Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6. Слово «центр»

– Дроздов.

Секретарь поставил время: 09:58. Николаев сидел, опустив голову. После ответа он не посмотрел ни на Орлова, ни на Агранова. На столе остались второй экземпляр признания, лист свободного допроса и карандашная помета с тремя фамилиями. Розанов стоял у двери с пачкой ночных записей. Верхние листы были пробиты в углу, нижние держались отдельно. Ни нумерации, ни общей подписи.

– Откуда вы знаете фамилию Дроздова? – спросил Орлов.

Николаев провёл пальцем по краю стола. Сказал, что слышал её ночью. Потом поправился: утром. Кто произнёс – не помнил. Высокий сотрудник со шрамом на виске мог быть другим человеком. Дроздов, по словам Агранова, шрама не имел. Ответ оставался в протоколе, но использовать его как основание для задержания Орлов запретил.

– Меня не задерживать? – спросил Агранов.

– Вас пока просят сидеть.

– Я спрашивал о Дроздове.

– А я ответил вам.

Секретарь записал обе реплики. Агранов посмотрел на его лист и больше не возвращался к задержанию. Он сидел прямо, руки держал на коленях. Папка осталась у Орлова. В ней лежали справки, подготовленные людьми Агранова, и ни одного подлинного листа ночного допроса. Розанов принёс черновики только после прямого распоряжения Сталина.

Вошёл врач из охраны поезда. Осмотр занял 7 минут. Он промыл губу Николаева, проверил зрачки, ощупал скулу и записал: ушиб мягких тканей лица, ссадины кистей, следы сдавления на запястьях, истощение после бессонной ночи. Признаков потери сознания не обнаружил. На вопрос о возможности допроса ответил: говорить может, подписывать документы до отдыха нежелательно.

– Кто бил? – спросил Орлов.

Николаев пожал плечами.

– В машине. Потом здесь. Кто стоял ближе.

– Фамилии знаете?

– Они мне не представлялись.

Врач поставил время 10:07 и подписал заключение. Агранов подвинул ему второй экземпляр признания: «Нежелательно или невозможно?» Врач листа не взял. Орлов повернул его обратно к Агранову и запретил подписи до отдыха. Оговорку о возможных травмах при задержании Агранов написал своей рукой. Подлинник заключения вложили в папку Сталина, копии отдали Молотову и в журнал выводов.

Николаева вывели в соседнюю комнату. Охрану поставили из поездной группы, дверь оставили открытой до прихода врача с успокоительным. Сотрудников ленинградского управления к нему не допускали. Перед выходом Николаев попросил вернуть портфель. Ему ответили, что вещи приобщены. Он не спорил, только спросил, где Мильда и дети. Ответа в комнате не было.

Розанов разложил ночные записи на столе и взял карандаш, чтобы поставить номера. Орлов остановил его руку: порядок, появившийся утром, ночным не станет. Всего оказалось 11 листов: 4 Розанова, 3 Баранова, 2 без подписи и 2 листа машинистки. Самая ранняя запись начиналась в 21:18, последняя – в 06:40. Между 01:55 и 03:12 листов не было, хотя журнал отмечал непрерывный допрос.

– Где записи за этот промежуток? – спросил Орлов.

Розанов ответил, что часть вопросов велась устно. Баранов менял сотрудника, машинистку вызывали позже, а в комнате несколько раз оставался представитель управления. Фамилию представителя он не назвал. Агранов сказал, что ночная следственная группа работала по обстановке и непрерывная стенограмма правилами не предусматривалась.

– Правила покажете.

– В Ленинграде их нет, – сказал Агранов. – Инструкции ГУГБ находятся в Москве.

– Вы начальник ГУГБ. Назовите пункт.

Агранов снял очки, протёр стекло платком.

– Допрос оформляется протоколом. Черновые записи служебным документом не являются.

– Тогда почему из них сделали признание?

Агранов надел очки. Розанов остался стоять. На первом листе, написанном Барановым в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотив формулировался как месть за отношение к нему партийных органов. Упоминались взыскание, потеря работы, непринятые заявления. Фамилий не было. В 22:05 появился Котолынов – в перечне знакомых, без разговора о Кирове.

Орлов подал Розанову его лист от 23:26 и велел читать вслух. «Своё действие считал политическим». Затем карандашная помета: «уточнить организационные связи». На строке 00:14 Розанов замолчал. Орлов указал на вопрос о группе. Следователь прочитал и его, и начало перечёркнутого ответа Николаева: «Группы у меня не было».

– Кто зачеркнул? – спросил Орлов.

– Я, – сказал Розанов. – Он изменил ответ.

– Новый ответ где?

– На следующем листе.

Розанов раскрыл следующий лист – 00:42. Новый ответ не повторял вопрос о группе: «О моих настроениях знали Котолынов и Румянцев». Орлов потребовал найти подготовку, поручение или оружие. Розанов перевернул лист и положил обратно. Внизу другой рукой стояло: «политическая связь подтверждается». Агранов назвал почерк Баранова; тот ждал в соседней комнате.

Орлов взял 2 неподписанных листа. Бумага отличалась: тоньше, с серой полосой по левому краю. На первом стояли вопросы о старых зиновьевцах. На втором – перечень из 9 фамилий, включая Соколова, Котолынова и Румянцева. Сверху было написано: «центр». Время отсутствовало. В правом углу виднелись 2 отверстия от скоросшивателя, но в общей пачке листы не подшивали.

Секретарь поднёс лист к окну. В бумаге проступал водяной знак ленинградской фабрики и цифры партии. Такие пачки получала канцелярия управления; в следственную комнату их не выдавали. На полях сохранились следы синего карандаша: кто-то ставил номера, затем стёр резинкой. Под косым светом читались 4 и 5. Листы уже входили в другую подборку, откуда их вынули перед передачей Розанову.

Орлов велел хранить серые листы отдельно, не подрезать края и не ставить новых отметок. Отверстия предстояло сравнить со скоросшивателями канцелярии, машинописные буквы – с аппаратами управления. Агранов предупредил, что понадобится специалист из Москвы. До его заключения совпадение машинок доказательством не считать.

– Это откуда?

Розанов не ответил сразу. Серые листы лежали ближе к его правой руке; он передвинул их к Агранову, но Орлов вернул пачку на середину стола. Секретарь записал движение листов и только после этого поднял перо для ответа.

Розанов посмотрел на Агранова.

– Принесли из управления.

– Кто?

– Дежурный фельдъегерь.

– В сопроводительном журнале есть?

– Должен быть.

– Кто принял?

Розанов провёл ладонью по подбородку. Вспомнил фамилию машинистки, потом Баранова, затем сказал, что пакет лежал на столе, когда он вернулся после телефонного разговора. Печати на нём не было. Агранов спросил, уверен ли он, что листы принесли вместе. Розанов ответил не сразу: список лежал сверху, вопросы – под ним.

Орлов велел вызвать Баранова и машинистку по одному. Первой вошла машинистка, Анна Петровна Круглова, 34 лет, сотрудница управления. Она сказала, что в 02:20 получила 2 серых листа от Дроздова лично. Он велел перепечатать вопросы и оставить место для ответов. Слово «центр» на первом листе уже было. Круглова перепечатала только вопросы; список фамилий не трогала.

– Почему не указали автора? – спросил секретарь.

– Мне приказали печатать.

– Кто забрал машинопись?

– Дроздов.

– Розанов утверждает, что листы лежали у него.

Круглова повернулась к следователю.

– Серые – лежали. Белые забрал Дроздов.

Круглова описала «Ундервуд» с номером, оканчивавшимся на 17: западала буква «р». На признании и вопроснике дефект совпал. Дроздов, по её словам, просмотрел 2 экземпляра и велел заменить «организация» на «центр». Копирку она выбросила; утром корзина была пуста. Рядом находились Баранов и неизвестный сотрудник комендатуры.

Розанов повторил фамилию и должность Кругловой секретарю, хотя тот уже записал. Машинистка убрала руки со стола и отказалась подписывать объяснение при нём. Агранов напомнил, что она отвечает следствию. Орлов велел вывести Розанова через первую дверь, Круглову – через вторую; тексты друг другу не показывать. До сверки журнала Розанову запретили покидать Смольный.

Баранов подтвердил время 02:20, но пакет приписал фельдъегерю. Дроздова, по его словам, ночью в Смольном не было: заместитель начальника управления находился в здании УНКВД. Когда ему показали серую бумагу, Баранов узнал список фамилий и сказал, что видел его ещё вечером, до начала допроса Николаева. Список лежал в оперативной справке по бывшим участникам ленинградской оппозиции.

– В котором часу видели? – спросил Орлов.

– Около 20:00.

– Киров убит в 16:30. За 3 часа 30 минут вы собрали 9 фамилий?

– Их не собирали после убийства. Они были в разработке.

– Тогда при чём здесь Николаев?

Баранов посмотрел на Агранова. Тот не помог.

– Проверяли связи.

Орлов потребовал оперативную справку, существовавшую до убийства, с датой заведения и фамилией сотрудника. Баранов сказал, что без него нужную папку не найдут. Орлов велел назвать комнату, шкаф и полку. Номер шкафа Баранов «не помнил»; ключи пришлось оставить на столе. Медведь должен был прислать 2 сотрудников с понятыми, изъять шкафную папку целиком и составить опись на месте.

После выхода Баранова Орлов попросил секретаря прочитать все случаи слова «центр». Их оказалось 4. Первый – на сером листе без времени. Второй – в машинописном вопроснике Кругловой, изготовленном после 02:20. Третий – в выдержке Агранова, составленной к 07:00. Четвёртый – в московском проекте закрытого выступления: «организованный зиновьевский центр в Ленинграде».

Ни в одном свободном ответе Николаева этого слова не было.

Поскрёбышев принёс чай и чёрный хлеб. Орлов взял стакан левой рукой. Агранов посмотрел не на чай, а на оставленное рядом перо. Секретарь поставил блюдце ближе и открыл прямую связь с особым сектором.

Дежурный в Москве подтвердил 3 ночных документа по Кирову. Во входящей шифровке стояло: «организационный центр устанавливается». В выписке для секретариата: «организованный центр установлен». Фамилии переписавшего не было. Орлов приказал опечатать карточку, шифрблокнот и оба экземпляра расшифровки, затем отправить их курьером в Ленинград. Поскрёбышев назвал время распоряжения – 10:39.

Агранов выслушал подсчёт, открыл блокнот и продиктовал себе: «Следствие продолжает устанавливать организационный центр». Орлов потребовал поставить время и подписать возражение. Агранов сделал это без спора. В его записи «центр» сохранялся уже после вскрытой подмены; теперь у формулировки имелись автор и минута появления.

– Вы уже установили связи? – спросил Орлов.

– Устанавливаем.

– Центр установили?

– Проверяем.

– Тогда пишите «проверяется». Не «организованный».

Агранов положил ладонь на край стола.

– Товарищ Сталин, Ленинград не может получить убийство секретаря ЦК и вести его как бытовое преступление. Ни партия, ни страна этого не примут.

– Страна ещё ничего не читала.

– Прочитает. И спросит, кто за ним стоял.

– Поэтому ответ должен быть раньше вопроса?

Агранов отодвинул руку и закрыл подписанное возражение ладонью. Орлов велел приложить его к серым листам, а не к делу Николаева. Агранов выполнил приказ, но на копии для своей группы оставил помету: «проверку связей продолжать». Поскрёбышев вписал время выдачи копии.

В 10:46 вернулся Поскрёбышев. Молотов остался в больнице: водитель утомлялся и врач разрешал говорить не больше 10 минут подряд. Поскрёбышев принёс 3 листа, прошитые суровой ниткой. На обороте стояли подписи врача, Молотова и 2 охранников поезда. Первую фразу водителя записали до вопроса: «Борисов просил не везти его через набережную».

Водителя звали Пётр Тимофеевич Лапшин. В 03:40 ему дали машину со двора управления. Путевой лист выписали на перевозку сотрудника Борисова в Смольный, маршрут не указали. Перед выездом незнакомый человек в форме передал устное распоряжение ехать через набережную и торопиться. Лапшин не знал его фамилии. Борисов, увидев дорогу, потребовал повернуть к Литейному.

– Почему не повернули? – прочитал Поскрёбышев вопрос Молотова.

Ответ: «Старший в машине велел ехать как сказано». Фамилию старшего Лапшин не знал. Лица не запомнил: тот сидел сзади справа. Перед ударом машина не слушалась тормоза, но руль работал. После столкновения водитель потерял сознание. Дроздова на дворе он не видел. Имя заместителя начальника управления услышал уже в больнице от сотрудника, которого охрана не пропустила.

Орлов передал запись Агранову. Тот прочитал все 3 листа, задержался на последнем и вернул.

– Николаев мог услышать фамилию тем же порядком, – сказал он.

– Мог.

– Значит, его ответ ничего не стоит.

– Пока ничего.

Прямая связь из больницы прервала чтение. Охранник поезда сообщил: сотрудник управления снова требует пропустить его к Лапшину и ссылается на следственную группу. Письменного допуска у него не было. Агранов сказал, что мог послать человека для охраны показаний. Орлов приказал задержать сотрудника у двери, удостоверение и вещи описать, к водителю никого из управления не допускать.

Орлов велел установить старшего по составу караула и показать Лапшину фотографии сотрудников отдельно, без фамилий и должностей. Опознание проводить при враче, Молотове и представителе прокуратуры. Агранов предложил своего сотрудника. Орлов отказал. После этого Агранов попросил соединить его с Ягодой.

– Ягода в Смольном, – сказал Поскрёбышев. – Ждёт в кабинете Чудова.

– Пусть войдёт.

Генрих Ягода появился через 4 минуты. Пальто снял, папку держал под левой рукой. Он поздоровался с Орловым, кивнул Агранову и не спросил, почему допрос остановлен. На столе уже лежали серые листы, запись водителя, медицинское заключение и 4 выписки со словом «центр».

– Мне доложили о новом порядке, – сказал Ягода.

– Быстро доложили.

– У меня здесь следственная группа.

– У меня тоже.

Ягода сел только после приглашения. Агранов остался на прежнем месте. Между ними не было заметного обмена, но Ягода сразу спросил, где подлинник московского проекта. Орлов указал на папку. Нарком знал о документе, который официально не имел даты, автора и исходящего номера.

– Кто составил проект закрытого выступления? – спросил Орлов.

– Секретариат по материалам наркомата.

– Какой секретариат?

– ЦК.

– Фамилия составителя?

Ягода ответил, что проект проходил через особый сектор и готовился для согласования с Молотовым. Рабочая записка осталась в Москве. Словосочетание «организованный зиновьевский центр» взяли из вечерней шифровки ленинградского управления. Шифровку подписал Дроздов в 21:50 и передал по линии наркомата.

Поскрёбышев открыл журнал связи. Шифровка с таким временем была. В московском приёмном журнале её отметили в 22:17, расшифровали в 22:36, копию направили в секретариат ЦК в 23:05. На ленинградском экземпляре стояло: «политическая группа бывших зиновьевцев, организационный центр устанавливается». Московский проект превратил проверку в готовый «организованный центр».

– Кто изменил формулировку? – спросил Орлов.

– Уточняли для партийного документа, – ответил Ягода.

– Кто?

– Установим.

– Сегодня.

Ягода открыл папку. Внутри лежала фотокопия записки, написанной рукой Сталина: «Ленинград. По зиновьевцам: взять всех, кто был близок к Кирову. Список – Агранову. Утвердить в сутки. Ягоде – лично». Орлов узнал каждый наклон буквы. Подлинник лежал за подкладкой его портфеля в комнате поезда. Копия имела штамп особого сектора и время регистрации – 22:12.

– Кто снял копию? – спросил Орлов.

Ягода ответил: копию сняли в особом секторе при регистрации, до передачи в наркомат. Поскрёбышев подтвердил штамп и подпись дежурного, но не знал, кто приказал сделать снимок. Ягода повернул фотокопию к секретарю и продиктовал: «Прежнее распоряжение товарища Сталина подтверждено».

– Это получено до московского проекта, – сказал Ягода. – Направление дано вами.

Перо Поскрёбышева остановилось над словом «подтверждено». Подлинник записки лежал в поезде, фотокопия – у Ягоды. Орлов велел зачеркнуть продиктованную строку одной чертой и оставить её читаемой. Ниже секретарь написал: «Направление на проверку прежних связей». Ягода потребовал дословно прочитать первую фразу записки.

– Направление на проверку, – сказал он.

– «Взять всех», – прочитал Ягода.

– И представить список мне.

– Список готовился по вашему распоряжению.

– Поэтому вы спрятали его за словом «центр»?

Ягода закрыл папку, но руку с неё не убрал.

– Товарищ Сталин, аппарат выполняет не только последнюю строку. Он выполняет смысл. После убийства Кирова вы указали зиновьевцев. Ленинград дал связи. Следствие оформляет организацию. Если теперь требуется другой результат, его надо назвать.

Поскрёбышев записал обе трактовки: Ягоды и Орлова. Рядом оставил место для решения Молотова. Фотокопия лежала между ними, и снять её со стола без отметки в журнале уже было нельзя. Ягода больше не спорил о почерке; он добивался формулировки, по которой аппарат продолжит задержания.

– Результат прежний, – сказал Орлов. – Найти всех, кто участвовал в убийстве. Не приписывать участие тем, кого удобно взять.

– Критерий участия?

– Действие. Оружие, слежка, передача сведений, помощь с проходом, знание времени, укрытие. Разговоры о Кирове – отдельно. Старая оппозиция – отдельно.

– А организационный центр?

– Когда установите действия 2 человек по общему плану, тогда напишете «группа». Центр появится после руководителя и подчинённого. Не раньше.

Ягода посмотрел на Агранова. Тот впервые за утро открыл свой блокнот и записал 2 строки. Нарком спросил, распространяется ли новый порядок на уже задержанных. Вопрос был поставлен точно: в Ленинграде сидели люди, которых взяли до приезда Сталина, а в Москве готовили следующие задержания.

– На всех, – сказал Орлов. – За 3 часа представить основания по каждому. Кто задержан за действие – оставить. Кто за знакомство – отдельный список. Кого взяли только по старой разработке – не допрашивать до моего решения.

Агранов спросил, считать ли действием прежнее участие в нелегальной группе. Орлов приказал развести основания: оппозиционные документы – в старое дело, помощь Николаеву – в дело об убийстве. Ягода, не дожидаясь секретаря, записал: «Содержание продолжается. Камеры сменить. Семьи под наблюдение».

– Освободить? – спросил Ягода.

– Я этого не говорил.

– До 18:00, – сказал Орлов. – Потом по каждому принесёте новое основание. Не принесёте – содержание станет вашим решением.

Ягода вписал срок и поставил подпись под своей формулировкой. Агранов получил копию только после отметки Поскрёбышева. Шесть часов аппарат мог держать камеры закрытыми; после 18:00 под каждой фамилией требовалась новая подпись.

– И ещё, – сказал Ягода. – Если мы разделяем убийство и оппозицию, Москва должна получить письменное распоряжение. Иначе областные управления продолжат по вчерашней шифровке.

Орлов продиктовал распоряжение: задерживать по установленным действиям и утверждённым спискам; прежнюю оппозиционность учитывать отдельно; формулу «центр установлен» не рассылать до особого распоряжения. Под документом требовались подписи Сталина, Молотова и Ягоды. Пока Молотов оставался в больнице, Поскрёбышев передал текст в Москву и Ленинград по прямой связи под запись.

Поскрёбышев принёс регистрационный журнал особого сектора, полученный по связи из Москвы в выписке. Записка Сталина вошла в 22:12. Рядом стояла отметка: «Список принят от НКВД – 21:35, 22 фамилии». Получалось, список существовал за 37 минут до регистрации сталинской записки. Ягода попросил журнал и долго смотрел на строку.

– Кто принял список? – спросил Орлов.

– Дежурный особого сектора, – ответил Поскрёбышев. – Подпись есть. Фамилия Кравцов.

– Где список?

Ягода открыл задний клапан папки. Достал 2 сложенных листа. На первом стояла шапка: «Лица, подлежащие немедленной изоляции в связи с убийством товарища Кирова». Внизу – 22 фамилии. Котолынов шёл 4-м, Румянцев – 7-м, Соколов – 11-м. У 6 фамилий карандашом было написано: «взят».

Орлов посмотрел на время машинописи.

Список был составлен 1 декабря в 20:50.

Глава 7. Список до приказа

Орлов ещё раз проверил строку под второй страницей: 1 декабря, 20:50. Затем положил оба листа рядом. Бумага была такая же, как в московском проекте, но машинка другая: у заглавной «Л» верхняя перекладина пробивалась слабо, цифра 3 уходила ниже строки. В шапке стояло «немедленная изоляция», внизу – 2 пустых места для подписей. Ни исходящего номера, ни фамилии составителя. Карандашные пометы «взят» сделали уже после печати.

Поскрёбышев вписал время и оставил графу «составитель» пустой. Орлов подвинул лист Ягоде. Нарком написал: «Принят без фамилии составителя», ниже добавил, что рабочий экземпляр мог идти без подписи, и поставил время. Агранов подтвердил порядок, но человека, продиктовавшего шапку, не назвал.

– 20:50, – сказал Орлов. – Кто в это время знал моё распоряжение?

Ягода ответил после паузы:

– Никто. Его ещё не было.

– Тогда не называйте список исполнением.

Поскрёбышев завёл отдельный лист учёта. В первой строке записал время изготовления, во второй – приём в особом секторе в 21:35, в третьей – шифровку Дроздова в 21:50. Между машинописью и шифровкой оставался 1 час. За этот час 22 фамилии успели собрать, перепечатать и отправить в Москву. Орлов велел считать каждое действие отдельным документом.

Ягода положил карточку Сафронова к делу об убийстве. Орлов спросил, что тот сделал для покушения. Агранов раскрыл справку о прежних связях; Орлов вынул её и положил отдельно. Поскрёбышев подписал 4 места на столе: действие, личный контакт, старая оппозиция, местный материал. Одну фамилию разрешалось класть в несколько стопок только с отдельным основанием.

Орлов посмотрел на четыре стопки, потом на папку Николаева. Поднял голову к Агранову.

– Жена Николаева где?

Агранов ответил без паузы:

– Драуле доставили вчера. Допрашивали.

– Вы сказали: линия проверена. Покажите, чем.

Агранов потянулся к папке, но нужного листа там не оказалось. Поскрёбышев записал запрос и передал его в соседнюю комнату. Через несколько минут принесли 2 страницы. Вверху стояло время начала: 1 декабря, 16:45. Внизу – 19:10. Допросил начальник 4-го отделения Коган.

Орлов прочитал первую страницу молча. Мильда Петровна Драуле, 1901 года рождения, член партии с 1919 года, инспектор сектора кадров Уполнаркомтяжпрома. С Николаевым с 1925-го. Двое детей. Муж с весны без работы, жил на её содержании, ждал решения ЦК по партийному взысканию, жаловался на здоровье. Близких товарищей мужа она якобы не знала.

На второй странице нашлось оружие. Драуле сказала, что после перерегистрации в 1926 году револьвер у Николаева, кажется, забрали. Дома оружия не было. За последние дни ничего необычного в поведении мужа она не заметила. Утром 1 декабря ушла около 8 часов; Николаев ещё спал. Накануне вечером он играл с детьми и лёг около полуночи.

Орлов положил протокол перед Ягодой.

– Он вошёл в Смольный с револьвером.

– Жена могла не знать, – сказал Ягода.

– Могла.

– Мог прятать оружие.

– Мог.

Ягода чуть прищурился.

– Тогда что вас не устраивает?

Орлов постучал пальцем по нижнему краю второго листа.

– Что после этого вы перестали спрашивать.

Агранов вмешался:

– На тот момент важнее было установить политические связи Николаева.

– Кто жил с ним последние 9 лет?

– Драуле.

– Кто мог видеть, куда он уходит ночью?

Агранов промолчал.

– Кто знал, откуда у безработного деньги? Кто видел письма, дневник, оружие? Кто слышал, что он говорит о Кирове дома?

– Драуле, – сказал Молотов.

Орлов повернул протокол обратно к Агранову.

– Значит, линия не проверена. Проверен первый лист.

Ягода взял документ и перечитал место об оружии. На этот раз спорить не стал.

– Повторный допрос?

– Отдельно. Николаева не показывать. Про «центр», Котолынова и зиновьевцев не произносить, пока сама не назовёт. Сначала последние 2 недели по дням: кто приходил домой, кому муж писал, где брал деньги, когда уходил, что приносил обратно. Потом оружие. Потом дневник. В конце – Киров. Дословно.

– А если она врёт?

– Тогда сначала дайте ей соврать без подсказки.

Поскрёбышев записал порядок и время. Агранов попросил вести допрос самому. Орлов отказал: первый протокол составлял Коган – пусть он начнёт повторный и отвечает за расхождения. Агранов может присутствовать, но вопросы подаёт на бумаге. Ягода поправил только одно: Драуле не выпускать до проверки её слов. Орлов согласился. Поскрёбышев подшил копию протокола к материалам Николаева, отдельно от политических справок.

Шесть помет «взят» относились к Сафронову, Гончарову, Кудрявцеву, Лисовскому, слесарю Беляеву и бухгалтеру Андрееву. Первые 4 уже значились в ночных сводках. Беляева задержали в 04:15, Андреева – в 05:05, после получения ограничительной телеграммы в 02:40. В журнале управления оба проходили одной строкой: «по дополнительным данным»; в Москву о них не сообщали.

– Вы хотите разложить оперативное дело по канцелярским полкам, – сказал Ягода.

– Я хочу увидеть, из какой папки взяли человека.

– Иногда человек стоит в нескольких.

– Тогда принесёте несколько оснований.

Агранов попросил 2 часа. Материалы находились в управлении, часть – в Смольном, несколько личных дел хранились в партийной комиссии. Орлов дал 1 час 30 минут. Выезжать должны были разные сотрудники, каждый с описью и понятыми. Дроздова к изъятию не допускать. Медведь отвечал за сохранность картотеки и журнал выдачи дел.

Ягода спросил, остаются ли 6 уже взятых под стражей. Орлов подтвердил прежнее распоряжение до 18:00. Допрашивать разрешалось только по личным действиям, без слов «центр», «группа» и «зиновьевская организация». Каждое предъявленное обстоятельство следовало записывать до ответа. После вопроса менять формулировку запрещалось.

Из управления принесли акты задержания. Беляева взяли при жене и сыне; у Андреева комнату опечатали вместе с зимней одеждой детей. Орлов написал на акте: «Одежду вернуть семье немедленно» – и подвинул лист Ягоде. Нарком назвал коменданта. Орлов зачеркнул фамилию: исполнение должен подтвердить Ягода, потому что Андреева взяли после ограничительной телеграммы. Сам Андреев оставался под стражей.

Через 40 минут управление подтвердило по прямому проводу: печать сняли при дворнике, пальто и валенки передали жене Андреева под расписку. Ягода поставил на акте время исполнения. Ниже оставалась строка о содержании Андреева до 18:00. Орлов подписал её тем же пером.

– Так допрос не ведут, – сказал Агранов.

– Сегодня поведёте так.

– Обвиняемый будет уходить от ответа.

– Запишете, что ушёл.

Телефон на столе зазвонил до того, как Агранов ответил. Медведь доложил: картотеку закрыли, ключи у него, у дверей поставлена охрана. В комнате дежурной машинистки нашли 3 машинки. Одна имела инвентарный номер 17, 2 другие – номера 41 и 52. Список на 22 фамилии печатали не на машинке Кругловой: дефект буквы «р» отсутствовал.

Орлов велел снять пробные строки со всех 3 машинок, а также проверить аппараты секретной части и кабинета Дроздова. Медведь попросил письменное распоряжение. Поскрёбышев оформил его в 2 экземплярах; Ягода написал на втором «ознакомлен», поставил время и убрал копию в свою папку.

Пока сотрудники разъезжались, Орлов просмотрел фамилии. Котолынов был обозначен: «бывший актив троцкистско-зиновьевской оппозиции, студент». Румянцев – «бывший секретарь Ленинградского губкома комсомола». Соколов – «связи по молодёжной линии». Рядом не стояло ни одной даты встречи с Николаевым. Основанием служила общая политическая биография.

К карточке Котолынова Агранов приложил готовый бланк задержания без подписи. В справке стояло: исключён в 1927-м за активную фракционную работу, восстановлен в 1929-м, студент 5-го курса Ленинградского индустриального института. Поскрёбышев добавил выписку: 23 ноября избран делегатом институтской партийной конференции с правом решающего голоса.

– Если вызвать после проверки, он успеет согласовать объяснения, – сказал Агранов.

– С кем?

– Для этого его и следует взять.

– Вы предлагаете арест, чтобы получить основание для ареста.

Агранов напомнил: в 1928-м Котолынов вместе с Румянцевым подписал заявление об отходе от оппозиции и после восстановления держался дисциплинированно. Факта его встречи с Николаевым перед убийством в справке не было. Орлов вернул бланк неподписанным.

Орлов положил карточку Котолынова во вторую стопку. Знакомство требовало проверки; старая оппозиция уходила в третью. Задержание он не разрешил. За Котолыновым ставили наружное наблюдение, его письма должны были копировать, междугородные переговоры – отмечать. Выезд из Ленинграда запрещался без уведомления УНКВД.

Агранов вписал в карточку наблюдения жену, институт, копирование писем и учёт междугородных разговоров. Спросил, заносить ли в сводку новых знакомых. Орлов поставил время и разрешил наблюдение без задержаний. Котолынов оставался на занятиях; каждый человек, к которому он подходил, теперь попадал в суточную сводку НКВД.

Румянцев ушёл в те же 2 стопки. Его партийное прошлое было тяжелее: руководящая работа в комсомоле, печатание материалов для сторонников Зиновьева, взыскания, исключение за фракционность. Ягода перечислял это без бумажки. Ни одного факта о подготовке убийства он не назвал. Орлов оставил Румянцева под наблюдением и запретил вызывать до получения материалов.

Соколов оказался хуже. В записной книжке Николаева его фамилия стояла 2 раза: возле даты 18 ноября и на обороте адреса столовой. Адреса самого Соколова не было. Агранов утверждал, что повторная запись подтверждает устойчивую связь. Орлов запросил подлинник книжки. Ягода ответил, что её осматривают в управлении и к 14:00 представят с протоколом изъятия.

– Пока книжки нет, Соколов остаётся во второй стопке, – сказал Орлов.

– Его уже везут, – произнёс Агранов.

– Куда?

– На допрос.

Поскрёбышев посмотрел на часы: 11:34. Новое распоряжение передали больше часа назад, группа за Соколовым выехала в 10:15. Орлов спросил, кто оставил ночной вызов в силе. Агранов положил ладонь на журнал: «Я». Соколова приказали доставить в Смольный, не в управление. До врача и секретаря вопросов не задавать.

Ягода не возражал. Он записал время приказа, затем попросил отметить: Соколова доставляют для объяснений, постановления об аресте нет. В журнале вывода секретарь повторил эту формулировку дословно. Обыск до нового решения запрещался.

На 8-й строке стоял Григорий Сафронов, бывший работник печати. Рядом имелись 2 отметки: «взят» и «обыск». Его задержали по телеграмме в 21:50. Обыск начался в 22:35 и закончился в 00:10. В описи значились письма, партийные вырезки, 1 пустой бланк временного пропуска в Смольный и записная книжка.

– Вот действие, – сказал Ягода.

Орлов потребовал опись. Её принёс сотрудник наркомата из соседней комнаты. Под документом стояли подписи Сафронова, дворника и соседа по коммунальной квартире. Бланк лежал в конверте, номер отсутствовал. В книжке имелась запись: «Л.В. – пропуск, 28/XI». Дата была за 3 дня до убийства.