Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 19. Чужой доклад

Пустое место под подписью было шириной в ладонь.

Орлов положил рядом свою ручку. На четвёртой странице уже стояли визы двух отделов ЦК, Политуправления Красной армии и секретариата коллегии НКВД. Каждая означала, что документ видели. Ни одна не означала, что его утвердили.

– Откуда копия? – спросил он.

– Из Белорусского округа, – ответил Поскрёбышев. – Политуправление приложило её к объяснению. У них она значится как выписка из доклада в ЦК.

– Подлинник?

– Ищут.

– Кто передал выписку в округ?

– Курьер Политуправления РККА. В журнале стоит пакет без номера.

Орлов перелистал страницы. Доклад начинался с убийства Кирова. Затем в нём появлялся «единый контрреволюционный центр», хотя ни один из проверенных протоколов его не доказывал. Медведь назывался участником сознательного сокрытия террористической организации. На третьей странице была промышленность. На четвёртой – армия.

Каждая следующая часть расширяла предыдущую. Убийца превращался в группу, группа – в центр, центр – в людей, которые когда-либо спорили с партийной линией.

– Сколько экземпляров? – спросил Орлов.

Поскрёбышев поднял лист к лампе. На полях оставались слабые фиолетовые точки от копировальной бумаги.

– Печатали не меньше шести. Эта, вероятно, четвёртая или пятая.

– Почему?

– На букве «т» дважды пробита нижняя копия. На шестой такого следа уже почти не было бы.

– Установите машинку.

– Уже сравнивают.

Молотов вернулся через малую дверь. Он не ложился: ворот рубашки был расстёгнут, на манжете остался серый след от газетной краски.

– Ворошилов уехал?

– Да.

Орлов подал ему доклад.

Молотов прочитал первую страницу, затем сразу последнюю.

– Удобно. Всё уже решено, тебе оставили только место.

– Две визы партийных отделов.

– Чьи?

– Фамилий нет. Печати.

Молотов вернулся к середине.

– Здесь моя фраза.

– Какая?

– «Государство не может ожидать, пока противник выберет удобное время». Я говорил это на Политбюро о расследовании убийства.

– Теперь она относится к увольнению командиров.

– А вот Лазарь. «Бывшая принадлежность должна учитываться как действующий политический риск».

– Это его особое мнение по заводам.

– Слова Ворошилова тоже есть: «Армия обязана показать стране надёжность».

Орлов нашёл строку. Доклад был составлен не из одного ложного приказа. Он собирал настоящие реплики, убирал вопросы и ставил их в таком порядке, будто решение уже принято всеми.

– Созови тех, чьи слова здесь есть, – сказал он.

– Сейчас четыре утра.

– Поэтому до восьми никто не успеет подготовить одинаковый ответ.

Поскрёбышев записал фамилии: Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Ягода, Вышинский. Чудову и Жданову передать копию одновременно после начала совещания. Не раньше.

– Подлинник доклада найти до семи, – сказал Орлов. – Все копии – по месту. Не изымать без описи. Кто принесёт добровольно, остаётся на работе до решения.

– А кто спрятал?

– Сначала установить, что спрятал.

Поскрёбышев ушёл. Молотов сел напротив.

– Если откажешься от всего текста, они поймут, что прежней линии нет.

– Она и так не моя.

– Не в этом дело. До сих пор ты менял порядок под видом проверки. Здесь придётся сказать, что тебе приписали решение.

– Скажу.

– Тогда они начнут проверять не документы, а тебя.

– Уже проверяют.

Молотов не спорил. Он взял карандаш и отметил на полях собственную фразу.

– Если оставить доклад, он запустит чистку.

– Если порвать, появится новый без пустого места.

– Что сделаешь?

– Исправлю.

Орлов зачеркнул слово «очистить». Над ним написал: «проверить по конкретным действиям». В следующем абзаце заменил «единый центр установлен» на «версия о центре проверяется». Фразу о Медведе разделил на две: халатность и сокрытие служебных нарушений подтверждаются; участие в террористической организации не доказано.

Молотов смотрел, как красные строки меняют смысл страницы.

– Ты усиливаешь контроль.

– И убираю готовый приговор.

– На местах прочитают первое.

– Поэтому второй лист будет не о людях, а о порядке документа.

В 5:20 нашли машинку. Доклад печатали в организационно-инструкторском отделе ЦК на той же машине, что и расширительную телеграмму. Машинистка назвала автора: Шапиро диктовал первый вариант, затем листы унёс помощник заведующего отделом. Вернул через час с правками трёх почерков.

– Шапиро где? – спросил Орлов.

– В комнате прокуратуры. После допроса не уходил.

– Доклад печатали до его задержания?

– Начали в 14:10. Последнюю страницу – в 18:35.

– Он к тому времени был у Вышинского.

– Последнюю правку принёс другой человек.

Поскрёбышев положил на стол фотокопию черновика. В первом варианте армии не было. Последний абзац добавили синим карандашом. Вверху стояло: «распространить также на начсостав».

– Чей почерк?

– В отделе считают, что помощника Кагановича.

– Сам помощник что говорит?

– Едет сюда.

– Кагановичу сообщили?

– Только о совещании.

Орлов сравнил синие строки с запиской, которую видел на копиях заводских решений. Почерк был похож, но не совпадал в букве «д». Этого хватало для вопроса, не для обвинения.

– Три почерка установить отдельно. Никому не показывать весь черновик до совещания.

В 6:05 военная прокуратура сообщила: поезд с командиром полка остановили в Орше. Сотрудник особого отдела отказался выйти из вагона, сославшись на приказ доставить командира в окружное управление. Комендант станции не пустил поезд дальше до письменного решения.

– Кто сейчас у вагона? – спросил Орлов.

– Комендант, военный прокурор участка и начальник станции.

– Оружие?

– У сопровождающих табельное. Не применяли.

– Передать обоим сопровождающим: следуют в Москву вместе с командиром. Никого не высаживать. В купе поставить представителя прокуратуры.

– Сотрудник особого отдела требует связи с Ягодой.

– Дать. Запись разговора приложить.

Поскрёбышев продиктовал ответ. Орлов вернулся к докладу. Пока пустое место оставалось незаполненным, каждый исполнитель мог сказать, что ждал подписи. Поезд уже шёл.

К восьми часам в кабинете собрались все, кроме Орджоникидзе. Он прислал записку: находится на заводском совещании, прибудет после первой смены. Орлов велел поставить перед его местом пустой стул и копию доклада.

Каганович прочитал заголовок и спросил:

– Это чей проект?

– Поэтому собрались, – сказал Орлов.

Ягода сразу открыл последнюю страницу.

– Подписи нет.

– Но твой секретариат завизировал.

– Ознакомился. Не утвердил.

– И отправил копию в Политуправление армии.

– Мой секретариат не отправлял.

Ворошилов показал штамп на своей копии.

– Твоя виза была достаточна, чтобы мои люди решили: дело уже согласовано.

– Это проблема твоих людей.

– Сегодня уже твоя.

Каганович нашёл свою фразу.

– Я это говорил.

– О кадровой оценке, – сказал Молотов. – Не об арестах и не об армии.

– В докладе нет слова «арестовать».

– Есть «очистить».

– Это политическая формулировка.

– Которая в Западной области стала камерой, – сказал Вышинский.

Орлов положил перед каждым фотокопию первой страницы черновика. Последнюю, с армейской припиской, пока оставил у себя.

– Кто поручил подготовить доклад?

Каганович ответил первым:

– После убийства отдел обязан сводить решения.

– Решение покажи.

– Есть протоколы совещаний.

– В каком протоколе я сказал «очистить»?

– Это вывод.

– Чей?

Каганович посмотрел на печати отделов.

– Аппарата.

– У аппарата есть фамилии.

Ягода перелистал копию до упоминания Медведя.

– По этой части вывод правильный.

– Какой?

– Медведь сознательно скрыл террористическую разработку.

– Чем доказано сознательно?

– Он подписал освобождение Николаева и ложную справку об охране.

– Подпись об освобождении появилась 5 декабря. Справку он составил по словам дежурного. Это доказывает халатность и попытку прикрыть провал. Где связь с террористической организацией?

– Её устанавливает следствие.

– А доклад уже установил.

Ягода закрыл страницу ладонью.

– Если убрать политическую оценку, останется набор должностных нарушений.

– Пока он и есть.

– Убит член Политбюро.

– Поэтому должностное нарушение охраны имеет фамилию Кирова. Оно не становится заговором без второго факта.

Ворошилов прочитал армейский абзац и потребовал черновик. Орлов подал ему последнюю страницу.

– «Распространить также на начсостав», – прочитал Ворошилов. – Кто написал?

Каганович узнал почерк не сразу. Или сделал вид.

– Похоже на моего помощника.

– Он сам решил очистить армию?

– Он мог перенести моё указание собрать сведения.

– Сведения он перенёс в вагон, – сказал Ворошилов. – Командир полка едет в Москву под двумя сопровождающими.

Каганович посмотрел на Ягоду.

– Почему под твоими?

– Один сотрудник особого отдела. Второй военный.

– Кто дал помету «передать ОО»?

– Устанавливаем.

– Вы все устанавливаете после того, как человек уже в поезде.

Орлов позвал помощника Кагановича. Тот вошёл с серой папкой и сел у двери.

– Это ваша запись? – спросил Орлов.

Помощник прочитал строку.

– Моя.

– Кто велел добавить армию?

– Товарищ Каганович сказал, что бывших оппозиционеров нужно собрать на всех ответственных участках.

– Сказал написать «распространить»?

– Нет.

– Сказал включить командный состав?

– Он спросил, почему в справке нет армии.

Каганович повернулся к нему.

– Когда?

– Вчера после получения областных списков.

– Я спрашивал про состав сведений.

– Я так и понял.

– Тогда зачем доклад отправили до подписи?

– Я не отправлял.

Помощник вынул из папки маршрутный лист. Шесть экземпляров доклада разнесли по адресам. Первый – Поскрёбышеву. Второй – Молотову. Третий – Кагановичу. Четвёртый – в НКВД. Пятый – в Политуправление РККА. Шестой – в контрольный сектор организационного отдела.

Напротив первых трёх адресов не было расписок. Четвёртый и пятый экземпляры приняли. Шестой вернулся в отдел.

– Мне не приносили, – сказал Молотов.

– Мне тоже, – сказал Каганович.

Поскрёбышев проверил свой журнал.

– В секретариат не поступал.

– Значит, курьер начал с четвёртого адреса, – сказал Вышинский.

– Или первые три экземпляра отдал другому, – ответил помощник.

– Кто нумеровал?

– Машинистка.

– Номера на копиях есть?

Помощник открыл папку. У контрольного экземпляра внизу стояла цифра 6. Копия из армии была пятой. Экземпляр Ягоды – четвёртым.

– Первые три исчезли, – сказал Молотов.

– Их не регистрировали, – поправил Каганович.

– Поэтому и исчезли.

Орлов спросил помощника:

– Кто разрешил разносить неподписанный доклад?

– На маршрутном листе стоит «для замечаний».

– Кто написал?

– Я.

– А почему в округе он стал выпиской из решения?

– Не знаю.

– Вы знали, что пятый экземпляр идёт в Политуправление армии?

– Да.

– Зачем военному исполнителю проект для замечаний?

Помощник перестал держать папку на коленях и поставил её на пол.

– Чтобы они внесли армейскую часть.

– Они внесли её после отправки или до?

– До. Мне позвонили и продиктовали должности.

– Значит, Политуправление участвовало в тексте, а потом получило копию как решение.

Помощник посмотрел на Ворошилова.

– Я не говорил, что решение принято.

– А моим людям не сказал, что не принято, – ответил Ворошилов.

Орлов велел помощнику остаться. Не под охраной, а за столом вместе с остальными. Каганович возразил:

– Это служебная ошибка. Не надо превращать совещание в допрос моего аппарата.

– Тогда пусть отвечает как участник совещания. Он единственный пока сказал, что сделал сам.

Пустой стул Орджоникидзе оставался у окна. На его копии доклада никто не поставил визу.

В 9:30 Орджоникидзе вошёл прямо с завода. От шинели пахло угольным дымом. Он прочитал промышленный раздел стоя.

– Здесь написано, что снятие бывших оппозиционеров не повлияло на выпуск.

– Повлияло? – спросил Орлов.

– За сутки семь цехов дали недобор. Два встали. Один директор соврал про печь, это тоже здесь не написано.

– Почему?

– Потому что докладу нужен только один вывод.

Он сел на пустой стул и взял красный карандаш Орлова.

– Что ты хочешь с ним сделать?

– Вернуть с правками.

– Кому?

– Всем, кто уже получил.

– Тогда ты его признаешь.

– Признаю только текст после правок.

– А старый останется у тех, кому удобнее старый.

– Поэтому оба будут приложены.

Орджоникидзе бросил карандаш на стол.

– Бумага с твоей подписью победит бумагу без подписи.

– Не всегда.

– Тогда зачем ты здесь сидишь?

Орлов придвинул к себе чистый лист.

– Чтобы подпись перестала появляться после исполнения.

Он продиктовал заголовок: «О порядке оформления решений, затрагивающих задержание, перевод и отстранение работников партии, хозяйственных органов и Красной армии».

Каганович остановил секретаря на первой строке.

– Ты одним решением связываешь ЦК, Совнарком и армию.

– Нет. Я связываю моё имя.

– Тогда напиши только про указания товарища Сталина.

– Напишем. Любое распоряжение, переданное от моего имени, действительно для задержания или снятия только при наличии номера секретариата и фамилии принявшего.

– Устные разговоры?

– Записываются в тот же день. Кто слышал, что именно поручено, время и кому передано.

– Политбюро ты тоже будешь стенографировать?

– Решения Политбюро уже протоколируют.

– Не все разговоры становятся решениями.

– Поэтому их нельзя выдавать за решения.

Молотов предложил добавить: проект, разосланный для замечаний, не исполняется до утверждения. Ворошилов потребовал отдельную строку для военных приказов. Орджоникидзе – для снятия директоров и инженеров. Ягода молчал, пока не дошли до задержаний.

– Оперативное распоряжение невозможно регистрировать в твоём секретариате до исполнения, – сказал он. – Иногда решение принимается в минуту.

– Решение НКВД не надо регистрировать здесь. Только если вы ссылаетесь на меня.

– Тогда я не буду ссылаться.

– И будешь отвечать своим приказом.

Ягода попросил записать эту фразу. Поскрёбышев записал.

– Теперь любой начальник управления скажет, что действовал без ведома Сталина, – сказал Каганович.

– Если действовал без ведома, пусть так и говорит.

– Ты отрезаешь себе возможность давать устные поручения.

– Нет. Отрезаю им возможность дописывать к поручению то, чего не было.

Орлов вернулся к чужому докладу. Красные исправления занимали почти половину строк. Он не убрал проверку бывших оппозиционеров полностью. Потребовал разделить списки на тех, против кого есть сведения о подготовке насилия, уничтожении документов, связи с убийцей или попытке побега, и тех, чья единственная отметка относилась к старой партийной принадлежности.

– Вторых не трогать? – спросил Каганович.

– Проверять без задержания и снятия. Если должность даёт доступ к оружию, шифрам или перевозкам, ограничение оформляет руководитель ведомства с указанием замены.

– Это и есть недоверие.

– Да. Но не приговор.

– На заводе человек узнает, что ему не доверяют, и будет ждать ареста.

– Пусть знает, какое решение принято. Сейчас он узнаёт только, что пропуск не работает.

Орджоникидзе взял лист.

– В промышленной части добавь простой, брак и срок замены. Иначе райком напишет «снят без последствий», а часы опять останутся без хозяина.

– Добавьте, – сказал Орлов.

Ворошилов потребовал для армии указывать, кто принимает подразделение и какие учения или перевозки меняются. Ягода заметил, что так оперативная проверка станет известна слишком многим.

– Тогда не снимайте командира, пока не готовы взять ответственность за часть, – сказал Ворошилов.

– Ты опять прикрываешь армейскую касту.

– Я прикрываю полк от твоего пустого кресла.

Орлов не вмешался. Реплика Ворошилова была удобной, но не полной. Командир мог использовать часть, чтобы скрыть следы или поднять людей. Он добавил исключение: при подтверждённой непосредственной угрозе особый отдел вправе изолировать командира немедленно, однако в течение шести часов обязан передать основание военному прокурору и наркому обороны.

– Слово «подтверждённой» кем? – спросил Ягода.

– Тем, кто подпишет распоряжение.

– То есть моим начальником особого отдела.

– Его фамилия и останется.

К полудню новый текст занял три страницы. Чужой доклад приложили четвёртой частью с красной надписью: «Не утверждался. Исполнению не подлежит». Орлов подписал надпись, затем основной порядок. Молотов и Ворошилов поставили подписи как исполнители по своим ведомствам. Каганович приложил особое мнение, но тоже расписался в ознакомлении.

– Ягода? – спросил Орлов.

Нарком прочитал строку о регистрации протоколов.

– Здесь написано, что первый экземпляр допроса по делу Кирова получает прокуратура.

– Если допрос используется для кадрового решения или обвинения в политическом центре.

– Следствие ещё не закончено.

– Поэтому и нужен первый экземпляр.

– Это уже другой вопрос.

– Он появился в чужом докладе. Там выводы следствия стали моим решением.

Ягода подписал ознакомление, но не согласие. Поскрёбышев отметил это словами, не оставив пустой графы.

Помощник Кагановича по-прежнему сидел у двери. Орлов спросил, кому он передал первые три экземпляра.

– Курьеру отдела.

– Фамилия?

Помощник назвал.

– Где он?

– В отделе его нет с ночи.

– Домой ходили?

– Дверь закрыта.

– Семья?

– Жена говорит, вызвали на работу.

Каганович отложил особое мнение.

– Розыск через милицию. Не через НКВД.

Ягода повернулся к нему.

– Почему?

– Потому что четвёртый экземпляр приняли у тебя.

– Ты обвиняешь мой секретариат в исчезновении курьера?

– Я не хочу, чтобы его нашли только твои люди.

Орлов назначил совместный поиск: милиция устанавливает маршрут, прокуратура опрашивает семью, НКВД проверяет, не задержан ли курьер под другой фамилией. Каждый канал докладывает отдельно.

– А аппарат ЦК? – спросил Каганович.

– Даёт фотографию, жетон и точное время выхода.

– Он мой сотрудник.

– Поэтому твой аппарат не ищет его один.

Каганович хотел возразить, но помощник у двери сказал:

– Фотографии в личном деле нет.

– Почему?

– Карточку забирали для замены.

– Кто?

– Секретарь отдела.

Фамилия секретаря уже встречалась: он принимал вторую областную справку и переносил карточки бывших оппозиционеров. Поскрёбышев записал её рядом с фамилией Шапиро.

Орлов отпустил помощника Кагановича под обязательство явки. Тот поднял серую папку с пола.

– Папку оставьте, – сказал Вышинский.

– Там другие документы отдела.

– Составим опись и вернём не относящееся.

– Мне без неё нельзя работать.

– Сегодня уже поработали, – сказал Каганович.

Помощник отдал папку. На её внутренней стороне карандашом были записаны три телефонных номера. Один принадлежал секретариату коллегии НКВД.

Орджоникидзе ушёл первым. Перед дверью остановился у Кагановича.

– Пришли мне старый и новый текст одновременно.

– Зачем старый?

– Чтобы директор видел, что ему отменили. Иначе завтра принесут только первую страницу нового и скажут, что остальное секретно.

– Директорам не положены документы ЦК.

– Тогда не командуйте ими через документы, которых они не видят.

Каганович ничего не ответил.

В 13:15 Поскрёбышев начал рассылку. Первые три экземпляра ушли по тем адресам, где нашли чужой доклад: НКВД, Политуправление армии и организационно-инструкторский отдел. Получатели должны были расписаться одновременно за оба текста.

Из НКВД позвонили через девять минут. Секретариат коллегии отказался принимать приложение с надписью «не утверждался»: их четвёртый экземпляр уже зарегистрировали утром как доклад, одобренный товарищем Сталиным.

– На каком основании? – спросил Поскрёбышев.

– Резолюция на карточке.

– Чья?

– Секретаря коллегии.

– Текст резолюции.

На дальнем конце прочитали:

«Линия одобрена. Руководствоваться до получения подписанного экземпляра».

– Кто сказал, что линия одобрена?

– В карточке источником указан секретариат товарища Сталина.

Поскрёбышев открыл свой журнал. За последние сутки секретариат НКВД не получал от него ни звонка, ни записки.

– Номер соединения?

– Не указан. Передано лично.

– Кем?

– Курьером ЦК.

Фамилия совпала с пропавшим курьером.

Орлов слушал разговор по второму аппарату. Когда Поскрёбышев положил трубку, он спросил:

– Карточку сохранить могут?

– Уже попросили забрать для сверки.

– Кто?

– Секретарь коллегии НКВД.

– Не отдавать. Вышинский едет туда сам.

Ягода всё ещё находился в Кремле. Его нашли в комнате связи. Он вернулся без папки.

– Почему в твоём секретариате чужой доклад зарегистрирован как одобренный мной?

– Сейчас выясню.

– Ты уже видел четвёртый экземпляр ночью.

– Видел проект.

– Твой секретарь увидел решение.

– Значит, получил подтверждение.

– Из моего секретариата подтверждения не было.

Ягода посмотрел на Поскрёбышева.

– Ты уверен во всех своих людях?

– Нет, – ответил тот. – Поэтому у меня есть журнал.

– Журнал тоже ведёт человек.

– А у вас нет даже номера звонка.

Орлов положил перед Ягодой новый порядок.

– До конца проверки карточка регистрации и все шесть копий изымаются прокуратурой. Ваш секретарь остаётся на месте и даёт объяснение.

– Ты входишь в мой секретариат.

– Нет. Вышинский входит за документом, где моё имя уже использовали как подпись.

– Если он начнёт изымать регистрационные карточки НКВД, работа встанет.

– Одну карточку.

– Сегодня одну.

– Сегодня одна уже вызвала командира из полка и стала основанием для областной телеграммы.

Ягода прочитал надпись на старом докладе: «Не утверждался». Затем спросил:

– Моё особое мнение приложат?

– Приложат.

– И кто получит первый экземпляр проверки?

– Не ты один.

Ягода сложил новый порядок и убрал в карман.

– Тогда проверяйте быстро. Пока вы считаете копии, следствие по Кирову стоит.

– Оно не стоит. У него меняется владелец копии.

Ягода вышел. Поскрёбышев дождался, когда шаги стихнут, и передал Орлову ещё одну карточку. Её только что сняли с регистрационной книги НКВД по телефону.

В графе «основание» стояло: «Доклад товарища Сталина».

В графе «исполнитель» – Агранов.