использовать для выявления сторонников технической линии».

– Какой линии? – спросил Орлов.

Ворошилов ответил:

– Он требует больше механизированных соединений, самостоятельное управление боевой подготовкой и пересмотр снабжения. Половина совета считает, что он рвёт армию вперёд без дорог и ремонтных баз. Другая половина ходит за ним записывать каждое слово.

– А ты?

– Я считаю деньги.

– Поэтому его доклад надо использовать как приманку? – спросил Молотов.

Гай поправил:

– Не как приманку. Как возможность установить неформальную группу влияния.

– Людей, согласных с докладчиком на Военном совете, – сказал Ворошилов.

– Согласие по военному вопросу не является преступлением.

– Тогда убери слово «группа».

Ягода вмешался до ответа Гая:

– Убирать не будем. Отметим, что политическая организация не установлена.

Орлов посмотрел на него.

– В деле Кирова вы уже так делали. Сначала писали слово, потом искали, кем его заполнить.

– Поэтому здесь сразу указано, что организация не установлена.

– А заголовок прочитают раньше примечания.

Он велел разделить материалы. Официальные поездки в Германию – в справку о международном военном сотрудничестве. Служебные споры – в материалы Военного совета. Реальные нарушения режима секретности – военному прокурору. Встречи с бывшими оппозиционерами – проверять по датам и содержанию, без общего названия.

– Разработку Тухачевского прекратить? – спросил Гай.

– Нет.

Ворошилов поднял голову. Ягода откинулся на спинку стула.

– Продолжать? – уточнил Гай.

– Проверить, кто поставил его фамилию, какие материалы видел и кому передал. Самого Тухачевского пока не трогать. Его доклад не использовать для составления списка сторонников.

– Если у нас есть подозрение?

– Назови действие.

– Возможные неофициальные контакты с германскими военными после прекращения сотрудничества.

– Есть встреча?

– Проверяем.

– Есть письмо?

– Нет.

– Передача сведений?

– Не установлена.

– Тогда проверяй маршрут документов и людей, которые сообщили о контакте. Вызов, обыск и перевод – только после конкретного факта.

Ягода спросил:

– А если факт появится после того, как он подготовит выступление против руководства армии?

– Выступление против решения Ворошилова не равно выступлению против государства.

– В армии это иногда одно и то же, – сказал Ворошилов.

– Вот это и придётся разделить тебе.

Ворошилов положил перед Орловым программу следующего дня. Тухачевский должен был выступить после Шапошникова. Тема не была указана. В приложенных тезисах говорилось о механизации, связи, управлении крупными соединениями и подготовке к войне, в которой первый удар нарушит обычный порядок мобилизации.

Орлов прочитал последнюю страницу. Тухачевский требовал оценивать командиров на учениях, а не по анкетам, но одновременно предлагал снять нескольких начальников, не справлявшихся с новой техникой. Среди них был один из двух командиров, которых ночью оставили в должности после проверки списка.

– Он знает о нашем решении? – спросил Орлов.

– О списке нет, – ответил Ворошилов. – Снять этого человека предложил ещё в ноябре. За провал учений.

– Основания есть?

– Два разбитых тягача, потерянная связь полка и ложный доклад о выполнении задачи.

– Почему не снял?

– Командующий округом защищает. Говорит, на следующих учениях исправится.

– Особый отдел что пишет?

– Что его брат был троцкистом.

Орлов положил рядом две бумаги. По одной командира нельзя было трогать за брата. По другой его следовало снять за разбитые машины и ложный доклад. Сохранить человека только потому, что в будущем его могли обвинить незаконно, означало оставить плохого командира перед войной.

– Служебную проверку закончить, – сказал он. – Если факты подтвердятся, Ворошилов решит по должности. Особый отдел своё родство к решению не прикладывает.

– А Тухачевский? – спросил Молотов.

– Пусть выступает.

– После выступления он соберёт вокруг себя половину недовольных, – сказал Ягода.

– Если доклад сильный, вокруг него соберутся согласные. Если слабый – противники. Военный совет для этого и созван.

– Ты готов отличить согласного от участника группы? – спросил Ягода.

– А ты готов доказать группу без списка согласных?

Ягода попросил оставить справку в НКВД. Орлов отказал. Оригинал опечатали и передали военному прокурору. НКВД получал копию своих материалов, Наркомат обороны – копию стенограммы и перечень служебных эпизодов. Красные пометы Гая не переносили ни в один из новых экземпляров; старый лист сохраняли целиком.

Гай расписался последним. Перед уходом спросил, должен ли он завтра присутствовать при выступлении Тухачевского.

– Как член Военного совета – присутствуйте, – сказал Орлов. – Как следователь – нет.

– Я начальник Особого отдела и там, и там.

– Значит, следите, какой рукой делаете пометы.

После него остались Ягода, Ворошилов и Молотов. За окнами уже включили кремлёвские фонари. Поскрёбышев принёс чай, Орлову налил слабый и поставил рядом таблетку врача.

Ворошилов спросил:

– Ты хочешь сохранить Тухачевского?

– Я хочу услышать его доклад.

– Это не одно и то же.

– Пока не одно.

– Он умный, – сказал Ворошилов. – И знает, что умный. Считает половину армии старьём, вторую половину – материалом для своих опытов. Если дать ему всё, что просит, он оставит страну без сапог, но с планом на тысячу самолётов.

– А если не дать ничего?

– Будет писать, что я не понимаю будущей войны.

Орлов знал, что в этом Тухачевский окажется одновременно прав и неправ. Армии понадобятся механизированные корпуса, связь, самолёты и командиры, умеющие действовать без ежедневной подсказки сверху. Но огромные соединения будут ломаться на дорогах, техника – оставаться без ремонта, а правильные слова о новой войне не заменят горючего, штабной работы и обученного младшего состава.

Этого знания хватало, чтобы не верить ни доносу, ни докладу заранее.

– Завтра после выступления приведи его сюда, – сказал Орлов. – Вместе с расчётами. Без свиты.

– А меня оставишь?

– Сначала оставлю.

Ворошилов застегнул папку.

– Если он начнёт доказывать, что войну выиграют специалисты, а не преданные люди, ты ему поверишь?

– Войну выиграют подготовленные части.

– Которыми командуют люди.

– Поэтому преданность не заменит способности командовать.

Ягода поставил чашку на блюдце.

– А если способный командир не предан тебе?

– Непреданность мне ещё не измена стране.

– Для Сталина это новая мысль, – сказал Молотов.

– Для армии старая необходимость.

Ягода поднялся.

– Тогда запишем прямо. Если Тухачевский готовит переворот, его нельзя трогать, пока он хорошо командует?

– Если готовит переворот – докажете подготовку переворота.

– А если доказательство появится поздно?

– Тогда отвечу я.

– Перед кем?

Орлов посмотрел на три подписи под описью справки.

– Перед теми, кого отправим на войну.

Ягода ушёл первым. Ворошилов задержался у двери, хотел что-то сказать, но передумал. Молотов остался.

– Ты сейчас дал им новую границу, – сказал он. – Они начнут проверять, сколько людей можно провести под словом «подготовка».

– Пусть приносят действия.

– Принесут. Настоящие и чужие вперемешку.

– Будем разделять.

– До войны семь лет, если ты не ошибся. Сколько фамилий успеешь разделить сам?

Орлов не ответил. На столе лежали утренний рапорт Фёдорова, постановление Каменева, газета с добавленной строкой и военная справка, начатая до Кирова. Четыре разных человека нашли четыре разных способа исполнить решение так, чтобы сохранить прежний результат.

Он выиграл дело Кирова. Не дал одному убийству стать разрешением на массовую расправу. Несколько десятков людей остались на свободе, несколько сотен пока не попали в новые списки. Агранов потерял дело, Ягода – единственный канал, Каганович – право выдавать догадку аппарата за уже принятую линию.

Но ни один из них не признал поражения. Они переписали порядок работы и оставили цель при себе.

Поскрёбышев вошёл с последним пакетом. Его доставил офицер Наркомата обороны после окончания вечернего заседания. На пакете не было номера НКВД. Ворошилов тоже его не регистрировал. В левом углу стояла личная отметка Тухачевского: «Вручить т. Сталину до моего выступления».

Внутри находились двенадцать страниц расчётов и короткое письмо.

Тухачевский сообщал, что из программы его доклада исчез раздел о возможном срыве развёртывания армии в первые недели войны. Секретариат объяснил сокращение нехваткой времени. В копии, полученной им обратно, вместо этого раздела появился новый абзац о политической надёжности командного состава. Он этого абзаца не писал.

К письму была приложена страница с чужой вставкой. Внизу стоял номер той же серии, которой особый отдел отметил справку о «группе технического курса».

– Он знает, что его проверяют? – спросил Молотов.

– Знает, что его текст уже исправляют.

– Значит, завтра придёт не только с докладом.

Орлов положил письмо поверх справки Гая.

– Завтра он придёт узнать, кто первым решил сделать из него врага.

– А ты что ему ответишь?

– Правду. Если он готовит заговор, я его уничтожу. Если заговор сочиняют из его фамилии, уничтожу тех, кто его пишет.

Молотов посмотрел на закрытую дверь, за которой дежурили люди Ягоды.

– Обоих сразу не получится.

– Значит, первым ошибётся тот, кто считает меня уже выбранной стороной.

Поскрёбышев зарегистрировал пакет в 22:43. В графе «дело» сначала написал «РККА», потом спросил:

– К материалам Кирова не подшивать?

– Нет.

– Как назвать новую папку?

Орлов ещё раз прочитал чужой абзац о политической надёжности. В нём не было ни одного обвинения. Только предложение заранее отделить командиров, способных повести за собой остальных.

– «Армия», – сказал он. – Без фамилии Тухачевского на обложке.

Поскрёбышев написал название и поставил дату.

Первый срок Орлова закончился делом об одном выстреле.

Второй начинался с вопроса, кого власть боится сильнее: предателя или человека, которому однажды могут поверить солдаты.