Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Они вернулись в зал порознь.

После перерыва Каганович положил перед Орловым новый текст. В нём не было требования вычистить бывших оппозиционеров. Партийные организации обязывались проверять конкретные связи с террористической деятельностью, состояние охраны и случаи сокрытия документов. Кадровое отстранение требовало указанной причины. Ответственный секретарь подписывал решение лично.

– На неделю, – сказал Каганович. – Если Ягода установит организацию, вернёмся к вопросу.

– Если установит связь с убийством.

– Согласен. Но тогда ты не будешь ещё неделю проверять, правильно ли следователь поставил запятую.

– Буду проверять источник.

Каганович кивнул.

– Источник проверяй. Удар задерживать не дам.

Проект приняли. Поскрёбышев зарегистрировал особое мнение Кагановича: прежняя принадлежность к активной оппозиции должна учитываться при кадровой оценке даже без уголовного обвинения. Молотов потребовал приложить заводскую сводку как пример неправильного исполнения. Орджоникидзе позвонил директору завода прямо из кабинета и велел вернуть Баженова после прокурорской проверки.

Ягода доложил о первом допросе Медведя. Про телефонный журнал сказал, что подлинник получен, второй экземпляр утрачен при нарушении маршрута. Фамилию Агранова в копировальной книге он не назвал.

– Где стенографистка? – спросил Орлов.

– В Смольном.

– Домой отпустили?

– После проверки записи.

– Ребёнка нашли?

Ягода поднял глаза.

– Какого ребёнка?

– Она просила позвонить домой. Проверь, кто сообщил семье и во сколько.

– Это относится к убийству Кирова?

– Это относится к человеку, которого вы удерживали без постановления.

Ягода записал.

– По Медведю есть признание провала охраны и прежних нарушений.

– Есть протокол. Признание будет после его подписи на всех листах.

– Он подписал первый.

– Остальные?

– Допрос продолжится.

Каганович закрыл свою папку.

– Пока вы спорите о листах, Николаев уже назвал людей. Дайте следствию работать.

– Оно работает, – сказал Молотов. – И теряет машины с документами.

Совещание закончилось в 14:25. Каганович ушёл первым. Ворошилов задержался с Ягодой у карты охраны Кремля. Орджоникидзе потребовал от Поскрёбышева копию решения по заводским кадрам.

Орлов вызвал Молотова в малую комнату.

Врач уже ждал там. Осмотр прошёл без фельдшера. Молотов сидел у окна и не вмешивался. Орлов назвал лекарство по записи, не скрывая, что прочитал карточку утром. Давление снова измерили на обеих руках. Врач попросил повторить три слова, затем отвлёк вопросами о дате и поезде. Через пять минут Орлов повторил все три.

– Память сохранена, – сказал врач. – Отдельные пропуски требуют наблюдения.

– Работать могу?

– Сегодня – до девяти. Ночью спать. Завтра осмотр.

– В Ленинград?

– Не сегодня.

Молотов согласился раньше Орлова.

Когда врач ушёл, Орлов спросил:

– Проверку закончил?

– Нет.

– Что ещё?

– Посмотрю, как ты вспомнишь людей, которых нельзя поднять по бумаге.

– Например?

– Например, твою дочь.

Орлов не успел ответить. Поскрёбышев вошёл без стука. В руках у него было сообщение из Смоленской области.

Беляева нашли на железнодорожной насыпи в четырёх километрах от поста. Он был жив. Удар по затылку, сломаны два ребра, документы отсутствовали. В кармане остался обрывок расписки об освобождении с номером областного распоряжения.

Номер совпадал с распоряжением о его первоначальном задержании.

– Кто оформлял? – спросил Орлов.

– Дежурный управления. Он утверждает, что бланк заполнил по указанию секретаря обкома.

– Того самого, который ссылался на аппарат ЦК?

– Да.

Молотов взял лист.

– Каганович утром говорил с областями?

Поскрёбышев открыл журнал междугородных соединений.

– С этой областью – нет.

– Кто говорил из его аппарата?

– Официальных заказов нет.

Орлов велел соединить с районным прокурором, который находился у Беляева в больнице. Разговор дали через двенадцать минут. Прокурор сообщил: Беляев пришёл в сознание и назвал человека, сидевшего рядом с водителем легковой машины.

– Фамилию знает?

– Нет. Видел один раз на областном совещании. Тот представлялся работником ЦК.

– Что спрашивал?

– Почему Беляев отказался подписать показания о подпольной группе. Потом предложил вернуться домой и молчать. Когда Беляев потребовал вернуть документы, его ударили.

– Опознать сможет?

– Говорит, сможет.

– Охрана у палаты чья?

– Милицейская и мой помощник.

– НКВД не допускать без вас. Фотографии работников, приезжавших в область за последний месяц, собрать через обком и железную дорогу. Показывать по одной серии, порядок зафиксировать.

Прокурор попросил письменное подтверждение. Орлов продиктовал.

В это время в организационном отделе ЦК принимали первую справку по внутреннему указанию Кагановича. Курьер из Западной области привёз восемнадцать фамилий. В сопроводительном письме первым стоял Семён Петрович Беляев – «освобождён, продолжает враждебную деятельность».

Заведующий отделом прочитал строку, зачеркнул слово «освобождён» и написал сверху: «скрылся».

Потом положил справку в незарегистрированную папку с фамилией Кагановича.

На подшипниковом заводе Баженова вернули к проходной в 16:50. Пропуск ему не отдали. У ворот ждали директор, помощник Орджоникидзе и районный секретарь. Прокурорский работник читал протокол снятия, держа лист на весу.

– Причина отстранения: принадлежность к оппозиции в 1927 году, – сказал он. – Угроза уничтожения документов не указана. Влияние на свидетелей не указано. Нарушение безопасности не указано.

Районный секретарь застегнул пальто.

– Партийное недоверие в вашей форме не помещается.

– Тогда оформляйте партийное взыскание. Пропуск на завод здесь при чём?

– Он руководит двумя сотнями людей.

Директор показал на трубы цеха. Дым над одной из них шёл слабее.

– Уже не руководит. И две сотни стоят.

Баженов слушал, прижимая к боку свёрнутый рабочий халат. Потом спросил:

– Мне в цех можно?

– После досмотра шкафа, – сказал помощник Орджоникидзе. – Вместе с директором и комиссией. Ничего один не трогаешь.

– Новый начальник калибр ставил?

– Ставил.

– Сломал?

Директор ответил:

– Пока нет.

– Тогда пустим.

У шкафа нашли две тетради расчётов, набор шаблонов и письмо из Харькова о задержке инструментальной стали. Районный секретарь потребовал изъять письмо: в нём критиковался план снабжения. Прокурорский работник отказался считать производственную переписку политическим материалом.

Баженов проверил приспособление и показал мастеру задир на направляющей. Новый начальник затянул крепление не в той последовательности. На исправление ушло двадцать три минуты. В 18:06 линия дала первое годное кольцо.

Директор внёс в сменный журнал две причины простоя: самовольная переналадка и отстранение начальника цеха по требованию райкома. Секретарь парткома отказался подписывать.

– Тогда останется одна подпись, – сказал директор.

– И завтра останется один директор.

Помощник Орджоникидзе забрал копию журнала.

– Завтра решат и про директора. Сегодня подпишите своё возражение.

Районный секретарь подписал: «С формулировкой не согласен». Так в Москву ушёл документ, где каждый участник оставил фамилию.

В организационном отделе тем временем пришла вторая областная справка – сорок три человека. Заведующий отделом не стал ждать Кагановича и вызвал двух инструкторов для разбора. Одному приказал отделить должности, связанные с транспортом и связью, другому – бывших активных участников оппозиционных групп.

– Основания проверять? – спросил первый.

– Это предварительный материал.

– Тут про инженера написано: «проявлял замкнутость».

– Перенеси как есть.

– А сюда?

– В примечание.

Среди фамилий оказался начальник дистанции пути, который утром остановил конвойную машину для прокурорской проверки. В справке говорилось, что он «препятствовал оперативному мероприятию НКВД» и ранее сочувствовал правому уклону. Источником стоял районный секретарь.

Инструктор отложил карточку.

– Это связано с Беляевым?

– Не наше дело.

– Если связано, Сталин потребовал основание по каждому задержанию.

Заведующий закрыл дверь кабинета.

– Сталин потребовал по задержаниям. Мы готовим кадровую справку для товарища Кагановича.

– Она зарегистрирована?

– Ты пришёл работать или учить меня регистрации?

Инструктор перенёс фамилию. В графе «доступ» написал: «железнодорожные маршруты». В графе «опасность» оставил пустое место.

Поздно вечером заведующий отделом сам отнёс папку Кагановичу. Тот просмотрел первые листы и остановился на начальнике дистанции.

– Почему пусто?

– Инструктор не нашёл основания.

– Препятствовал НКВД.

– Исполнял требование прокурора.

Каганович вынул карточку из папки.

– Этого пока не трогать. Остальных сверить с Ягодой.

– Регистрировать материал?

– Утром.

Заведующий ушёл. Каганович остался один, снова открыл карточку и прочитал номер дорожного поста. Затем позвонил в свой секретариат.

– Поднимите все разговоры аппарата с Западной областью за третье и четвёртое декабря. Не журнал соединений, а записки помощников. И найдите, кто представлялся там от ЦК.

– Для товарища Сталина?

– Сначала для меня.

Он положил трубку рядом с незарегистрированной папкой. Временное согласие с Орловым давало неделю на следствие. Каганович начал собственную проверку в тот же вечер.

Глава 15. Признание без вопроса

С Красной площади вернулись после трёх. Поскрёбышев принял у Орлова шинель, снял с воротника белую нитку и положил на стол два пакета. На одном стоял штамп Вышинского. Второй прислал Ягода.

– Один допрос? – спросил Орлов.

– Два экземпляра одного допроса. Из Ленинграда просят сверить до вечернего заседания.

– Кто просит?

– Вышинский. Звонил лично.

Орлов не сел. В приёмной снимали мокрые пальто, кто-то негромко спросил о венках. На этажерке у двери осталась сложенная траурная повязка. Два аппарата уже прислали разные бумаги под одним заголовком.

– Молотова сюда. Ягоду пока не вызывать. И дайте лупу.

Поскрёбышев разрезал пакет прокуратуры. Внутри лежали пять листов, скреплённых ниткой. На каждом были подписи Дроздова, Агранова, Вышинского и стенографистки. Нумерацию поставили от руки до начала допроса.

Второй экземпляр был перепечатан начисто. Семь листов, другая машинка, подписи в конце. Под заголовком стояло: «Признание А. С. Дроздова».

– Наконец имя появилось, – сказал Орлов.

Поскрёбышев подал кадровую справку. Алексей Сергеевич Дроздов, сорок два года, заместитель начальника Ленинградского управления по административно-оперативной части. В отсутствие Запорожца принимал доклады оперативного отдела и комендатуры Смольного. Отсюда оружие, пропуска, машины и первые справки оказались под одной фамилией.

Орлов сравнил первые абзацы. Дроздов признавал, что после выстрела велел забрать оружие из комендатуры, закрыть кабинет Кирова и собрать сведения о бывших зиновьевцах. Он не отрицал справку о пустом посте Борисова. Утверждал, что составил её по словам дежурного.

На третьем листе тексты разошлись.

В прокурорском экземпляре Агранов спрашивал:

«Когда вам стало известно, что Николаев связан с бывшими зиновьевцами?»

Дроздов отвечал:

«После просмотра его записной книжки. До этого я имел только общую справку по ленинградской оппозиции».

В чистовом экземпляре после этого ответа стоял ещё один:

«Указание о разработке центра получил до убийства через сотрудника Карпова. Карпов предъявил карточку исходящего и разовый пропуск секретной части».

Вопроса перед этим ответом не было.

Орлов перелистал назад. Вопросы шли по порядку. Ни в одном не спрашивалось, кто передавал указание до убийства. Карпова в первых пяти листах не было вообще.

Вошёл Молотов. Не снял пиджак, только расстегнул ворот и сел рядом с Поскрёбышевым.

– Что нашли?

Орлов подал ему оба экземпляра.

– Вот то, что будут называть признанием. Найди вопрос.

Молотов прочитал страницу дважды. Потом провёл ногтем по полю у подписи Дроздова.

– Он это подписал.

– Весь текст сразу или каждый лист?

– Начисто – только в конце.

Орлов взял лупу. Подпись на пятом листе прокурорского экземпляра и подпись под чистовым текстом начинались одинаково. В середине росчерка чистового листа перо оставило двойной след. Чернила разошлись на волокне.

– Перо цеплялось, – сказал Молотов.

– Или подпись обводили.

Поскрёбышев сверил время передачи. Первый экземпляр закончили в 10:35. Чистовой приняли в канцелярии в 12:10. За это время два лишних листа перепечатали, дали Дроздову на подпись и отправили в Москву.

– Дроздов где? – спросил Молотов.

– В кабинете секретной части. Под охраной. Вышинский запретил вывозить его без отдельного решения.

– Соедините с кабинетом. Вышинский и стенографистка должны быть рядом. Агранова к аппарату не пускать.

Поскрёбышев вышел на прямой провод. Молотов перелистал чистовой текст.

– Если подпись настоящая?

– Тогда он подписал чужой ответ.

– Или дал его на перерыве.

– Поэтому спросим его.

Прямой провод дали через двадцать три минуты. Поскрёбышев назвал присутствующих. Из Ленинграда ответил Вышинский. Дроздова привели к аппарату. Голос у него был хриплый.

– Алексей Сергеевич, чистовой протокол вам читали? – спросил Орлов.

– Да, товарищ Сталин.

– Целиком?

– Мне дали последнюю страницу. Сказали, что остальное сверено со стенограммой.

– Кто сказал?

– Товарищ Агранов.

– На последней странице стоит ответ о Карпове?

В линии появился треск. Дроздов не ответил.

– Повторите, – сказал Вышинский.

Орлов повторил.

– Такой ответ я давал, – сказал Дроздов. – Но не на допросе.

Молотов поднял голову.

– Где?

– В перерыве. Яков Саулович показал мне корешок пропуска и спросил, знаю ли я Карпова. Я сказал: видел его тридцатого ноября. Он принёс копию указания и карточку исходящего. Фамилию назвал сам.

– Он представился сотрудником ЦК?

– Сказал, что из Москвы. ЦК не называл.

– Разовый пропуск секретной части предъявлял?

– Нет. Корешок мне показали сегодня. Там тоже написано «Карпов». Этот ли человек – не знаю.

– Опишите того, кого видели тридцатого.

– Лет тридцать пять. Среднего роста. Серое пальто, тёмная шляпа. Говорил по-московски, без местных слов.

– Лицо?

– Круглое. Нос прямой. Снял перчатку, когда доставал карточку. На правом указательном пальце чёрное пятно. Чернила или след от машины.

– Он пришёл один?

– Его провёл дежурный секретной части. До кабинета. Обратно он ушёл сам.

– В журнале посетителей есть?

– Не сверял.

– Теперь сверят, – сказал Орлов. – Кто был в кабинете при передаче?

– Начальник секретной части Кошелев. Корнилов зашёл забрать текст на перепечатку.

– Тогда указание уже пришло из Москвы?

– Карпов принёс его при мне.

– Корнилов печатал ту же копию?

– Ещё одну. Для дела секретной части.

– Сколько всего стало экземпляров?

Дроздов ответил после паузы:

– Три. Один принёс он, два сделали у нас.

– В карточке получения сколько?

– Один.

– Два остались без учёта.

– Да.

– Кто получил второй?

– Секретная часть.

– А третий?

– Агранов забрал его вечером первого декабря.

– В опись внёс?

– Сказал, внесёт в свой материал.

Орлов посмотрел на Молотова. Теперь искать третий экземпляр нужно было в папке Агранова, которая осталась у него за дверью.

– Слово «центр» он произносил?

– Нет. Там было «работу расширить». «Центр» мы написали вечером первого, когда собрали фамилии.

– Кто предложил?

Дроздов закашлялся. Кто-то подал ему воду. Вышинский назвал фамилию фельдшера и время перерыва.

– Агранов сказал, что нужно отделить убийцу от одиночки, – ответил Дроздов. – Я сказал, что у нас есть старая разработка. Он сказал: значит, есть центр. Потом это слово пошло в шифровку.

В кабинете перестали трогать бумаги. Поскрёбышев записал ответ дословно.

– Кто печатал список после этого? – спросил Орлов.

– Корнилов на машинке моей секретной части. Я подписал шифровку.

– Знали, что связь Николаева с этими людьми не проверена?

– Знал.

– Почему подписали?

– Нарком ждал политическую оценку. Агранов сказал, что сырой перечень в Москве не примут.

– Ягода говорил написать «центр»?

– Я с ним до шифровки не говорил.

– Этот ответ в протокол внести, – сказал Орлов. – Новый лист нумерует Вышинский. Дроздов подпишет только этот ответ. Прочитайте ему каждое слово.

Вышинский попросил две минуты на оформление. Пока ждали, Орлов положил перед собой корешок временного пропуска из гаража Ленинградского управления. Номер из пачки, переданной новому начальнику секретной части. Пропуск выписан после убийства. Вставленный ответ делал из него документ, который Дроздов видел 30 ноября.

– Номер карточки исходящего помните? – спросил Орлов.

– Нет. Конец – семнадцать или семьдесят.

Поскрёбышев вынул из серой папки регистрационную карточку старого указания.

– Семьдесят один.

– Семьдесят один могло быть, – сказал Дроздов.

– Копию вам оставили?

– Оставили в канцелярии. На ней потом поставили ленинградский входящий.

– Найти копию. Изымает прокурорский работник при двух канцелярских. НКВД получит копию после описи.

– Если её уже нет? – спросил Вышинский.

– Вызовете всех, кто расписался за входящий.

По проводу зашуршали листы. Вышинский прочитал новую запись. Дроздов подтвердил каждую фразу и подписал один лист. Время внесли по часам станции и по часам Кремля.

Орлов велел доставить в Москву оба экземпляра допроса, стенограмму, образцы почерка Дроздова и перо, которым он подписывал чистовик. Дроздова оставили под смешанной охраной. В приказе перечислили основания: незаконное изъятие материалов, неучтённая передача оружия, подпись непроверенной шифровки и нарушение режима пропусков.

– Связь с убийством мне вменяют? – спросил Дроздов.

– Пока нет, – ответил Вышинский.

– Тогда запишите и это.

Фразу записали. Дроздов расписался на полях.

Когда связь закончили, Молотов подвинул чистовой экземпляр к краю стола.

– Ягода скажет, что следователь внёс уточнение.

– Пусть скажет при двух текстах.

– И потребует взять Дроздова по террору. Тот подписал «центр», передал оружие, вызывал охрану.

– За это и ответит. За убийство – когда найдут связь.

Молотов перевернул последний лист. Подпись Дроздова заходила на машинописную строку.

– Он прочитал и подписал. В суде этого хватит.

– Для того, что он подписал, хватит. Для того, как ответ появился, – нет.

– Ты разделяешь подпись и признание.

– Их разделили до меня. Один человек сказал фразу в перерыве, другой приставил её к чужому вопросу, третий напечатал заголовок «Признание». Подпись сделала лист документом, но не вернула вопрос.

– Дроздов мог отказаться.

– Мог. Не отказался. Это его вина.

– А если он скажет, что боялся?

– Страх объяснит подпись. Не отменит.

Молотов положил рядом пять пронумерованных листов и семь чистовых. Лишние два закрыли почти весь первый текст.

– Значит, сохраняем оба.

– И путь каждого. Кто нумеровал, кто нёс, кто печатал, у кого лежал. Иначе через месяц останется тот, у которого заголовок лучше.

Вошёл Поскрёбышев. Доложил, что чистовой экземпляр печатала машинистка следственной группы. После допроса её отпустили домой. До дома она не дошла.

– Кто видел её последней?

– Дежурный у выхода. Она вышла одна. Через три минуты со двора выехала машина секретной части.

– Номер?

– В журнале выезда стоит «без номера».

Орлов посмотрел на чистовой протокол. Ответ о Карпове можно было вставить только между 10:35 и 12:10. Теперь исчез человек, который его печатал.

Молотов потребовал вызвать Ягоду. Орлов не возразил.

Нарком пришёл с Аграновым. Поскрёбышев остановил следователя в приёмной.

– Товарищ Сталин вызывал наркома.

– Доклад готовил я, – сказал Агранов.

– Оставьте у меня.

Агранов не отдал папку.

– Она на моё имя.

– Значит, получите её обратно с отметкой наркома.

Ягода забрал папку и вошёл один. Он увидел на столе чистовой протокол и сразу положил свою папку сверху.

– Материал по Дроздову, – сказал он. – Подписал ложную политическую шифровку, скрыл потерю документов, отдавал устные распоряжения от имени управления.

– Это есть в первом протоколе, – сказал Орлов. – Зачем вам понадобился второй?

– Второй – сводный. Его готовили для комиссии.

– Комиссия не просила менять ответы.

Ягода открыл папку. Внутри лежала справка о первом задержании Николаева. Внизу стояли три подписи: дежурного, Дроздова и Медведя. Подпись Медведя была поставлена синим карандашом.

– Вот почему Дроздов важен, – сказал Ягода. – Он знал, что Николаева брали с оружием, и участвовал в освобождении.

Орлов прочитал справку.

– Подпись Медведя кто принял?

– Его секретариат.

– Когда?

– После освобождения.

– Время есть?

– По словам дежурного – между двенадцатью и тринадцатью часами.

– Какого дня?

Ягода стал медленно закрывать папку.

– Пятого декабря. Медведь подтвердил прежнюю подпись после сверки.

– Значит, в день задержания подписи не было.

– Решение согласовали устно.

– Кто слышал?

– Дроздов.

– Поэтому вы принесли справку после того, как он сказал про Агранова.

– Я принёс её, потому что она относится к делу.

Молотов взял справку.

– Относится. К халатности Медведя. К убийству – пока нет.

– Если начальник знал о револьвере и отпустил, это не только халатность.

– Если знал, – сказал Орлов. – Подпись пятого декабря не доказывает, что он видел револьвер пятнадцатого октября.

Ягода поставил ладонь на справку.

– Тогда возьмём секретаря и дежурного. Они покажут, когда доложили.

– Возьмёте по конкретному основанию. И прокурор увидит первый вопрос.

Ягода передал папку Поскрёбышеву для регистрации. Отдавать её он не хотел, но оставить у себя после названного времени было ещё хуже.

– Почему Агранов остался за дверью? – спросил Молотов.

– Вызвали меня, – ответил Ягода.

– Его доклад вы принесли сами.

Нарком не стал отвечать. Орлов велел ввести Агранова.

Следователь вошёл и сел только после жеста Ягоды. Папка уже лежала у Поскрёбышева.

– Вы внесли в чистовой протокол ответ Дроздова, полученный в перерыве? – спросил Орлов.

– Это было уточнение к ответу о прежней разработке.

– Вопрос где?

– Он содержится в предыдущей фразе.

– В предыдущей фразе спрашивали, когда Дроздов узнал о связях Николаева. Он ответил: после убийства. Вы приписали к этому ответу указание до убийства.

– Дроздов подтвердил текст подписью.

– Подпись не создаёт вопрос.

Агранов посмотрел на Ягоду.

– Что именно вы считаете фабрикацией?

– Ответ о Карпове, которого Дроздов не называл сотрудником ЦК. Разовый пропуск, которого он не видел 30 ноября. Слово «центр», которого в старом указании не было. Три факта собрали в один ответ и поставили после чужого вопроса.

– Факты сами по себе правильные.

– В протоколе имеет значение, на какой вопрос они даны.

– Это редактура.

– Нет, Яков Саулович. Редактура не меняет время, лицо и источник.

Агранов положил перед собой чистый лист.

– Я дам письменное объяснение.

– До этого вы не ведёте допросы по линии Карпова и довоенного указания. Вышинский составит вопросы. Ваши люди могут присутствовать. Первый экземпляр – прокурору.

– Вы отстраняете моего первого заместителя от главной линии дела, – сказал Ягода.

– От линии, где он уже вставил ответ. По Николаеву продолжит.

– Разделить один допрос на двух следователей – значит потерять порядок.

– Порядок уже потерян. Я его возвращаю.

Ягода встал.

– Когда в моём ведомстве каждый вопрос будет писать прокурор, я за результат отвечать не смогу.

– За этот результат отвечает тот, кто его перепечатал. Остальное остаётся у вас.

Агранов встал следом. Ягода не посмотрел на него. Они вышли порознь: нарком через приёмную, Агранов через малую комнату.

Орлов поднёс к свету чистовой протокол. Именно такие листы он читал через десятилетия: ровный текст, одна подпись в конце, никакого перерыва. В будущем такой экземпляр назовут первичным документом. Пять листов с нумерами могут не сохраниться. Останется семь.

Правая кисть дрогнула. Орлов положил лист и прижал ладонь к столу.

– Что? – спросил Молотов.

– Этот протокол переживёт людей, которые его составили.

– Если оставить.

– Его и оставят. Первый уберут как черновик.

Молотов не спросил, откуда Орлов это знает. Он взял пятилистный экземпляр и позвал Поскрёбышева.

– Сколько копий сделаете?

– Три. Одна здесь, одна в прокуратуре, одна в контрольной папке Молотова. Каждую нумеруете. Список тех, кто снимал копии, приложить.

– Чистовик?

– Под опись в особый сектор. Выдавать только вместе с первым.

Поскрёбышев записал и унёс оба текста. Молотов остался у стола.

– Ты знал, что так делают?

Орлов взял папиросу. Зажечь её правой рукой не стал.

– Знал, что пишут начисто. Сегодня увидел, где при этом исчезает вопрос.

– Этот или прежний Сталин?

Орлов чиркнул спичкой о коробок левой рукой.

– Оба.

В Ленинграде Гришин пришёл в канцелярию управления с двумя понятыми из областной прокуратуры. Начальник канцелярии поставил перед дверью стул.

– Опечатывайте помещение, – сказал он. – Я против не возражаю. Документы не отдам.

– Почему?

– В шкафах ведомственная переписка. У вас нет допуска.

Гришин показал постановление Вышинского.

– Здесь написано: изъять входящий экземпляр указания от 30 ноября, карточку и журнал получения. Остальные шкафы меня не интересуют.

– Все три предмета хранятся в разных местах.

– Покажете каждое.

– Покажу копию. Подлинник ушёл в секретную часть.

– Когда?

– Первого декабря.

– Кто получил?

– Начальник секретной части.

– Старый или новый?

Начальник канцелярии снял очки.

– Первого декабря был старый.

– Фамилия?

– Кошелев.

Кошелева ночью перевели во внутреннюю тюрьму по распоряжению Агранова. Подлинник старого указания ушёл в ту же цепочку.

Гришин подвинул стул к двери и сел.

– Тогда ждём Кошелева.

– Его сюда не приведут.

– Тогда поедем к нему. А пока дайте копию и журнал.

Копию нашли в сейфе начальника канцелярии. На обороте стояла отметка о передаче в секретную часть. Вместо подписи получателя стояла одна буква «К». Рядом тонким карандашом приписали номер временного пропуска.

Номер совпадал с корешком, который нашли в будке гаража после исчезновения машины с прокурорским пакетом.

– Кто написал номер? – спросил Гришин.

– Не знаю.

– Кто мог взять копию из сейфа?

– Я. Мой заместитель. Секретарь.

– Всех троих не вызывать никуда. Образцы карандаша и почерка снимете здесь.

Начальник канцелярии взял лист, потом положил обратно.

– В моей канцелярии уже сидят два прокурорских. Завтра меня снимут за букву карандашом.

– Если букву писали вы, снимут не за букву.

В кабинете рядом два писаря начали переписывать журнал. Гришин сел так, чтобы видеть обе руки начальника. Через полчаса за окном остановилась машина НКВД. Из неё вышли двое и пошли к парадному входу.

Гришин закрыл журнал.

– Кого вызывали?

Начальник канцелярии посмотрел в окно.

– Никого.

Двое поднялись на этаж. Старший потребовал передать ему начальника канцелярии для допроса по делу Кирова.

– Основание? – спросил Гришин.

– Распоряжение следственной группы.

– Покажите.

– Устное.

Гришин открыл журнал и записал время прихода, фамилии обоих и слова «устное распоряжение».

– Я нахожусь при нём по поручению Вышинского. Допросите здесь.

Старший отказался.

– Тогда напишите, что ушли без него.

Оба сотрудника остались у двери. Начальник канцелярии опустился на стул и попросил дать ему закурить.

Вышинский приехал через сорок минут. Он увидел двух сотрудников у двери и потребовал вписать их в опись как присутствующих. Старший связался с Аграновым. После разговора оба ушли, не забрав ни начальника, ни журнал.

К шести вечера копию, журнал и образцы почерка опечатали в отдельных пакетах. Подлинник старого указания по-прежнему не нашли.

В тот же час в Москве Каганович получил копию нового распоряжения по допросам. Помощник принёс её вместе с вечерней сводкой.

– Что за Карпов? – спросил помощник.

Каганович открыл верхний ящик. Незарегистрированной записки там не было. Он достал её из внутреннего кармана и положил под сводку. Инициалы «Л. М.» оказались рядом с печатью его секретариата.

– Подними всех Карповых в аппарате и в командировках за ноябрь, – сказал он. – Копию этого распоряжения никому.

– В секретариате спросят, для чего проверка.

– Скажешь: сверяем командировочные расходы.

– А записку?

Каганович прочитал её ещё раз.

– Записку не видел.

Помощник взял сводку и вышел. Каганович дождался, когда дверь закроется, и убрал записку обратно в карман.

К восьми вечера милиция нашла машинистку следственной группы в медпункте трамвайного парка. Её привёз туда вагоновожатый: женщина сидела на скамье у конечной без шапки и не могла назвать адрес. Врач нашёл след укола на левом предплечье.

Вышинский показал ей два текста. Она узнала прокурорский экземпляр и сказала, что чистовик печатала по отдельным листам. Агранов приносил каждый из соседней комнаты. Последний лист уже лежал у него в папке. Вопросов она не печатала, потому что их на листе не было.

– Кто велел везти вас после работы? – спросил Вышинский.

– Сказали, домой.

– Кто сказал?

– Помощник товарища Агранова. В машине мне дали выпить. Сказали, чтобы не тошнило. Потом я ничего не помню.

– Водителя видели?

– Фуражку. Он не оборачивался.

Вышинский потребовал взять кровь и мочу для анализа, описать одежду и передать секретарю стакан и кувшин, из которого она пила. Женщину оставили в медпункте с милицейской охраной. НКВД к ней не допустили.

В Москву ушла телефонограмма из семи строк. Поскрёбышев разложил её на столе рядом с двумя вариантами протокола.

– Дроздов виновен, – сказал Молотов. – Чистовик этого не отменяет.

– Не отменяет.

– И Медведь виновен.

– В провале охраны и работы управления.

– А в центре?

– Теперь у нас есть только признание, которое составили без вопроса.

За дверью громко спросили, где товарищ Сталин. Поскрёбышев вышел и вернулся с Орджоникидзе. Тот держал под мышкой толстую папку, перевязанную суровой бечёвкой.

– Коба, у тебя есть пять минут?

– Есть.

Орджоникидзе положил папку на стол. Бечёвку не развязал.

– Сколько заводов уже встало? – спросил Орлов.

– Пока два, – ответил Орджоникидзе. – К утру будет больше.