Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16. Орджоникидзе

– Пока два, – сказал Орджоникидзе. – К утру будет больше.

Он разрезал бечёвку ножом для бумаг. В папке лежали заводские сводки, копии решений райкомов и три сменных журнала. Первым стоял подшипниковый завод. Вторым – турбинный цех ленинградского завода, где начальника участка сняли после ночного звонка из райкома.

– Завод встал весь? – спросил Орлов.

– Два цеха. У них ротор на балансировке. Сняли человека, который решал, можно ли его пускать. Заместитель отказался подписать приёмку. Сидит у директора с трёх часов ночи.

– За что сняли начальника?

– В двадцать седьмом был секретарём оппозиционной ячейки. В двадцать восьмом подал заявление. С тех пор его трижды проверяли.

– Связь с Николаевым?

– Нет.

– С ленинградской группой?

– В деле нет.

Молотов взял сменный журнал. Начальник участка записал в два часа сорок минут: «Ротор годен после устранения осевого биения». В три часа две минуты секретарь парткома дописал поперёк строки: «От работы отстранён».

– Ротор годен? – спросил Молотов.

– Его не пустили, – ответил Орджоникидзе. – Инженер отказался ставить свою подпись после того, как увидел поправку парткома.

Орджоникидзе достал из папки ещё один лист. Это была утренняя сводка подшипникового завода. Линия Баженова дала за смену на триста восемьдесят колец меньше плана. Потерю объяснили простоем и испорченным приспособлением. Ниже директор дописал: «Начальник цеха с работы не снят. Пропуск партком не вернул».

– Он как в цех вошёл? – спросил Орлов.

– Через служебные ворота. Каждый раз директор писал записку охране. Два раза за смену.

– Почему партком не вернул пропуск?

– Проводит партийную проверку.

– Пусть проводит. К пропуску это какое имеет отношение?

– Партком решил, что человек без доверия не может руководить цехом.

– А директор решил, что может?

– Директор решил, что без него не может цех.

Молотов перелистал журнал к концу. Районный секретарь потребовал освободить директора за невыполнение кадрового решения. Помощник Орджоникидзе написал поперёк: «Директора оставить до моего доклада».

– Вот тебе третий снятый, – сказал Орлов.

– Мой помощник не снял. Оставил до доклада.

– А если доклад не приму?

– Тогда снимут меня вместе с директором.

– Ты доклад принёс сам.

– Потому что подпись моя.

Орлов отодвинул сводку. Орджоникидзе пришёл защищать заводы и уже успел вставить своё имя между райкомом и директором. Ему нужно было решение Сталина, чтобы его собственный приказ перестал выглядеть личной защитой директора.

– Правильно сделал.

Орджоникидзе повернулся к Орлову.

– Вот и скажи Лазарю. Он вчера говорил, что государство переживёт четыре часа. Теперь уже двадцать.

– Чего ты хочешь?

– Права наркомата останавливать любое снятие инженера, мастера или директора до назначения замены.

– Любое?

– На оборонных и ударных стройках – любое.

– Если инженер уносит чертежи?

– Тогда его берут за чертежи.

– Если пытается уехать?

– Берут за попытку уехать.

– А если партком снял его за старую подпись?

– Возвращаю до замены.

– Тогда партком напишет, что ты закрываешь оппозицию планом.

– Пусть пишет мне. Я отвечу.

Орлов положил перед ним решение, принятое накануне. Отстранение допускалось, если человек мог уничтожить документ, нарушить безопасность или влиять на свидетеля. О замене там ничего не было.

– Ты хочешь свой порядок для одного наркомата.

– На моих заводах стоят мои станки. Если хочешь общий порядок, собирай всех наркомов.

– Не получишь право вето.

Орджоникидзе посмотрел на Молотова.

– А ты что дашь?

– Обязанность указать замену и последствие для плана, – сказал Молотов. – Наркомат пишет своё возражение. Партийное решение не отменяется, но тот, кто снимает, получает на себя план.

– Как долго ждать?

– Если угрозы нет – сутки. Если есть – снимают сразу и в тот же день пишут факт.

– За сутки цех тоже встанет.

– Не встанет, если замену назовут до снятия, – сказал Орлов. – Если некого назвать, начальник остаётся до передачи дел. Доступ к тому, что можно уничтожить, ограничат по описи.

Орджоникидзе взял карандаш и написал на обороте заводской сводки: «замена, срок, доступ, план».

– Тогда вызови Кагановича.

– Он не придёт слушать про ротор.

– Придёт слушать, кто получит его отделы.

Каганович пришёл через двадцать минут. После похорон он переоделся, но красная нитка от траурной повязки осталась на лацкане. Орджоникидзе не предложил ему сесть.

– Ещё один завод? – спросил Каганович.

– Два.

– Страна переживёт.

– Это мы уже слышали, – сказал Орджоникидзе. – На турбинном заводе подпись под ротором уже никто не ставит.

Каганович прочитал журнал. На поправке парткома задержался дольше, чем на заключении инженера.

– Кто снял?

– Райком.

– Тогда спросите райком.

– Уже спросили. Они сослались на твоё внутреннее указание собрать бывших оппозиционеров на ответственных местах.

– Собрать сведения.

– Они собрали инженера.

– В моём указании арестов нет.

– Им хватило слова «опасен», – сказал Орджоникидзе. – Его тоже нет в твоём указании?

Каганович закрыл журнал.

– Если в цехе бывший активный оппозиционер, партком обязан оценить риск.

– Оценили. Ротор стоит.

– Кто принёс вам сводку?

– Мой помощник.

– Он проверял связи инженера?

– Ему дали журнал и решение райкома. Связи проверяет НКВД.

– Генрих прислал вам справку? – спросил Орлов.

– Нет.

– Тогда вы не знаете, какой риск оценили. Зато цех уже остановили.

– Тогда примем порядок на три дня, – сказал Каганович. – Наркомат пишет последствие и замену. Райком – основание. Если основание есть, никакой нарком арест не остановит.

– Арест останавливает прокурор, если основание не указано, – сказал Орлов. – Наркомат может приостановить снятие с работы. Сутки. За это время либо называют замену, либо возвращают человека.

– На три дня, – повторил Каганович. – Потом решим, что эти ваши сутки дали.

– Я подпишу, – сказал Орджоникидзе. – И по каждому остановленному цеху пришлю сводку тебе лично.

– Присылай. Посмотрим, кто останавливает больше – твои инженеры или мои секретари.

Орджоникидзе придвинул к себе чистый лист. Проект писал помощник Молотова. Через час его должны были передать по трём адресам: в Совнарком, Наркомтяжпром и организационно-инструкторский отдел ЦК.

В организационно-инструкторском отделе ещё лежало вчерашнее указание Кагановича: собрать сведения о бывших активных оппозиционерах на ответственных местах. Слово «собрать» было подчёркнуто синим карандашом. Начальник сектора Шапиро прочитал принесённый проект о снятии специалистов и положил его рядом.

– Это вместо нашего? – спросил дежурный инструктор.

– Это про заводы.

– Наше тоже про заводы.

– Наше про людей.

Инструктор посмотрел на часы. До закрытия шифровальной оставалось сорок минут. Из Ленинграда уже дважды спрашивали, как поступать с бывшими оппозиционерами на транспорте. Западный обком просил не справку, а распоряжение.

– Если мы сейчас разошлём только сбор сведений, утром скажут, что отдел проспал после убийства.

– А если разошлём приказ снимать, утром его отменят этим проектом.

Шапиро перелистал принесённые листы. Там было написано: «При отсутствии непосредственной угрозы отстранение производить после назначения замены». Ни слова об арестах. Ни слова о бывших оппозиционерах.

– Не снимать, – сказал он. – Выявлять и изолировать от участков, где можно сорвать транспорт, связь и производство.

– Изолировать – это как?

– На местах разберутся.

Инструктор не сел.

– Под чьей подписью?

– Шифром отдела. Утром Лазарь Моисеевич подпишет экземпляр.

– Он велел рассылать?

– Он велел не ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами.

Это была не та фраза, которую Каганович оставил на бумаге. Шапиро помнил её со вчерашнего совещания и теперь произнёс тише, чем всё остальное.

Инструктор взял лист, но не ушёл.

– Напишите на проекте: «в шифр».

– Некогда.

– Тогда позвоните дежурному приёмной.

– Ты хочешь сохранить себя или отдел?

– Журнал.

Шапиро вырвал из блокнота полоску бумаги, написал: «В девять областей. Срочно», поставил букву «Ш» и прижал полоску скрепкой. Фамилии не было. В 22:18 лист отнесли в шифровальную. Там потребовали номер. Номер взяли из ряда справочных телеграмм, потому что распорядительный ряд на декабрь ещё не открыли.

В 22:35 первый адрес подтвердил приём.

Проект Орджоникидзе в этот отдел принесли в 22:47. Дежурный инструктор прочитал его и спросил, отзывать ли телеграмму. Шапиро посмотрел на единственную букву под своей запиской.

– Утром покажем оба документа.

Он положил проект нового порядка поверх журнала отправки.

На следующее утро в турбинном цехе заместитель начальника участка снял с себя ответственность за пуск. Директор потребовал вызвать отстранённого инженера из кабинета парткома. Секретарь отказал.

– Он отстранён до решения райкома.

– Райком не принимает ротор.

– Завод принимает.

– Тогда подпишите сами.

– Подпишу, когда инженер скажет, что ротор годен.

– Он уже сказал.

– Он сказал до того, как вы дописали в журнале.

Секретарь парткома положил руку на трубку.

– Вы мне угрожаете?

– Я вам звоню. Угрожать будет ротор, если его разнесёт.

Директор положил трубку и велел начальнику охраны привести инженера. Тот пришёл без ремня и шнурков: охрана уже готовила его к передаче в районное управление НКВД.

– Ротор пускать можно? – спросил директор.

– После устранения биения. Я написал сколько.

– Вы остаётесь до пуска. После передадите дела заместителю.

– Он не подпишет.

– Тогда останетесь, пока не найду того, кто подпишет.

– А райком?

– Райком ротор не примет.

Инженер попросил вернуть ремень. Охрана отдала. Шнурки нашли не сразу: их уже внесли в опись для передачи.

Он сел у журнала, прочитал свою ночную запись и поправку парткома. Потом потребовал микрометр. Инструмент остался в запертом шкафу его участка. Ключ лежал в пакете с личными вещами.

– Вскрывайте, – сказал директор.

Начальник охраны отказался. На пакете стояли две подписи, второй подписавший уехал в районное управление.

– Тогда принесите другой микрометр.

– Другой на втором пролёте.

– Он после ремонта, – сказал инженер. – Им нельзя принимать вал.

Секретарь парткома наблюдал от двери.

– Вы нарочно задерживаете пуск.

Инженер посмотрел на него.

– Я мог задержать его ночью. Тогда у меня были шнурки.

Директор вызвал прокурора района. Тот приехал через двадцать семь минут, осмотрел сургуч и разрешил вскрыть пакет в его присутствии. Внутри оказались ремень, шнурки, ключи, записная книжка и сложенная вчетверо фотография двух мальчиков у саней. Прокурор потребовал записать каждый предмет заново.

– Фотографию тоже? – спросил охранник.

– Особенно фотографию. Иначе вечером скажут, что в ней был план завода.

Инженер забрал только ключ. У ротора он трижды промерил зазор, велел снять крышку подшипника и показал заместителю тонкую блестящую полосу на баббите.

– Если бы пустили ночью, грелся бы через час.

– А вы написали «годен», – сказал секретарь.

– После устранения биения. Это не украшение к слову «годен».

Заместитель вытер ладонь о халат.

– Я этого не видел.

– Потому и не подписал. Правильно сделал.

Инженер велел подать масло другой вязкости и снова проверил вал. Директор не торопил. За стеной ждали две бригады монтажников: без ротора их не отправляли на объект, а за простой уже вычитали из премии. Бригадир дважды заглядывал в пролёт и оба раза молча уходил.

В 10:18 инженер и директор подписали пуск. Секретарь парткома прислал письменное возражение. Его прикололи к сменному журналу.

Бригадир потребовал справку о простое. Директор написал: «Задержка приёмки ввиду отсутствия лица, имеющего право подписи». Секретарь парткома вернул справку и предложил заменить «отсутствие» на «проверку политической благонадёжности».

– Рабочим что читать? – спросил бригадир. – Политику или часы?

– Выбирайте выражения.

– Я выбрал. С восьми вечера до десяти утра. Четырнадцать часов.

Он унёс неподписанную справку в расчётную контору. Через полчаса контора отказалась считать простой заводским: причиной значилось решение парткома. Партком тоже не принял часы на себя. Четырнадцать часов остались без хозяина.

Директор велел начислить бригадам средний заработок и подписал распоряжение один. На полях бухгалтер написал красным: «Основание не предусмотрено».

Проект временного порядка принесли Орлову в 10:40. Орджоникидзе уже поставил подпись. Под ней дописал: «За все случаи приостановки отвечаю лично». Каганович вернулся в Кремль для окончательного согласования и молча прочитал текст у Молотова через плечо.

– Это убери, – сказал Орлов.

– Почему?

– Потому что ты отвечаешь за своё решение. Не за чужие случаи.

– Если мой помощник пропустит врага, отвечу я.

– Если твой помощник пропустит врага, ответите оба. Но разными фамилиями.

Орджоникидзе зачеркнул фразу. Орлов подписал слева. Молотов поставил свою подпись под сроком. Третий экземпляр ушёл в организационно-инструкторский отдел.

Орджоникидзе не встал. Он попросил соединить его с подшипниковым заводом. Директор оказался у линии Баженова.

– Пропуск вернули? – спросил Орджоникидзе.

– Нет, товарищ нарком.

– Тогда почему в утренней сводке написано, что начальник цеха на месте?

– Он на месте. Через служебные ворота.

– Это я уже читал. Кто отвечает, если ночью ворота закроют?

Директор помолчал.

– Я.

– Неправильно. Тот, кто взял пропуск. Запишите его фамилию в сменный журнал и рядом – триста восемьдесят колец. Сегодняшнюю потерю тоже рядом. Не в политическую справку. В производственный журнал.

В трубке заговорили тише. Директор прикрыл микрофон ладонью, но было слышно, как он спрашивает кого-то возле себя.

– Секретарь парткома говорит, что решение коллективное.

– Коллектив в журнал не поместится. Кто унёс пропуск рукой?

– Заведующий особым сектором парткома.

– Фамилия.

Директор назвал.

– Теперь спросите Баженова, сколько нужно времени вернуть линию к плану.

Ответил не директор. Голос был хриплый, с цеховым гулом за спиной.

– Две смены, если приспособление не поведёт.

– Почему его повело?

– Пока меня водили на проверку, зажим подтянули трубой.

– Кто?

– Мастер второй смены.

– Он бывший оппозиционер?

– Он бывший ученик. Я ему третий месяц говорю, что труба – не ключ.

Орджоникидзе усмехнулся без улыбки.

– Мастера не снимайте. Поставьте рядом с Баженовым, пока не исправит. Вечером пришлите отдельно: что потеряли из-за пропуска, что – из-за дурака с трубой.

Он положил трубку и посмотрел на Кагановича.

– Вот тебе первая проверка. Если всё записать как вредительство, приспособление само не выпрямится.

– А если Баженов прикрывает мастера? – спросил Каганович.

– Тогда завтра увижу то же биение.

– Завтра ты увидишь только цифру, которую тебе даст директор.

– Поэтому мой инспектор уже едет на завод.

Каганович постучал пальцем по проекту.

– Значит, ты создал ещё одну проверку поверх партийной.

– Я создал человека, который умеет отличить зажим от заговора.

– А кто проверит твоего человека?

– Следующий подшипник.

Каганович поднялся.

– Машина не пишет объяснительных, Серго.

– Зато не боится твоего отдела.

Когда дверь за Кагановичем закрылась, Орджоникидзе попросил ещё один звонок. На этот раз – начальнику главка в Харьков. Из ночной сводки следовало, что на станкостроительном заводе сняли главного механика, после чего остановилась термическая печь.

– Верните механика до передачи дел, – сказал Орджоникидзе.

Начальник главка ответил не сразу.

– Его вернули два часа назад.

– Печь работает?

– Нет.

– Почему?

– Прогорела футеровка.

– Когда?

– По журналу температура пошла вниз ещё до его снятия.

Орджоникидзе медленно провёл ногтем по краю папки.

– А в сводке что написано?

– Остановка вследствие отсутствия главного механика.

– Кто написал?

– Директор.

– Директора к телефону.

Директор объяснил, что новую футеровку требовали с октября, но кирпич ушёл на соседний завод. Остановка была неизбежна. Снятие механика позволило перенести её причину из снабжения в кадры.

– Вы его защищали? – спросил Орджоникидзе.

– Я защищал завод.

– Завод вы закрыли ещё в октябре, когда подписали ложную готовность печи. Механика оставьте до ремонта. Себя от работы отстраните до приезда комиссии главка.

– На каком основании?

– На вашем. Вы только что научили меня снимать директора без остановки печи. Она уже стоит.

Орджоникидзе передал трубку помощнику и велел записать разговор в сводку без сокращений.

– И это пришли мне, – сказал Орлов.

– Зачем? Здесь Кирова нет.

– Здесь есть способ сделать виноватого из удобного человека. Сегодня это механик, завтра – свидетель.

Орджоникидзе нахмурился.

– Не тащи следствие в каждый цех.

– Я не тащу. Оно уже там.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Орджоникидзе первым отвёл глаза и убрал харьковскую сводку в отдельную папку.

– Получишь копию. Но директора суди за печь, а не за то, что тебе нужен пример.

– Если дойдёт до суда, примером станет его поступок.

– Все так говорят перед тем, как пример становится важнее поступка.

Орджоникидзе собрал сводки.

– Ты мне помог, Коба. За это я тебе не обязан.

– Знаю.

– Зато заводы теперь обязаны писать мне о каждом снятом. Через три дня у меня будет свой список.

– Принесёшь.

– Если попросишь.

– Попрошу.

Орджоникидзе застегнул папку и ушёл. Молотов дождался, когда закроется дверь.

– Он собирает свой аппарат на твоём решении.

– Пусть собирает. Заводы хотя бы не будут молчать.

– И будут писать ему раньше, чем нам.

– Это тебя тревожит?

– Меня тревожит, что через три дня в Москве будет три списка одних и тех же людей. У Кагановича – бывшие оппозиционеры. У Ягоды – подозреваемые. У Серго – незаменимые специалисты.

– А у нас?

Молотов поправил очки.

– У нас будут три списка и решение, какой считать правдой.

– Нет. У нас должны быть фамилии тех, кто составлял каждый список.

Поскрёбышев вошёл прежде, чем Молотов ответил. Он принёс телефонограмму из Ленинграда. Чудов сообщал, что в два райкома пришла телеграмма из аппарата ЦК. В ней требовалось немедленно выявлять и изолировать бывших активных оппозиционеров на транспорте, связи и промышленных предприятиях.

– Кто подписал? – спросил Орлов.

– Подписи нет. Шифр организационно-инструкторского отдела.

– Каганович ещё здесь?

– Уехал в ЦК десять минут назад.

– Соедините с отделом. Не с Лазарем. С дежурным по шифрам.

Дежурный сообщил, что телеграмму приняли к передаче накануне в 22:35. Адресов было девять.

– Номер проекта?

Дежурный назвал номер. Молотов записал его и сразу заметил, что это ряд справочных сообщений, а не распоряжений.

– Подпись на подлиннике? – спросил Орлов.

– Записка начальника сектора.

– Фамилия?

– Буква «Ш».

– Кто разрешил принять одну букву вместо подписи?

– Телеграмма шла как справочная.

– В справке приказывают изолировать людей?

Дежурный не ответил. На дальнем конце кто-то подсказал ему, что разговор записывается.

– Текст проверяли по смыслу? – спросил Молотов.

– Мы проверяем шифр, товарищ Молотов.

– А подпись?

– По журналу доставки.

– Кто доставил?

Снова зашелестели страницы.

– Курьер отдела. Номер жетона шестьдесят два.

– Фамилию курьера установите. Журнал никому не отдавать, страницу не вынимать. Возле неё поставить дежурного комендатуры.

– НКВД уже звонило насчёт журнала.

Орлов придвинул аппарат к себе.

– Что просили?

– Передать на сверку копию страницы.

– Не передавать. Копию снимет прокуратура при вас. Кто звонил?

– Помощник секретаря коллегии.

– Фамилия?

Дежурный назвал. Поскрёбышев записал её рядом с временем звонка.

– Сколько ушло?

Дежурный попросил подождать. В трубке слышалось, как он перелистывает журнал.

– Семь, товарищ Сталин. Два адреса не подтвердили приём.

– Какие семь?

Дежурный назвал области. Западная была первой.

– Отмену передайте по всем девяти.

– Копию уже приняли в Западной области.

– Передайте отмену.

– Слушаюсь.

Орлов положил трубку.

– Поскрёбышев, узнайте, кто сдал текст в 22:35. Где проект, что стояло на нём до шифования и кто велел рассылать.

– Ягоде сообщать?

– Сообщить. Но отмену передаёт не НКВД. По партийному каналу и прокуратуре отдельно.

Молотов снял очки.

– Семь копий уже ушли. Сколько людей успеют взять до отмены?

– Сейчас узнаем.

В турбинном цехе ротор начал набирать обороты. Директор стоял у щита и следил за стрелкой. Инженер слушал подшипник, приложив к корпусу деревянную ручку отвёртки. Секретарь парткома ждал у двери с двумя сотрудниками районного управления.

В 11:06 стрелка удержалась в допуске. Инженер вынул из кармана кусок мела и поставил отметку на щите.

– Теперь можете брать, – сказал он.

Директор повернулся к двери. Секретарь парткома уже ушёл. Вместе с ним ушли оба сотрудника. На полу остался чистый бланк описи.