Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22. Ночь списков

Каганович приехал в 00:34. Помощник вошёл следом и поставил на стол серую папку. Тот самый человек разносил чужой доклад по адресам и теперь значился в московском списке под номером пятьдесят восемь.

– Кто распорядился включить его? – спросил Каганович.

Ягода перелистал последний лист.

– Секретно-политический отдел проверяет всех, кто передавал материалы Каменеву и от него.

– Он Каменева не видел.

– Тогда проверка это подтвердит.

Каганович не сел. Снял шинель, бросил на свободный стул и потребовал журнал, из которого взяли основание. Поскрёбышев показал маршрут чужого доклада: помощник получил шестой экземпляр в организационно-инструкторском отделе, передал копию в Политуправление Красной армии и сообщил машинистке, что текст согласован.

– Где здесь Каменев? – спросил Каганович.

– На отдельной справке, – ответил Ягода.

Справку принесли через пять минут. Она состояла из одной фразы: «По оперативным данным, поддерживал связь с бывшими участниками московского центра». Источником значилась прежняя разработка 1932 года. Имя Каменева появилось в заголовке сегодняшнего списка, а не в самом материале.

Орлов положил справку поверх маршрута.

– Его не задерживать. Из Кремля не выпускать до объяснения по докладу и курьеру.

– Он мой помощник, – сказал Каганович.

– Поэтому объяснение дадите оба.

Помощник открыл папку и вынул копию московского списка. На ней было семьдесят одна фамилия, а не шестьдесят три. Восемь строк дописали после экземпляра Поскрёбышеву. У четырёх стояли адреса квартир, у двух – номера телефонов, против Зиновьева появилось слово «взят».

– Его уже задержали? – спросил Молотов.

Ягода вызвал дежурного по наркомату. Ответ пришёл не сразу. Московское управление направило группу к квартире Зиновьева в 23:55, но внутрь не вошло: старший ждал подтверждения, потому что в списке не было подписи.

– Группу вернуть, – сказал Орлов. – Наблюдение оставить. В десять утра вызвать повесткой. Основание – проверка встреч Соколова и Каменева. Не террор.

Каганович повернулся к нему.

– После признания Каменева ты оставляешь Зиновьева дома?

– Каменев признал две встречи с Соколовым. Зиновьев при них не был.

– Он мог получить сведения через Каменева.

– Тогда принесёшь человека или запись, от кого получил.

Каганович сел только теперь. Помощник остался у стены.

Поскрёбышев принёс чистую тетрадь. На первой странице написал четыре графы: фамилия, действие, источник, решение. Орлов велел начать с тех, к кому уже выехали.

Таких оказалось одиннадцать. По трём адресам машины ещё шли. У квартиры бывшего работника Коминтерна сотрудники находились с 23:20 и не выпускали жильцов, хотя постановления не имели. В общежитии Наркомата путей сообщения задержали дежурного, который отказался показать комнату инженера. На Остоженке обыск начинали по справке о встрече 1927 года.

– Все действия остановить, – распорядился Орлов. – Старшие групп называют фамилии и время прибытия. Если взломали дверь или изъяли вещи, составляют опись при жильцах и прокуроре. Людей не увозить до решения по каждой фамилии.

Ягода спросил, как поступить, если при обыске найдут оружие.

– Оружие описать. Законность хранения проверить отдельно. Если человек угрожает или пытается уничтожить документ, старший принимает решение и отвечает за него письменно.

– Пока он пишет, документ сгорит.

– Тогда сначала тушит, потом пишет.

Дежурный передавал распоряжения в телефонную комнату. На каждый адрес уходила отдельная запись. Через стену слышались фамилии улиц, номера квартир, требования повторить. Ошибка в одной цифре уже привела группу в соседний подъезд.

Орлов раскрыл ленинградский список.

Первым шёл Котолынов. Основания занимали три строки: знакомство с Николаевым, встречи бывших оппозиционеров, показания Соколова о руководящей роли. Ниже карандашом дописали: «поддерживал связь с Каменевым». Даты и человека, видевшего эту связь, не было.

– Он остаётся задержанным до очной ставки с Соколовым и проверки собственных семи фамилий, – сказал Орлов. – Срок сорок восемь часов. По делу Кирова предъявлять только встречи с Николаевым и конкретные разговоры. Руководство центром не писать.

Ягода возразил:

– За сорок восемь часов все его знакомые договорятся.

– Тогда объяснишь, почему за пять суток не проверил адреса, которые он написал сам.

Нарком раскрыл свою опись. Из семи человек двоих опросили. Троих не нашли по месту жительства. По одному сведения запросили в райком, ответ лежал у дежурного с вечера и в папку не попал. Последний находился в командировке в Пскове.

– Кто держал запросы? – спросил Орлов.

– Ленинградское управление.

– Фамилия исполнителя?

Ягода назвал начальника отделения. Тот же человек разрешил ночной выезд к Зиновьеву в Москве.

– От работы по этим спискам отстранить до объяснения. Дела принять другому сотруднику при прокуроре.

Румянцев шёл вторым. Он прятал старые письма после звонка о задержании Котолынова, скрыл политические встречи и отказался сразу назвать людей, ругавших Кирова. При этом в письмах не нашли подготовки убийства, оружия, денег или сведений о пропуске Николаева.

– Оставить до проверки утечки из Смольного и октябрьского письма, – решил Орлов. – Старые документы в отдельную опись. В обвинение по Кирову не включать без новой связи.

– Он уносил архив от наблюдения, – напомнил Каганович.

– За это его и оставляют.

– А если выяснится, что организация была?

– Тогда появится новое основание. Сейчас у нас чемодан.

Соколов шёл третьим. Его признание называло Котолынова руководителем центра, но вопросник принёс это слово до допроса. Теперь установили две поездки Соколова к Каменеву и записку об изменении ленинградской кадровой линии.

Вышинский предложил немедленно допросить Соколова о визите 30 ноября. Ягода хотел сначала получить экспертизу записки.

– Допрос сейчас, – сказал Орлов. – Записку не показывать. Пусть сам назовёт содержание. Первый вопросник подписывают Вышинский и следователь НКВД. Первый экземпляр остаётся у прокурора.

– Кто ведёт? – спросил Ягода.

– Не Агранов и не Лурье.

Нарком выбрал сотрудника московской группы, который до этого не работал по старой оппозиции. Вышинский добавил своего следователя. Их отправили в соседний корпус с одним вопросником на двоих.

Против Шатского стояла фраза Румянцева: резко говорил о Кирове. В графе действий ничего не было. Орлов заменил «изолировать» на «опросить». Мандельштама включили потому, что его фамилия появилась во втором варианте списка. Источник этой вставки за пять суток не установили. Решение было тем же: не задерживать, проверить, кто добавил.

Каганович провёл ногтем по зачёркнутым словам.

– Утром районы увидят, что половину бывших оппозиционеров даже не вызвали. Они решат, что можно снова собираться.

– Пусть райкомы отвечают за партийную работу. НКВД – за действия, которые может назвать.

– Они назовут, когда будет поздно.

– Письма, встречи и ложь мы не закрываем. Но фамилия Каменева не превращает чай в подготовку выстрела.

Помощник Кагановича у стены переступил с ноги на ногу. Орлов заметил, что серую папку тот держит открытой. Внутри лежал лист с записями телефонных разговоров по Западной области.

– Папку сюда.

Помощник посмотрел на Кагановича. Тот кивнул.

В журнале было пять звонков за 6 и 7 декабря. Два сделал сам помощник, три – секретарь отдела. Они спрашивали, сколько бывших оппозиционеров числится на транспорте и кто из них может быть снят без остановки работы. Один ответ пришёл после смерти Сафронова. В нём местное управление просило считать слесаря задержанным до 03:10, хотя врач установил смерть раньше.

– Вы получили это вчера днём, – сказал Молотов.

– Проверял, – ответил Каганович.

– Кому передали?

– Никому. Сведения неполные.

Орлов положил рядом справку Ягоды, где значились девять задержанных вместо одиннадцати.

– Здесь тоже было неполно. Вы оба оставили по куску у себя.

Ягода сказал, что его справка поступила раньше уточнения. Каганович отодвинул журнал и потребовал разбирать людей, а не его аппарат.

– Твой аппарат уже в списке, – ответил Орлов. – Поэтому и разбираем.

Помощник начал объяснять маршрут чужого доклада. Он получил шестой экземпляр для замечаний, позвонил в Политуправление и сообщил о совещании. Слова «решение принято» не употреблял. Машинистка могла понять его иначе.

– Она записала дословно: «товарищ Каганович просил распространить также на начсостав», – сказал Поскрёбышев.

– Это говорил я, – признал помощник. – Лазарь Моисеевич спросил, почему в проекте нет армии.

– А надпись на полях «распространить также на начсостав» ваша?

– Моя.

– Почему не подписали?

– Я ставил замечание, а не распоряжение.

Каганович забрал у него папку.

– Он выполнял моё поручение.

– Тогда подпись должна быть твоя, – сказал Молотов.

– Я не обязан подписывать каждую помету помощника.

– После этой пометы командира сняли с поезда в Орше.

Каганович хотел ответить, но Орлов потребовал другое: все бумаги, связанные с Карповым и Беляевым. Помощник побледнел. Каганович положил ладонь на внутренний карман кителя.

Ягода следил за этой рукой ещё с коридора.

– Лазарь, – сказал он, – теперь самое время.

Каганович вынул сложенную записку. На сгибе проступила тёмная полоса от карандаша. Поскрёбышев принял её через чистый лист и развернул.

«Карпов. Беляева освободить. Материал в Москву без регистрации».

Внизу стояли инициалы «Л. М.».

– Когда нашли? – спросил Орлов.

– Пятого декабря.

– Где?

– В папке Западной области.

– Почему не передали?

– Потому что это мои инициалы. Я хотел сначала установить, кто ими воспользовался.

– Установили?

– Нет.

– Кому поручили?

Каганович назвал помощника. Тот достал из серой папки перечень сотрудников и командировок. За четыре дня проверили семь Карповых в аппарате и двух курьеров. Настоящий дежурный Карпов из Смольного в перечень не входил: его считали сотрудником НКВД. Неизвестный с временным пропуском оставался без имени.

– Вы знали о записке, когда требовали изоляции бывших оппозиционеров? – спросил Молотов.

– Знал.

– И молчали, что распоряжение Беляеву могло идти из твоей папки.

– Оно не шло из моей папки. Его туда подложили.

– Это должна была проверить прокуратура, – сказал Орлов. – Не твой помощник.

Каганович не спорил. Попросил только записать, что записку обнаружил сам и сохранил подлинник.

– Запишем всё, – ответил Вышинский. – Включая четыре дня хранения без регистрации.

Записку вложили в конверт. На клапане расписались Каганович, его помощник, Вышинский и Поскрёбышев. Ягода поставил подпись пятой и потребовал почерковедческую проверку внутри НКВД.

– Два эксперта, – сказал Орлов. – Один от НКВД, второй от прокуратуры. Образцы и выводы хранятся раздельно.

Помощника Кагановича не арестовали. До утра он оставался в Кремле, сдавал маршруты, журналы и список людей, которым показывал записку. Выяснилось, что не показывал никому: Каганович запретил.

– Значит, проверить Карпова он должен был, не называя причину, – сказал Молотов.

– Иначе тот бы исчез, – ответил Каганович.

– Он и так исчез.

К 2:10 разобрали двадцать четыре ленинградские фамилии. Задержанными оставались Котолынов, Румянцев, Соколов и ещё трое, у которых нашли оружие без разрешения, поддельный пропуск в Смольный и попытку сжечь свежую переписку после вызова. Эти эпизоды проверялись отдельно; ни одного из шести пока не называли участником убийства Кирова.

Пять человек подлежали опросу без задержания. По остальным сохранялось наблюдение либо обычная партийная проверка. Старые покаянные заявления из уголовных материалов убирали, если рядом не было нового действия.

– Ты оставляешь организацию на свободе, – сказал Каганович.

– Я оставляю на свободе людей, которым пока предъявили только старое решение партии.

– А шестерых?

– Оставляю под замком. Назвал причины.

Каганович посмотрел на список и больше к этому разделу не возвращался.

Московский перечень занял два часа. Шестьдесят три фамилии собрали из телефонных книжек, старых протоколов и списков посетителей Каменева. У девятнадцати последняя встреча относилась к 1926–1928 годам. Трое умерли. Один находился за границей. Двух уже исключили из партии и выслали по другим решениям. Против женщины, работавшей переводчицей, написали: «связь через жену Каменева». Вся связь состояла в совместной работе в издательстве.

Орлов вычеркнул её из оперативного перечня. Вышинский настоял, чтобы строку не стирали: рядом поставили «основание отсутствует, проверка прекращена». Так же поступили с умершими и человеком за границей. Иначе утром список можно было перепечатать и снова выдать за новый.

Зиновьева вызвали на десять утра. Арест не санкционировали. Наблюдение сохранялось, телефонные переговоры подлежали записи по прежнему решению о старой оппозиции. Каменев оставался до десяти под прокурорской охраной. После допроса Соколова его положение должны были решить отдельно.

– Значит, они успеют созвониться, – сказал Ягода.

– Каменев находится здесь. Телефон Зиновьева слушают твои люди. Если разговор будет, получишь факт.

– А если передадут через жену?

– Тогда назовёшь курьера.

Ягода велел усилить наружное наблюдение у двух квартир. Орлов разрешил, но запретил входить внутрь без нового постановления. Нарком записал фамилии старших групп собственноручно.

В 3:05 вернулись следователи от Соколова. Тот сам назвал оба посещения Каменева и дату 30 ноября. Содержание записки передал близко к найденному тексту. Слова об устранении Кирова объяснил как снятие решением ЦК. На вопрос о Николаеве ответил, что в Москве его фамилию не произносил. Каменев, по его словам, отказался поддерживать обращение и предупредил, что новая групповая петиция закончится арестами.

В протоколе была и другая часть. Соколов признал, что после убийства согласился назвать Котолынова руководителем «центра», потому что следователь обещал не трогать жену. Свои встречи с Каменевым он скрывал не ради Каменева, а потому что боялся нового обвинения в восстановлении фракции.

– Теперь отпустим обоих? – спросил Ягода.

– Соколов остаётся, – ответил Вышинский. – Он дал ложное показание и скрывал встречи с проходящим по делу человеком.

– Каменев сделал то же самое, – заметил Молотов.

Орлов не стал решать сразу. По убийству связь не подтверждалась. По возобновлению политических контактов оба лгали и согласовывать слова уже могли до задержания. Он продлил Каменеву задержание до вечера 10 декабря по отдельному постановлению, без обвинения в терроре. Копию отправили жене через прокуратуру.

Каменев прочитал решение в соседнем кабинете и попросил свидание с защитником. Вышинский ответил, что вопрос будет решён после определения дела, по которому его привлекают. Пока Каменев получил бумагу, карандаш и право написать заявление прокурору.

Он написал одну строку: «Прошу точно указать, в чём состоит преступность разговора, содержание которого подтверждено найденным документом».

Вышинский приложил заявление к постановлению, не отвечая ночью.

Армейский список принёс Ворошилов в 3:40. Он приехал из Наркомата обороны с начальником управления по начальствующему составу и военным прокурором. Из двадцати семи командиров пятеро имели отметки особого отдела. После проверки у троих основаниями оказались родственники или встречи до 1930 года. У четвёртого – жалоба политрука на слова после учений. У пятого не нашли самой карточки: крест перенесли из сводной таблицы.

– Ни одного не арестовывать по этой бумаге, – сказал Ворошилов. – Но двоих я от должности пока не верну.

– Почему? – спросил Орлов.

Начальник управления назвал командира, который покинул часть до получения письменного вызова, и начальника штаба, скрывшего нехватку горючего перед учениями. Оба нарушения подтвердили строевые журналы, составленные до телеграммы.

– Оформляй своими приказами, – сказал Орлов. – Политические справки не прикладывать как основание.

Военный прокурор потребовал сохранить их в отдельной части дела: если проверка подтвердит связь с действующей группой, сведения понадобятся.

– Сохраняйте. Командование они не определяют.

Командира полка, снятого с поезда в Орше, разрешили вернуть в часть после московского объяснения. Сопровождавший сотрудник особого отдела должен был остаться в Москве и ответить, кто поставил отметку до получения телеграммы.

Ворошилов не подписал решение сразу. Он потребовал право временно ограничить доступ к секретным планам любого командира, по которому поступило оперативное сообщение.

– Ограничивать доступ можешь, – сказал Орлов. – Но одновременно называешь заместителя, срок и номер сообщения. Через шесть часов материал получает военный прокурор.

– Если сообщение агентурное?

– Имя не раскрываешь. Факт угрозы и действие раскрываешь.

Ворошилов дописал оговорку и расписался. Из двадцати семи командиров двадцать пять сохраняли должности. Двое отстранялись по строевым нарушениям. НКВД получало право продолжать наблюдение по пяти карточкам, но не менять командование.

– Утром все скажут, что ты спас красных командиров, – произнёс Каганович.

– Утром два командира узнают, что их снял Ворошилов. Остальные получат приказ готовить части.

Ворошилов сложил список. Его удовлетворяло, что решение о снятии осталось у него. Отметки особого отдела он всё равно забрал в копии.

Хозяйственный перечень принесли последним. Тридцать восемь директоров, инженеров и работников транспорта. Шесть уже сняли с работы, двоих задержали, у одного опечатали кабинет. Орджоникидзе прибыл с заводского совещания и сразу потребовал фамилии замен.

Для четырёх снятых замена существовала только на бумаге. На подшипниковом заводе после возвращения Баженова линию запустили, но мастер, временно занявший его место, отказался подписывать брак за предыдущую смену. На другом предприятии главный механик сидел дома, а его обязанности передали секретарю парткома, который не имел права принимать оборудование после ремонта.

– Обоих вернуть на работу до решения, – сказал Орджоникидзе. – Проверять можно после смены.

Ягода указал на одного инженера: в его столе нашли письмо брату в Польшу.

– Письмо отправлено? – спросил Орлов.

– Нет. Лежало без конверта.

– Что в нём?

– Жалобы на квартиру, пайки и начальство.

– Секретные сведения?

– Эксперт не нашёл.

Орджоникидзе забрал справку.

– Значит, завтра он чинит турбину. Письмо проверяйте отдельно.

Двоих задержанных не освободили. Один вынес со склада платиновый контакт и пытался продать через знакомого. Второй подделал три акта приёмки и после вызова уничтожил журнал. Оба дела существовали до убийства Кирова. Списки бывших оппозиционеров к ним не прикладывали.

По остальным Орджоникидзе и Ягода спорили дольше. Нарком тяжёлой промышленности защищал людей, без которых останавливалась работа. Ягода требовал хотя бы перевода с закрытых участков. Орлов разрешил временный перевод по семи фамилиям, где доступ к чертежам или военным заказам сочетался с неподтверждённым сообщением. Каждый перевод ограничили десятью днями и обязали назвать замену. Если факт не появлялся, человек возвращался автоматически.

– Автоматически ничего не возвращается, – сказал Каганович. – Кто подпишет обратный приказ?

Орджоникидзе назвал начальников главков. Их фамилии внесли рядом. Каганович поставил отметку, что партийная проверка продолжается независимо.

В 4:26 позвонили из Западной области. Тело Сафронова собирались выдать семье утром, но в акте всё ещё стояла сердечная недостаточность. Районный прокурор требовал повторного осмотра; начальник управления возражал, что вскрытие усилит слухи.

Орлов велел отложить выдачу до осмотра двумя врачами. Семье сообщить причину задержки и разрешить присутствие родственника при опознании. Следователя Голубева и конвойного, подтвердившего удар, не сводить в одном помещении. Голубева задержать по делу о причинении смерти и подмене протокола, а не по политической статье.

– Он отрицает удар, – сказал Ягода.

– Конвойный подтверждает. Врач указал контузию виска. Этого достаточно для задержания и проверки, не для готового приговора.

После разговора Поскрёбышев зачеркнул фамилию Сафронова в графе «решение». Написал: «умер до рассмотрения». Строку не убрали из общего перечня.

В 4:51 сработал новый порядок перевозок. Ленинградское управление запросило отправку в Москву человека, проходившего как «неустановленный сотрудник обкома». В заявке не было фамилии, зато стоял номер временного пропуска из той же серии, что использовал Карпов. Следователь НКВД подписал маршрут. Прокурорский представитель отказался и передал копию в Москву.

Жданов по прямому проводу узнал описание: мужчина тридцати шести лет, помощник организационного отдела, задержан 4 декабря после вызова в управление. Это был его пропавший источник.

– Фамилия? – спросил Орлов.

– Блинов Сергей Никитич, – передал Жданов. – В обкоме он числится в командировке с пятого числа. Командировку оформил заведующий отделом после звонка из управления.

Чудов находился у того же аппарата. Он заявил, что распоряжения о командировке не подписывал. На документе стояла виза его секретаря, проставленная копировальным карандашом.

– Где Блинов сейчас? – спросил Вышинский.

Ответ пришёл из внутренней тюрьмы. Его держали без фамилии в журнале, по номеру пропуска. В 4:30 вывели из камеры для отправки на вокзал. После отказа прокурора вернули в приёмное помещение.

– Не перевозить, – сказал Орлов. – Допросить в Ленинграде при Чудове, Жданове и прокуроре. Сначала установить, кто принял его без фамилии.

Ягода потребовал исключить партийных руководителей из допроса свидетеля НКВД.

– Они не ведут допрос, – ответил Орлов. – Каждый направит по одному секретарю. Те получат копии вопросов и времени, ответов не переписывают.

Жданов согласился. Чудов спросил, почему его сотрудника пять дней держали в здании, куда он пришёл по официальному вызову.

Ягода ответил, что это выясняется. Лента прямого провода ещё двигалась, когда Чудов потребовал фамилию начальника секретной части. Телеграфист передал вопрос в Москву. Ягода назвал Кошелева.

Кошелев уже находился под смешанной охраной. Его собирались везти одним вагоном с Медведем, Дроздовым и машинисткой. Теперь Вышинский распорядился оставить его отдельно и предъявить заявку на Блинова.

– Если он скажет, что выполнял приказ Агранова? – спросил Ягода.

– Запишут, когда, где и кто слышал, – сказал Орлов.

В 5:37 пришёл первый ответ Блинова. Он назвал сотрудника, который забрал его пропуск и велел подписать чистый лист выдачи. Фамилии не знал, но видел его раньше рядом с Аграновым в Смольном. Тот же человек унёс два телефонных журнала в коричневом портфеле.

На вопрос о Карпове Блинов ответил: эту фамилию сотрудник назвал дежурному у хозяйственного двора. В документах она появилась уже после того, как пропуск изъяли.

Агранова вызвали снова. Ягода не позволил послать за ним своего человека и попросил Кремлёвскую охрану. Орлов согласился.

К рассвету в общей тетради было сто тридцать пять фамилий без повторов. По семнадцати сохранялось задержание: шесть ленинградцев, Каменев, двое по хозяйственным преступлениям, Голубев, Медведь, Дроздов, Кошелев и ещё четверо по поддельным пропускам, оружию или уничтожению свежих документов. У каждого в графе стояло отдельное основание.

Двадцать три человека оставались под наблюдением или ограничением доступа. Остальных запрещалось задерживать по четырём ночным спискам. Шесть уже начатых обысков прекращали после описи. Двоих работников возвращали на предприятия. Двадцать пять командиров сохраняли части.

Орлов не подписал всю тетрадь одной подписью. Под каждым разделом расписались ответственный нарком, прокурор и человек, которому предстояло исполнить решение. Его подпись стояла только под общим запретом использовать эти списки как основание для новых задержаний.

Поскрёбышев закрыл тетрадь в 6:12.

В приёмной ждали Агранов и дежурный из комнаты связи. Дежурный держал три ленты: городская прокуратура, журнал обкома и представитель Жданова передали первое объяснение Блинова под одним номером и временем.

Три канала впервые передали один текст без расхождений.

Последней строкой шло: «Собственноручная приписка Блинова: фамилия человека, которого видел рядом с Аграновым, – Малыгин».