Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

– Возможно, был подменён.

– Кем?

– Не указано.

Орлов закрыл журнал.

Тишины не было. В коридоре кто-то передвинул стул, за стеной щёлкнула дверь, внизу заговорили сразу несколько человек. Но у стола никто не произнёс ни слова.

– У нас есть убийца, – сказал Орлов. – Есть пустой пост за 5 минут до выстрела. Есть кабинет, изъятый Дроздовым. Есть оружие, увезённое Дроздовым. Есть Борисов, которого увезли и убили. Есть «центр», который появился раньше вопроса. Я хочу видеть Дроздова.

Медведь сказал:

– Его уже вызвали.

– Когда?

– 10 минут назад.

– Он в здании?

– Да.

– Почему не здесь?

Медведь повернулся к сотруднику у двери.

Тот вышел. Вернулся быстро.

– Товарищ Медведь… Дроздов у товарища Агранова был. Потом пошёл в комендатуру.

Орлов посмотрел на Агранова.

– У вас?

– Он приносил справку.

– Какую?

– По охране коридора.

– Где справка?

Агранов открыл папку. Достал лист.

Орлов взял его сам.

Справка была короткая. Пост Борисова снят по служебному вызову. Причина вызова – «уточнение пропуска». Внизу подпись: Дроздов. Время составления – 07:50.

– Справка составлена сегодня утром, – сказал Орлов.

– Да.

– После того как стало известно, что тормоза у машины Борисова перерезаны.

– После осмотра машины.

– И после моего приказа взять водителя под охрану.

Агранов молчал.

– Дроздов объяснил пустой пост только тогда, когда Борисов уже не мог объяснить сам.

– Он оформил то, что было в журнале.

– В журнале нет причины вызова. Причина появилась у Дроздова.

Молотов записал. На этот раз не 2 слова – целую строку.

– Где Карпов? – спросил Орлов.

Лебедев ответил:

– Сейчас приведут.

– Где Дроздов?

Медведь сказал:

– Проверяют.

– Не проверяют. Ищут.

Медведь не ответил.

В дверь ввели Карпова.

Дежурный по постам оказался молодым, лет 25, с красными ушами и перетянутым ремнём. Он снял фуражку и держал её перед собой.

– Кто вызвал Борисова с поста? – спросил Орлов.

– Телефон был, товарищ Сталин.

– От кого?

– Из управления.

– Фамилия.

Карпов посмотрел на Медведя. Медведь не помог.

– Сказали: заместитель начальника. Голос не назвал фамилию.

– Вы знали голос?

– Похож был на товарища Дроздова.

– Похож или Дроздов?

Карпов сжал фуражку.

– Я раньше с ним по телефону говорил. Думаю, он.

– В журнал почему не внесли?

– Вносил.

Орлов открыл журнал постов, подвинул к нему.

– Покажите.

Карпов ткнул пальцем в строку 16:25. Чернила были чёрные. Слова «вызван к телефону» стояли ровно. После них, между строк, карандашом было дописано: «по служебному вопросу».

– Это вы писали?

– Нет.

– Кто?

– Не знаю.

Агранов сказал:

– При таком движении бумаг кто-то мог уточнить запись.

– Уточнить можно подписью. Без подписи это не уточнение.

Орлов закрыл журнал.

Поскрёбышев подошёл к Орлову и тихо сказал:

– Товарищ Сталин. Из комендатуры принесли журнал выводов Николаева.

– Давайте.

Поскрёбышев положил журнал перед ним. Руки у секретаря были ровные. Голос тоже.

Орлов открыл последнюю заполненную страницу.

Николаев. Камера при комендатуре. Запись 07:32.

Он прочитал строку до конца.

«Выведен для дополнительного допроса. Распоряжение – Агранов».

Орлов поднял глаза.

Агранов стоял у стола. Папка закрыта. Лицо прежнее.

– Где Николаев? – спросил Орлов.

Агранов ответил сразу:

– В комнате допроса.

– Кто разрешил?

– Следствие.

Орлов закрыл журнал.

– Я спросил: кто разрешил?

Агранов выдержал паузу.

– Я.

Орлов встал.

– Ведите.

Поскрёбышев открыл дверь первым.

В коридоре уже стоял Карпов, дежурный по постам. За ним двое сотрудников держали под руки человека в форме управления. Дроздов был без папки.

Орлов прошёл мимо них.

– Оба останутся здесь.

– Слушаюсь, – сказал Медведь.

У лестницы Агранов догнал его на полшага.

– Товарищ Сталин, Николаев сейчас в состоянии, при котором прямой разговор может быть бесполезен.

Орлов не остановился.

– Оттого и суетились? – бросил Орлов.

Агранов шёл рядом.

– Я торопился сохранить показания.

– Ты торопился состряпать удобную версию.

У двери комнаты допроса стояли 2 охранника. Один открыл сразу.

Внутри за столом сидел Николаев. Маленький, серый, с опухшими веками. Перед ним лежал лист. На листе было 4 строки машинописи и пустое место для подписи.

Орлов остановился на пороге, вглядываясь в убийцу Кирова.

Николаев поднял голову и сказал:

– Я это уже подписывал.

Глава 5. Николаев

Комната была меньше, чем показалась с порога. Стол придвинули к окну, чтобы дневной свет падал на бумагу, а не в лицо допрашиваемому. На подоконнике стояла чернильница, рядом лежали 2 пера и промокательная бумага. Николаев сидел без ремня и галстука. Ворот рубахи расстегнули. На левой скуле темнел кровоподтёк, на нижней губе запеклась кровь. Руки лежали на столе ладонями вниз. Правый указательный палец был в чернилах.

За его спиной стоял сотрудник в кожаной куртке. Второй сидел у стены с блокнотом на колене. На краю стола лежали 4 строки машинописи: «Я, Николаев Леонид Васильевич, признаю, что действовал по заданию группы бывших зиновьевцев…» Дальше шли слова о подготовке убийства и «центре недовольных». Под текстом оставили место для подписи и дату – 2 декабря 1934 года. Время не указали.

– Я это уже подписывал, – повторил Николаев.

Орлов вошёл. Поскрёбышев закрыл дверь. Агранов остался справа, у шкафа, Молотов – у окна. Медведь хотел войти следом, но Орлов остановил его движением руки.

– Вы останетесь в коридоре. Дроздова не отпускать. Карпова тоже.

Медведь кивнул и вышел. Сотрудник у стены поднялся, прижав блокнот к животу.

У стены сидел Баранов, уполномоченный секретно-политического отдела. Текст ему дал следователь Розанов; машинистка отпечатала 2 экземпляра. Первый лежал на столе, второй Баранов назвал «в работе у следственной группы». Орлов взял лист за верхний край. Бумага была ещё влажной, буква «о» в слове «зиновьевцев» отпечаталась жирнее остальных. Под листом осталась копирка. Один экземпляр собирались подшить, второй уже вынесли из комнаты.

– Вернуть второй экземпляр. Сейчас.

Орлов положил ладонь на копирку. Если второй экземпляр уже вышел из комнаты, через час он мог оказаться в шифровке, вечером – в Москве, утром – в справке Политбюро. Подпись Николаева для этого была желательна, но не обязательна. Достаточно написать: «в ходе допроса подтвердил». Он видел такие формулы в архивах. За ними всегда исчезало время, вопрос и человек, который первым произнёс нужное слово.

Агранов не двинулся.

– Товарищ Сталин, документы следствия находятся в работе у назначенных сотрудников.

– Поэтому они и должны быть на месте. Поскрёбышев, запишите время: 08:47. Второй экземпляр листа находится вне комнаты допроса. Кто вынес – установить.

Поскрёбышев открыл блокнот. Агранов повернул голову к Баранову.

– Принесите.

Баранов вышел быстро. Сотрудник за спиной Николаева остался. Орлов посмотрел на него.

– Вы участвовали в допросе?

– Охрана, товарищ Сталин.

– Тогда ждите за дверью.

Когда дверь закрылась, Николаев поднял голову. Глаза у него были воспалённые, но не сонные. Он следил за бумагой, за руками Агранова, за Молотовым. Сталина он старался не разглядывать. Страх не мешал ему считать людей в комнате. Это был не человек, который потерял связь с происходящим. Он понимал, кто перед ним, и ждал, какую роль ему предложат.

На запястьях остались полосы, на костяшках – ссадины. Кровоподтёк на скуле наливался снизу, значит, удар был недавний. Орлов спросил, осматривал ли Николаева врач после ночного допроса. Агранов ответил: медицинская помощь не требовалась. Николаев усмехнулся и показал разбитую губу. В журнале выводов отметки о враче не было. Орлов велел вызвать врача из охраны поезда и до осмотра не давать Николаеву никаких бумаг на подпись. Агранов возражать не стал, но записал распоряжение отдельно.

Орлов сел напротив. Стул оказался низким; колени упёрлись в нижнюю доску стола. Он не стал пересаживаться. Молотов достал блокнот. Агранов открыл свою папку.

– Папку закройте, Яков Саулович.

Агранов не изменился в лице.

– Мне понадобятся материалы для уточнения ответов.

– Сначала ответы. Потом материалы.

Папка закрылась.

Орлов повернул машинописный лист к Николаеву.

– Что именно вы уже подписывали?

Николаев ответил: «Про группу». Какую именно, говорить не хотел и кивал на машинописный текст. После нескольких вопросов отделил собственное действие от чужого знания: убийство готовил он, но «они знали». Кто – не назвал. Агранов напомнил о 2 ночных признаниях и бывших зиновьевцах. Орлов остановил его: ещё один ответ вместо Николаева – и Агранов пересядет на его стул.

– Кто знал?

– Все знали, как со мной поступили.

Николаев заговорил быстрее. Его исключали, потом восстановили с взысканием. Работы не давали. Обращения возвращали вниз, к тем же людям, на которых он жаловался. В райкоме держали в коридоре, в обкоме не принимали. Он называл должности, кабинеты, даты, но ни разу не назвал человека, который помогал готовить убийство. Каждая фамилия оказывалась фамилией чиновника, не ответившего на заявление.

Орлов слушал и не перебивал. На 3-й минуте Николаев перестал смотреть на Агранова. На 5-й начал говорить громче. Он перечислял комиссии, взыскания и непринятые заявления. От Кирова ждал одного: вернуть работу, уважение и место в партии. Отказ он счёл намеренным унижением.

– Вы стреляли из-за работы? – спросил Орлов.

Николаев дёрнул плечом.

– Не из-за работы.

– Из-за партии?

– Партия от меня отвернулась.

– Вы состояли в партии, когда стреляли?

Николаев не ответил сразу.

– Восстановили.

– Значит, не отвернулась.

– На бумаге восстановили. А жить как? Я ходил. Я писал. Они смеялись.

– Кто смеялся?

– В обкоме. В райкоме. Везде.

– Фамилия.

Николаев назвал 2 фамилии работников аппарата. Молотов записал. Агранов держал руки на закрытой папке. Оба названных человека уже были в справке по задержанным, которую принёс Дроздов. Орлов видел их утром. Совпадение ничего не доказывало: Николаев мог знать их сам, а следствие – взять из его жалоб. Но порядок появления фамилий снова исчезал.

Дверь открылась. Баранов вернулся со вторым экземпляром. Бумага была сложена пополам.

– Кто вынес? – спросил Орлов.

– Розанов.

– Куда?

– К товарищу Агранову на просмотр.

Агранов посмотрел на часы.

– Лист находился у Розанова. Ко мне он не поступал.

– Значит, Розанов нёс его вам без вашего распоряжения.

– Следователь обязан докладывать существенные признания.

– Подписи нет.

– Признание было ранее.

Орлов взял второй экземпляр. На обороте карандашом стояли 3 фамилии: Котолынов, Румянцев, Соколов. Рядом – короткая помета: «уточнить связи, вывести на центр». Почерк был не Николаева. Внизу другой рукой добавили: «после подписи – Москва».

Он передал лист Молотову. Тот прочитал, поставил на обороте время – 09:02 – и расписался рядом со сгибом. Теперь второй экземпляр нельзя было незаметно заменить другим. Молотов положил его перед собой. Агранов не попросил вернуть.

– Кто написал на обороте? – спросил Орлов.

Баранов стоял у двери.

– Не знаю, товарищ Сталин.

– Вы держали лист?

– Только из машинки.

– Тогда почему он сложен?

Баранов посмотрел на сгиб.

– Розанов сложил.

– Розанова сюда. Машинистку отдельно. Не разговаривать между собой.

Поскрёбышев вышел исполнить. Орлов заметил, как Агранов сдвинул папку на несколько сантиметров ближе к себе. Ни слова, ни протеста. Только папка теперь лежала под его правой рукой.

О револьвере Николаев говорил охотнее. Оружие было его, хранилось с 1918 года, носить его он привык. Партийный билет почему-то считал достаточным объяснением. Агранов без разрешения открыл папку и прочитал справку: 15 октября Николаева задержали возле дома Кирова с револьвером и документами, после проверки отпустили, оружие вернули. Подробности этой истории в известных Орлову источниках расходились; здесь же справка подавала всё как установленный порядок.

– Кто подписал освобождение?

Агранов нашёл нижнюю строку.

– Заместитель начальника управления. Дроздов.

Имя прозвучало в комнате уже не впервые. Дроздов оформил изъятие кабинета, увёз оружие, дал справку по пустому посту, участвовал в перевозке Борисова и раньше отпустил Николаева с револьвером после задержания возле дома Кирова. Для виновного человека связей было слишком много. Для удобного крайнего – тоже. Орлов не стал складывать из этого заговор. Пока у него были бумаги, составленные одним должностным лицом, и ни одного ответа, который не требовал проверки.

– Дроздова в эту комнату не вводить, – сказал он Поскрёбышеву, когда тот вернулся. – До отдельного распоряжения. Из управления не звонить. Его объяснение принять письменно, 2 экземпляра, при Медведе и Молотове.

– Слушаюсь.

Агранов поднял глаза.

– Изоляция заместителя начальника управления во время чрезвычайного следствия может остановить работу.

– Работа уже остановилась. Вы 16 часов оформляете действия одного человека.

– Дроздов обеспечивал первичные мероприятия.

– Поэтому пусть перечислит их сам. По времени. Без вашей папки.

Агранов помолчал. Потом сказал:

– Разумно.

Агранов сказал «разумно», а не «слушаюсь». Орлов оставил это без ответа. Если прижать его сейчас, он сошлётся на Ягоду и московское поручение. Нужно было установить, кто первым дал Николаеву фамилии.

Поскрёбышев привёл Розанова. Следователь признал свою карандашную помету и назвал её планом уточнения. Из 3 фамилий Николаев, по его словам, точно называл Котолынова; Румянцева – «возможно»; Соколов пришёл из прежней разработки. На листе источники не разделили. Розанов возразил, что убийство секретаря ЦК нельзя вести без проверки политических связей, и добавил: «Так протоколы не ведут».

Орлов велел записать возражение. Розанов сразу отступил: возражений нет, порядок лишь уточнялся. Он подписал требование указывать рядом с каждой фамилией источник: слова Николаева, вопрос следователя или прежнее дело. Перо пришлось обмакнуть дважды; первый росчерк не вышел. Агранов следил за подписью. Теперь ночные записи придётся разложить по авторам и времени.

Орлов вернулся к Николаеву. Тот сидел тише. Пока спорили следователи, он несколько раз посмотрел на лист с фамилиями. На Котолынове взгляд задерживался дольше. Это могло означать знакомство, страх или просто то, что фамилия стояла первой. Делать вывод по взгляду было нельзя.

– Котолынова знаете?

Николаев знал его по партии, но не помнил, когда видел в последний раз. О разговоре перед убийством сначала сказал: «Все говорили». Потом вспомнил квартиру Котолынова, слова о том, что Киров «за всё отвечает», и короткое согласие хозяина. Адреса не назвал. Свидетелей, по первому ответу, не было.

Агранов раскрыл папку и напомнил о Румянцеве. Николаев сразу согласился: Румянцев был. Молотов перестал писать. До подсказки в комнате не было никого; после подсказки появился третий участник.

– Дальше без папки, – сказал Орлов.

Молотов поставил материалы Агранова под свой стул. Николаев начал рассказ заново. Румянцев то сидел в комнате, то ждал на улице, то приходил в другой день. Котолынов говорил «нужно действовать», но Николаев не мог вспомнить, относились ли слова к Кирову. Он требовал прежний протокол, затем отказывался его читать. Политическая группа рассыпалась на жалобы, старые знакомства и ответы, которые менялись после каждой подсказки.

Орлов видел перед собой убийцу. Николаев купил револьвер не вчера, носил его, следил за Кировым, пришёл в Смольный и выстрелил в затылок человеку, который шёл один по коридору. Унижение не снимало вины. Беспорядочный допрос тоже не делал Николаева невиновным. Вопрос был в другом: кто получил готового убийцу и за ночь приделал к нему организацию.

– О жене говорить будем? – спросил Орлов.

Николаев замер.

Агранов впервые подался вперёд.

– Эта линия проверена. Политического значения не имеет.

– Я не спрашивал о значении.

Орлов знал имя: Мильда Драуле, сотрудница обкома, жена Николаева. Позднее вокруг неё появятся слухи о связи с Кировым, но доказательств не будет. В 1934 году ревность могла быть мотивом, а могла стать удобной грязью, которой закроют неудобные вопросы. Здесь нельзя было говорить как историк из будущего. Он должен был узнать, что уже лежит в деле.

– Вы считали, что Киров встречается с вашей женой? – спросил Орлов.

Николаев резко поднялся. Стул ударился о стену. Охранник за дверью толкнул ручку, но Поскрёбышев удержал дверь и сказал что-то тихо. Николаев стоял, опираясь ладонями на стол. Кровь снова пошла из губы.

– Не смейте.

Это было сказано Сталину. Молотов медленно закрыл блокнот. Агранов не пошевелился.

– Сядьте, – сказал Орлов.

Николаев тяжело дышал.

– Это ложь. Они всё переворачивают. Мильда работала. У неё дети. Я не позволю…

– Сядьте.

Николаев сел. Стул остался у стены; пришлось подтянуть его ногой. Руки дрожали сильнее, чем после вопросов о «центре».

– Кто спрашивал вас о жене?

Николаев сначала ответил: «Никто». Затем признал, что до подписи ему обещали вписать жену в дело как сообщницу. Следователя он не знал; Розанова и Баранова отверг, на фамилии Дроздова посмотрел к двери и снова сказал, что фамилии не знает. Собственный вопрос испортил ответ: любое согласие теперь можно было считать подсказанным.

Он велел записать только факт: со слов Николаева, ему угрожали версией о жене; сотрудник не установлен. Розанов потребовал отметить, что обвиняемый меняет показания. Орлов согласился.

– Пишите как было. Без вывода.

Розанов опустил голову к листу.

За окном ударили автомобильные дверцы. В коридоре быстро прошли несколько человек. Поскрёбышев приоткрыл дверь, выслушал Медведя и вернулся к столу.

Поскрёбышев сообщил: водитель машины Борисова пришёл в сознание. Охрана из поезда никого не пустила, хотя сотрудник управления предъявил распоряжение Дроздова. Агранов потребовал немедленного опроса. Орлов разрешил только при враче и Молотове.

– Борисов уже умер. Водитель подождёт 30 минут.

Орлов подошёл к двери, но не вышел. Если уйти сейчас, Николаев останется с теми же людьми и к его возвращению подпишет всё. Если остаться, водитель мог снова потерять сознание – или к нему найдётся другой вход. Приказ Сталина здесь исполняли быстро, но аппарат умел исполнять его так, чтобы результат всё равно оказался прежним.

– Вячеслав Михайлович, поедете в больницу. Возьмёте врача, Поскрёбышева и 2 сотрудников охраны из поезда. Не из управления. Запишите первое, что скажет водитель. До вопросов.

Молотов встал.

– А вы?

– Закончу здесь.

Молотов посмотрел на Николаева, затем на Агранова.

– Понял.

– Папку оставьте.

Он поставил папку Агранова на стол перед Орловым. Поскрёбышев передал блокнот секретарю из аппарата ЦК и вышел следом за Молотовым. Орлов не стал спрашивать фамилию при Агранове: человек, знающий сталинские бумаги и интонации, был опаснее местных следователей.

– Записывайте дословно. Вопросы тоже.

Секретарь сел на место Молотова. Ручку держал низко, почти у пера.

Допрос продолжился в 09:36. Орлов попросил Николаева рассказать последние сутки с момента выхода из дома. Не мотив – маршрут. Николаев назвал трамвай, улицу, вход в Смольный, лестницу, коридор. На времени путался. Сначала сказал, что пришёл после 16:00, потом – около 15:30. Пропуск показал у входа. Оружие лежало в портфеле, затем он переложил его в карман. Никто не обыскивал.

В Смольном Николаев не назвал ни одного знакомого. У входа сказал, что идёт в обком по заявлению. Портфель стоял у стены раскрытым; бумаги перевязали бечёвкой. Среди них лежали тетрадь в чёрной обложке и листы, сложенные вчетверо. Розанов возразил против выдачи вещей обвиняемому.

– Не ему. Мне.

Розанов принёс пачку. Сверху лежало заявление в Комиссию партийного контроля. Ни слова о Кирове. Николаев требовал пересмотреть взыскание, дать работу и наказать людей, препятствующих его обращениям. Дата – 30 ноября. Ниже – копия предыдущего заявления и список адресатов.

– Это не заявление Кирову, – сказал Орлов.

– Ему хотел сказать лично.

– Что?

– Всё.

– Поэтому взяли револьвер.

– Я его всегда носил.

– Поэтому переложили из портфеля в карман.

Николаев замолчал. На маршруте он отвечал точнее, чем на политике. Здесь не было «центра» и старых оппозиционеров. Был человек, который пришёл в здание с оружием, дождался, когда охранник уйдёт к телефону, увидел Кирова в коридоре и выстрелил сзади.

– Кто сказал, что пост уйдёт? – спросил Орлов.

Николаев не понял вопроса. Он ждал Кирова, видел Борисова в коридоре, а потом охранник исчез. Сколько прошло до выстрела – не знал: «Мало». Розанов сразу предложил фамилии Котолынова и Румянцева. Николаев отверг обе. Орлов ударил ладонью по столу; чернильница подпрыгнула, на протокол упала капля.

– Я запретил подсказки.

Агранов возразил: без предъявления фамилий обвиняемый может скрывать соучастников. Орлов разделил порядок: сначала свободный рассказ, затем отдельный протокол с предъявлением материалов. На просьбу показать рукописный ночной протокол следователи ответили, что записи нескольких сотрудников ещё «сводят». Единого подлинника не было. Остались листы, из которых утром собирали нужный текст.

Агранов написал на отдельной бумаге 3 фамилии и отправил Розанова за ночными записями. Николаев проводил записку глазами. Потом признался: ночью ему показывали списки и спрашивали, кого он знает. Котолынова и Румянцева он знал до допроса. Соколова видел «на собраниях», но не помнил имени, отчества, места работы и не мог описать.

– Кто первым произнёс фамилию Соколова?

– Следователь. Приходил потом.

Это были не Розанов и не Баранов. Николаев описал высокого человека в форме управления, говорившего тихим голосом.

– Что сказал?

Николаев опустил голову. Секретарь писал, не поднимая глаз. Перо шло ровно.

– Сказал, что всё известно. Что Котолынов уже признался. Что Румянцев тоже. Что если я буду ломаться, Мильду возьмут как сообщницу. Детей отдадут… – Николаев сглотнул. – Я спросил, что подписать.

– И вам дали 4 строки?

– Сначала другой лист.

– Где он?

– Унесли.

– Что было написано?

– Про группу. Про центр.

– Вы читали?

– Он читал вслух.

– Кто?

Николаев поднял голову. В коридоре хлопнула дверь. Агранов слегка повернулся к звуку, и в эту секунду Николаев посмотрел на его закрытую папку.

– Не знаю фамилию.

– Тогда не называйте. Опишите.

– В форме управления. Петлицы… тёмные. Шрам у виска.

Агранов сказал:

– У Дроздова шрама нет.

Николаев сразу повернулся к нему.

– Я не про Дроздова.

Орлов не двигался. Имя прозвучало не в вопросе. Его произнёс Агранов, хотя Николаев фамилии не называл.

Секретарь поднял перо.

– Записывать? – спросил он.

– Всё, – сказал Орлов.

Агранов медленно закрыл папку, хотя она и так была закрыта.

– Товарищ Сталин, Николаев слышал фамилию Дроздова сегодня. Вы сами произносили её при нём.

– Слышал. Поэтому это ничего не доказывает.

– Тогда к чему этот порядок?

– К тому, что теперь мы знаем: фамилии ему читали до подписи.

Николаев заёрзал на стуле.

– Я не говорил, что все. Котолынова я знал. Он говорил. Он был против Кирова.

– Какими словами?

– Говорил, что надо убрать.

– Когда?

– Осенью.

– Где?

– На квартире.

– Чьей?

Николаев замолчал. Взгляд снова упал на машинописный лист. Орлов перевернул его текстом вниз.

– Без листа, – сказал он. – Чья квартира?

– Его.

– Адрес?

– Не помню.

– Кто ещё был?

Николаев облизнул кровь на губе.

– Соколов.

Секретарь продолжал писать. Агранов не смотрел на Николаева. Он смотрел на Орлова.

– Как зовут Соколова? – спросил Орлов.

– Николай.

На обороте второго экземпляра рядом с фамилией стояла карандашная буква «Н.». Орлов прикрыл её ладонью.

– Отчество?

– Не помню.

– Где работает?

– В аппарате.

– В каком?

– В партийном.

– Вы его раньше называли?

– Ночью.

– До того, как увидели список?

Николаев открыл рот. Потом закрыл. В коридоре послышались шаги Розанова; он возвращался с ночными записями.

– Отвечайте.

Николаев посмотрел на дверь. Потом на Агранова. Потом на лист, лежавший текстом вниз.

– Нет, – сказал он. – Сначала мне его назвали.

Орлов убрал ладонь с карандашной буквы.

– Кто?

Николаев ответил сразу:

– Дроздов.