Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 21. Каменев

– Свидетелем, – сказал Орлов. – Пока свидетелем.

Вышинский повторил ответ в трубку. Каменев ждал в кабинете дежурного прокурора и отказывался проходить дальше, пока ему не покажут повестку без исправлений. Первую, где его назвали подозреваемым, успел увидеть швейцар в доме. Вторую принесли в прокуратуру через двадцать минут.

– Он спрашивает, сможет ли уйти после допроса, – передал Вышинский.

– Скажи, что решение будет зависеть от его ответов. Если положение изменится, он получит отдельное постановление с фамилией того, кто изменил.

Поскрёбышев записал время: 19:06, 9 декабря 1934 года. Рядом положил два экземпляра повестки. Номер у них был один, тексты разные, отметки о вручении не было ни на одном.

Орлов велел доставить Каменева в Кремль автомобилем прокуратуры. Сотрудникам НКВД в машину не садиться. Каменев должен был собственноручно написать, что согласился приехать, а прокурорский работник – поставить время выезда и прибытия.

Ягода сидел у края стола. После распоряжения он спросил:

– Почему не допросить его там?

– Потому что две твои повестки уже добрались туда раньше нас.

– Одну выписала прокуратура.

– Под тем же номером, который появился у Агранова.

Вышинский положил трубку.

– Мой секретарь получил номер из следственной группы. Текст составлял сам.

– Кто велел ему называть Каменева свидетелем?

– Я.

– А подозреваемым? – спросил Орлов у Ягоды.

Нарком вызвал секретаря коллегии. Тот нашёл запись: проект подготовлен по помете Агранова на протоколе Николаева, разрешение на вызов дал начальник секретно-политического отдела. Фамилия начальника стояла полностью. Отдельного решения о привлечении Каменева не было.

– Отменить обе, – сказал Орлов. – Новую повестку оформить как вызов свидетеля для проверки слов Николаева. Старые приложить к делу. Не уничтожать.

Ягода потребовал оставить на первой помету, что она не вручена.

– Иначе завтра скажут, что мы скрыли первоначальное намерение следствия.

Орлов посмотрел на него. После потери единственного журнала Ягода начал заботиться о первоначальных намерениях.

– Оставьте, – сказал он.

Каменева ввели в 19:38. Он снял пальто ещё в приёмной и нёс его на руке. Прокурорский сопровождающий подал Поскрёбышеву лист с двумя отметками времени. Каменев дождался, пока лист зарегистрируют, и только после этого сел.

За последние годы он постарел сильнее, чем на фотографиях, которые помнил Орлов. Круглое лицо осунулось. Глаза всё время возвращались к Ягоде, хотя первый вопрос задал Вышинский.

– Лев Борисович, вам разъяснено, в каком качестве вас вызвали?

– Мне разъяснили, что до первого неудобного ответа я свидетель.

Вышинский не записал фразу.

– Запишите, – попросил Каменев. – Я приехал добровольно после того, как у меня дома показали другую повестку.

– Кто показал? – спросил Орлов.

– Дворник поднялся к жене. Перед этим двое спрашивали, дома ли я. Один назвался сотрудником следственной группы Агранова. Повестку держал сложенной, но жена прочла верхнюю строку.

– Откуда вы узнали о второй?

– Позвонил знакомому в прокуратуру. Он посоветовал приехать самому, пока меня не повезли ваши люди.

Каменев повернул голову к Ягоде.

– Я решил, что парадный вход сегодня надёжнее чёрного.

– Фамилию знакомого назовите, – сказал Вышинский.

Каменев назвал помощника прокурора Москвы. Вышинский записал и передал лист своему сотруднику для немедленной проверки звонка.

Орлов положил перед Каменевым прокурорскую копию протокола Николаева. Нужная строка была отмечена красным уголком, без подчёркивания.

– Читайте.

Каменев прочитал вслух:

– «О необходимости удара по руководству мне разъясняли бывшие вожди оппозиции».

Он вернул лист.

– Фамилии нет.

– На другом экземпляре Агранов написал вашу.

– Вопросительный знак оставил?

– Оставил.

– Тогда Яков Саулович ещё осторожен.

Агранова в комнате не было. Орлов не позволил ему вести этот допрос, но распорядился ждать в соседнем кабинете вместе с прокурорским следователем.

– Вы знакомы с Николаевым? – спросил Вышинский.

– Нет.

– Видели его раньше?

– Если его фотографию печатали в газетах, мог видеть. Живого – не помню.

– С Котолыновым?

Каменев поправил рукав пиджака.

– Фамилию знаю по старой ленинградской оппозиции.

– Я спрашивал о знакомстве.

– Лично разговаривал дважды или трижды. До его восстановления в партии.

– С Румянцевым?

– Тоже.

– С Соколовым?

Каменев посмотрел на протокол ещё раз.

– Каким Соколовым?

Поскрёбышев подал справку: Пётр Васильевич Соколов, ленинградская группа, задержан после показаний по делу Николаева.

– Знал, – ответил Каменев. – Давно.

– Когда встречались последний раз?

– Не помню.

– В этом году?

– Возможно.

– В Москве?

– Возможно.

Орлов забрал справку у Поскрёбышева. Каменев перестал смотреть на Ягоду. Теперь он следил только за руками Орлова и ждал бумаги, которой у них не было.

– Вы приехали узнать, чего я хочу? – спросил Орлов.

Каменев не ответил сразу.

– Этого теперь хотят многие.

– Я спрашиваю о вас.

– Да. Признания можно получить дома. Для разговора в Кремле обычно требуется что-то ещё.

– Сегодня требуется установить, произносили ли вы перед Николаевым или его знакомыми слова об ударе по руководству.

– Если бы произносил перед Николаевым, вы бы не показывали мне строку без фамилии.

Ягода подвинул стул ближе.

– Вы слишком быстро решили, чего в деле нет.

– Я решил только, чего нет на показанном листе. Остальное, Генрих Григорьевич, вы держите у себя.

Вышинский попросил отвечать о Соколове. Каменев повторил, что точной даты не помнит. Тогда Орлов распорядился привести Николаева. До очной ставки Каменев оставался свидетелем; это записали в протоколе отдельной строкой.

Пока ждали, из его карманов вынули вещи по описи: часы, ключи, портсигар, записную книжку и 86 рублей. Каменев возразил против досмотра свидетеля.

– Это не досмотр, – сказал Вышинский. – В комнату очной ставки нельзя проносить записи. После вернём под расписку.

– А если не вернёте?

– Тогда в описи останется моя подпись.

Каменев перелистал книжку сам. Две страницы были вырваны давно: у корешка лежала пыль, края потемнели. Свежих обрывов Поскрёбышев не увидел. Книжку положили в конверт и заклеили при владельце.

Николаева ввели в 20:17. Конвой состоял из сотрудника московской группы и человека прокуратуры. Ягода потребовал проверить фамилии обоих. Поскрёбышев вписал их в протокол до начала.

Николаев вошёл без ремня и шнурков. Левая штанина цеплялась за пол. Каменева он узнал сразу и назвал по имени, но на вопрос, где видел, ответил:

– На портретах. На собраниях показывали.

– Он присутствовал на собрании? – уточнил Вышинский.

– Портрет показывали. В газете.

Каменев отвернулся к окну. Николаев сел напротив, не дожидаясь разрешения.

Вышинский прочитал спорную строку и спросил, кого Николаев называл бывшими вождями оппозиции.

– Их и называл. Зиновьева. Каменева.

– Когда вы говорили с Каменевым?

Николаев посмотрел на человека, чью фамилию только что произнёс.

– Лично не говорил.

– Кто передал вам его указание?

– Мне говорили, что в Москве согласны.

– Кто говорил?

– Котолынов. Соколов говорил. Все знали.

Вышинский остановил запись и потребовал разделить ответ. Николаев сначала повторил Котолынова, потом заявил, что фамилию Соколова услышал на допросе, но самого Соколова мог видеть раньше. Время встречи с Котолыновым назвал летом, затем осенью. Место – квартира, партийный клуб или улица у столовой.

– Что именно вам передали от Каменева? – спросил Орлов.

– Что Киров долго не продержится.

– Эти слова вы слышали?

– Мне рассказывали.

– Кто?

Николаев потёр щиколотку босой ногой. Конвойный переставил стул так, чтобы видеть его руки.

– В старом протоколе написано.

– Я спрашиваю о человеке.

– Румянцев мог говорить.

– Говорил?

– Они все так думали.

Каменев попросил разрешения задать вопрос. Вышинский отказал: очную ставку ведёт следователь. Тогда Каменев обратился к Орлову:

– Пусть он скажет, каким словом я приказал ему стрелять.

– Он уже сказал, что с вами не разговаривал.

– Через кого приказал.

Орлов повторил вопрос Николаеву. Тот долго рассматривал край стола, потом произнёс:

– Приказа не было. Я знал, что они одобрят.

Ягода потребовал уточнить, кого Николаев подразумевает под словом «они».

– Тех, кого выгнали. Тех, кого Киров давил.

– Кто из них знал о револьвере?

– Никто.

– Кто знал день?

– Я сам не знал день.

– Кто достал пропуск?

– У меня был партийный документ. Я пришёл по заявлению.

Вышинский поднял первый протокол от 1 декабря. В записи, сделанной в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотивом называл потерю работы, взыскания и отношение партийных органов. Фамилии бывших оппозиционеров появились позже.

Каменев попросил прочитать страницу целиком. Орлов разрешил. Тот возвращался к отдельным словам и дважды спрашивал, кто их записал. При фамилии Баранова кивнул, затем заявил, что с ним не знаком.

– Что изменилось после двадцати одного восемнадцати? – спросил Вышинский у Николаева.

– Мне сказали, что одного моего выстрела мало.

– Кто сказал?

– Следователь. Не этот. Другой. Потом вошёл Агранов.

Из соседней комнаты донёсся стук стула. Поскрёбышев посмотрел на дверь, но не открыл.

– Что сказал Агранов?

– Спросил, хочу ли я оставить детей без матери. Сказал, что Котолынов уже всё дал. Показал фамилии.

– Каменев там был?

– Нет.

– Его фамилия была на листе?

Николаев поморщился.

– Не помню. Зиновьев был. Или спрашивали про него.

Вышинский записал ответ дословно. Ягода потребовал внести, что Николаев подтверждает политические разговоры Котолынова и Румянцева. Прокурор согласился, но добавил: приказ, знание подготовки и прямая связь с Каменевым не подтверждены.

– Вы закончили? – спросил Каменев.

– С Николаевым – да, – ответил Орлов.

Николаев поднял голову.

– Он теперь уйдёт?

– А меня расстреляют. Я один всё сделал, значит, один и отвечу. А они говорили.

– Назовите слова и место, – сказал Вышинский.

– Я уже называл.

– В трёх вариантах.

Николаев ударил ладонью по колену.

– Я не стенографировал. Они Кирову смерти желали. Теперь сделают вид, что чай пили.

Каменев повернулся к нему.

– Я не пил с вами чай.

– Со мной не пили. С ними пили. Они потом ходили и говорили, что Москва ждёт.

Вышинский спросил, кто ходил. Николаев назвал Котолынова и Румянцева, потом добавил Соколова с оговоркой, что лично его почти не знал. Каменева среди встречавшихся не назвал.

Очную ставку закончили в 21:03. Николаева вывели. За дверью конвойный попросил выдать ему шнурки хотя бы до автомобиля. Поскрёбышев распорядился вернуть после осмотра: в описи изъятых вещей шнурки значились, ремень – нет. Сотрудник НКВД уверял, что ремень остался в камере. Прокурорский сопровождающий записал расхождение.

Каменев дождался закрытия двери.

– Теперь я могу уйти?

– После Соколова, – сказал Орлов.

– Очной ставки с ним не было в вашей повестке.

– Вы встретились с ним в Москве в этом году.

– Я сказал «возможно».

– Поэтому и спрашиваю.

Каменев потребовал вернуть записную книжку. Поскрёбышев вскрыл конверт, дал ему расписаться на клапане и положил книжку перед владельцем. Ни фамилии Соколова, ни ленинградского адреса в ней не нашли. Каменев перевернул последнюю страницу и провёл ногтем по шву переплёта.

– Если я назову дату, вы не припишете встречу к Кирову?

– Дату проверят вместе с содержанием.

– Мне нужна гарантия.

– Какому человеку?

– Зиновьеву.

Ягода раскрыл папку.

– Вот и руководитель появился.

Каменев не посмотрел на него.

– Григорий Евсеевич не встречался с Соколовым. Если я скажу о своём разговоре, следствие напишет «бывшие вожди». Множественное число у вас уже готово.

– Вы хотите купить ему единственное число? – спросил Молотов, вошедший из приёмной.

Он задержался у двери, прочитал запись очной ставки и только потом сел. Поскрёбышев внёс время его появления.

Каменев ответил не сразу:

– Я хочу, чтобы ему не предъявляли мой разговор.

– Тогда расскажите свой, – сказал Молотов.

Соколов приходил к Каменеву 25 ноября. Эту дату тот назвал уверенно. Разговор продолжался около часа. Соколов жаловался на слежку, спрашивал, можно ли снова поставить перед ЦК вопрос о ленинградском руководстве, и передал машинописную записку без подписи.

– Что было в записке? – спросил Орлов.

– Положение бывших оппозиционеров. Увольнения. Отказы в восстановлении. Разговоры о Кирове.

– Какие разговоры?

– Что при нём для них ничего не изменится.

– Об устранении?

– О снятии с должности.

– Слово «устранение» было?

Каменев опустил глаза к книжке.

– Было выражение «после устранения Кирова положение изменится».

Ягода подался вперёд. Каменев поднял ладонь.

– Следующая фраза начиналась словами «решением ЦК». Я запомнил именно потому, что попросил переписать двусмысленное место.

– Кто составлял записку?

– Соколов не назвал.

– Где она?

– У меня дома.

– Почему вы её сохранили?

– Потому что после таких разговоров лучше иметь текст, чем чужую память.

Молотов спросил, почему Каменев не передал записку в Центральную контрольную комиссию. Тот ответил, что тогда снова пришлось бы писать покаяние за встречу, на которой он отказался поддержать обращение.

– Вы скрыли восстановленную связь, – сказал Молотов.

– Я не отрицал старых знакомств.

– Вы двадцать минут не могли вспомнить Соколова.

Каменев закрыл книжку.

– Я хотел сначала увидеть, что у вас есть.

– Теперь увидели, – сказал Орлов. – Адрес записки.

Каменев назвал квартиру и место: третий том собрания сочинений Герцена, между страницами 214 и 215. Попросил, чтобы при изъятии присутствовала прокуратура и не забирали остальные бумаги жены. Орлов согласился на прокурорского работника и сотрудника секретариата ЦК. НКВД оставалось у входа и обеспечивало охрану, в комнату входить не должно было.

– А Зиновьев? – спросил Каменев.

– Решение по нему не продаётся вместе с адресом.

– Тогда зачем я говорил?

– Чтобы записка не превратилась в приказ об убийстве после того, как её найдут без вас.

Каменев попросил внести этот ответ в протокол. Орлов отказал: в протокол шли вопросы и сведения свидетеля, а не обещания, которых ему не давали.

В 22:11 Каменева вывели в соседний кабинет. Дверь оставили открытой, у входа поставили прокурорского сотрудника. Его пальто и вещи вернули по описи, кроме записной книжки: Вышинский изъял её до сверки встреч и выдал расписку.

Ягода вышел следом. В коридоре его ждал Агранов.

– Он признал связь? – спросил Агранов.

– Признал встречу и записку.

– Этого достаточно для задержания.

Ягода взял у него проект постановления. В первой строке уже стояло: «участник руководящего ядра бывшей зиновьевской организации».

– Кто дал тебе ядро?

– Соколов называет Котолынова. Котолынов встречался с Каменевым. Каменев принимает записку из Ленинграда.

– Где действие по Кирову?

Агранов показал фразу об устранении.

– Пока записку не привезли, у тебя нет даже этой фразы. Переделай. Сокрытие встречи, незаконная фракционная связь, проверка причастности к политическим разговорам Николаева.

– Тогда он не пойдёт по ускоренному порядку.

– Сегодня не пойдёт.

– Товарищ Сталин его отпустит.

Ягода вернул проект.

– Поставь в ночной список тех, кого Каменев принимал за год. По каждому – источник. Утром принесёшь связи отдельно от Кирова.

Агранов спросил, включать ли Зиновьева.

– Включай. Основание не придумывай. Найди.

Разговор слышал секретарь контрольного сектора Совнаркома. Он пришёл за вторым экземпляром очной ставки и ждал у стены. Ягода заметил его после последней фразы.

– Вы давно здесь?

– С двадцати двух четырнадцати. В журнале стоит.

– Что записали?

– Получение копии.

– Остальное не ваше дело.

– Я и не записывал остальное.

Секретарь ушёл к Поскрёбышеву и сообщил, что новый список уже составляют. Фамилию Агранова он назвал, распоряжение Ягоды пересказал без выводов.

Записку из квартиры Каменева привезли в 23:27. Книга стояла там, где он указал. Между страницами лежал конверт, внутри – четыре машинописных листа. На первом было обращение о положении исключённых и восстановленных членов партии. На третьем действительно стояло: «После устранения С. М. Кирова решением ЦК возможно исправление ошибочной кадровой линии».

Слова «решением ЦК» были напечатаны на той же машинке и не вставлены позднее. На полях рукой Каменева написано: «Формулировка провокационная. Переделать».

Последний лист оказался важнее. Там предлагалось собрать подписи бывших оппозиционеров под обращением и передать его через Москву. Ни убийства, ни оружия, ни Николаева в тексте не было. Внизу Каменев написал: «Не поддерживаю. Повторное групповое обращение невозможно».

Ягода потребовал экспертизу машинки и почерка. Орлов согласился. Записка доказывала встречу, политическую связь и то, что Каменев солгал о своей памяти. Приказа стрелять она не доказывала.

Прокурорский работник сообщил ещё одно. Жена Каменева сказала, что Соколов приходил не один раз, а два. Второй визит был 30 ноября и продолжался около десяти минут. Каменев об этом не упомянул.

Его вернули в кабинет.

– Тридцатого ноября Соколов был у вас? – спросил Вышинский.

Каменев посмотрел на лежащий перед Орловым конверт.

– Был.

– Почему скрыли?

– Он забрал мой ответ и сказал, что уезжает. Я не считал это новой встречей.

– О чём говорили?

– О том же. Я повторил отказ.

– Киров упоминался?

– Нет.

– Николаев?

– Нет.

– Кто может подтвердить?

– Жена видела его в передней. Разговор не слышала.

Вышинский предложил оставить Каменева под стражей до проверки второго визита и допроса Соколова. Основанием указал сокрытие существенной встречи с человеком, проходящим по делу, и риск согласования показаний. Ягода добавил политическую организацию. Орлов вычеркнул последнее: её наличие ещё проверялось.

– До завтрашних десяти утра, – решил Орлов. – Отдельно от людей по делу Николаева. Допрос только с прокуратурой. Никакого ускоренного порядка. В десять – новое решение по установленным фактам.

Каменев взял постановление, прочитал основание и расписался.

– Вы всё равно меня оставили.

– Вы скрыли второй визит.

– Если бы сказал сразу, нашли бы третий повод.

– Тогда завтра назовёте его первым.

Каменев попросил передать жене, где находится. Вышинский разрешил письменное уведомление без сведений о допросе. Ягода хотел направить его через НКВД, но Каменев настоял на прокуратуре. Орлов поддержал.

Уведомление доставили в 23:56. Прокурорский сотрудник застал у подъезда автомобиль московского управления НКВД. Двое людей сидели внутри, третий разговаривал с дворником и держал незаполненный бланк обыска. Старший группы объяснил, что ожидал решения по первой повестке, где Каменев проходил подозреваемым.

Прокурор показал отмену обеих повесток и потребовал назвать, кто направил машину. Старший связался с дежурным, но тот отказался сообщать фамилию по телефону. Машина осталась у дома как наружное наблюдение. В подъезд сотрудники не вошли.

Жена Каменева расписалась за уведомление и спросила, арестован ли муж. Прокурор ответил: задержан до десяти утра по отдельному постановлению. Она прочитала номер, переписала его на оборот аптечного счёта и только после этого закрыла дверь.

Копию рапорта доставили Орлову вместе с первыми списками. В журнале московского управления выезд к Каменеву значился как начатый в 23:22. Отдельного решения об обыске или задержании не существовало.

– Кто получил запрет? – спросил он.

Ягода проверил лист передачи. Дежурный расписался в 23:31, но машину не отозвал. Ему велели дать письменное объяснение до утра. Старшего группы оставили у дома: наблюдение было разрешено и теперь получило фамилию ответственного.

После полуночи Поскрёбышев принёс первые ночные списки. Их было четыре. Ленинградский, московский, армейский и хозяйственный. Три составили до окончания очной ставки.

В ленинградском стояли двадцать четыре фамилии из старого перечня Котолынова. В московском – шестьдесят три человека, когда-либо встречавшихся с Каменевым. Девять фамилий повторялись. Против Зиновьева было написано: «изолировать до выяснения», основание не указано.

На последней странице московского списка значился помощник Кагановича, оформлявший маршрут чужого доклада. Рядом другим карандашом приписали дежурного Карпова из Смольного – человека, которого уже допрашивали в присутствии Орлова и который не имел отношения к неизвестному с временным пропуском.

– Кто соединил двух Карповых? – спросил Орлов.

Поскрёбышев показал лист выдачи. Сводку готовил секретно-политический отдел, дополнял организационно-инструкторский отдел ЦК. Последнюю копию забрал помощник Кагановича в 23:40.

Орлов велел никого из списков не брать до отдельного решения и вызвать всех составителей. Потом посмотрел на часы.

– Кагановича тоже.

В приёмной уже снимали телефоны. До утра оставалось меньше шести часов.