Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18. Ворошилов и армия

– Коба, эта копия уже ушла в войска.

Ворошилов снял перчатки и положил их на красный конверт. Правую не расправил. Пальцы остались загнуты.

– В какие войска? – спросил Орлов.

– Пока знаю про Белорусский округ. Политуправление получило её из Западного обкома. Оттуда отправили в три дивизии и железнодорожную бригаду.

– Кто отправил из округа?

– Начальник политуправления. Говорит, решил, что партия требует проверить командный состав.

– Текст видел?

– Видел слово «изолировать».

– И что сделал?

Ворошилов разжал ладонь и придвинул список.

– Потребовал фамилии бывших оппозиционеров. К утру получил двадцать семь.

Орлов прочитал первые строки. Должности были военными, основания – партийными. Командир полка в 1927 году подписал заявление троцкистской группы. Начальник связи дивизии голосовал против исключения знакомого. Преподаватель военной академии в старой анкете указал службу у Тухачевского. Последняя запись вообще не содержала проступка.

– Тухачевский теперь принадлежность к оппозиции? – спросил Молотов.

– Нет, – ответил Ворошилов. – Но тот, кто писал, решил оставить на всякий случай.

– Чей случай?

– Свой.

Пять фамилий были отмечены красным крестом. Напротив первой стояло: «Особый отдел располагает материалом». Напротив остальных – только номера дел.

– Что за материал? – спросил Орлов.

– Ягода не дал.

– Ты запрашивал?

– Дважды. Первый раз мне ответили, что справки готовятся. Второй – что проверка проводится по линии ЦК.

Ягода сидел у дальней стороны стола. Ворошилов посмотрел на него, но вопрос задал Орлов:

– Какая линия ЦК?

– Та телеграмма, которую вы уже отменили.

– Она не шла в армию.

– Армия находится в областях. Местные органы получили текст и сообщили особым отделам.

– Особые отделы кому подчиняются?

– Моему наркомату.

– Тогда почему нарком обороны получил отказ от твоих людей?

– Потому что материал оперативный. Его нельзя раздавать до проверки.

Ворошилов ударил согнутой перчаткой по списку.

– Мне не нужны ваши клички и осведомители. Скажи, можно этим людям командовать завтра утром или ты их ночью возьмёшь.

– Если возьмём, сообщим.

– После того, как в казарме появится новый командир?

– Командир полка не должен знать, когда им заинтересовался особый отдел.

– А нарком обороны должен?

Ягода не ответил.

Орлов взял карандаш и разделил лист вертикальной чертой. Слева написал: «служба», справа – «обвинение».

– По каждому из пяти. Климент даёт служебное последствие: чем командует, кто заменит, что сорвётся. Генрих – конкретный факт и источник. Не номер дела. Что человек сделал.

– Особые отделы не раскрывают источники Наркомату обороны, – сказал Ягода.

– Прокурору раскроют.

– В армии своя военная прокуратура.

– Тем лучше. Вышинский получит их фамилии через неё.

Ворошилов придвинул к себе карандаш.

– Пока они пишут, я этих пятерых от должностей не снимаю.

– Если среди них заговорщик? – спросил Ягода.

– Тогда ты через час принесёшь факт.

– А если факт нельзя открыть без срыва разработки?

– Тогда ограничишь ему доступ к тому, что он может испортить, – сказал Орлов. – По описи. Не забирая человека ночью под номер дела.

– В армии нельзя опечатать половину полка.

– Значит, назовёшь действие, а не половину полка.

Ворошилов перелистал список. На обороте были четыре короткие пометы его помощника. У начальника связи дивизии находились ключи от шифровальной комнаты. Командир железнодорожной бригады утверждал график воинских перевозок. Преподаватель академии не имел доступа к действующим планам. Командир полка должен был через два дня выступить на зимние учения.

– Вот с этим можно работать, – сказал Орлов.

Ягода прочитал пометы.

– А с моими материалами, значит, нельзя?

– Пока вместо материала номер – нельзя.

– Ты ставишь строевой журнал выше оперативного дела.

– Нет. Я ставлю известный факт выше неизвестного содержания.

Ворошилов не поддержал. Он снял со списка верхний лист и положил перед Орловым другой.

– Есть ещё один.

Это был рапорт командира железнодорожной бригады. В 13:20 того же дня особый отдел потребовал от него снять с дежурства начальника военных сообщений участка и передать журналы эшелонов за ноябрь. Основание: «проверка политической устойчивости». Командир отказался передать журналы без заместителя начальника штаба округа.

– Его фамилия в списке? – спросил Молотов.

– Двадцать третья.

– Значит, он попал туда после отказа?

– Время внесения не указано.

Орлов посмотрел на Ягоду.

– У особого отдела есть более ранняя карточка?

– Должна быть.

– Не должна. Есть?

Ягода вызвал помощника и продиктовал запрос. Тот спросил, кому передавать ответ.

– Мне.

– Одновременно Ворошилову и Вышинскому, – сказал Орлов.

Помощник задержался у двери. Ягода кивнул только после паузы.

Ворошилов сел и развернул карту Белорусского округа. На ней синим карандашом были отмечены места зимних сборов.

– У меня с первого декабря идёт Военный совет, – сказал он. – Командующие в Москве. В округах остались заместители и штабы. Если эта бумага пойдёт дальше, каждый заместитель начнёт доказывать бдительность на чужих командирах.

– Останови своим приказом, – сказал Каганович.

– А завтра ты спросишь, почему армия не выполнила телеграмму аппарата ЦК.

– Телеграмму отменили.

– Отмену получили области. В дивизиях уже есть первая копия, второй нет.

– Значит, пошли вторую.

– Я послал. Только командир дивизии теперь держит обе. В первой сказано немедленно изолировать. Во второй – не задерживать без основания. Он спрашивает, можно ли оставить человека командовать и считать это не задержанием.

Каганович взял список.

– Пусть решает по обстановке.

– Это ты ему подпишешь?

– Нарком обороны отвечает за армию.

– Тогда не присылай в неё партийные телеграммы без моей фамилии.

Орлов поднял руку. Спор оборвался не сразу: Ворошилов успел сказать «твои отделы», Каганович – «твои командиры».

– Армейская отмена уйдёт отдельно, – сказал Орлов. – От имени Наркомата обороны. В ней не будет ни амнистии, ни новой чистки. Первая телеграмма не является основанием для снятия, ареста или перевода командира. Если есть другое основание, его предъявляют по обычному порядку.

– Какому обычному? – спросил Ворошилов. – Генрих говорит, что номер дела – обычный порядок. Я говорю, что командир должен сдать часть. У нас два обычных порядка.

– Тогда на сутки будет один. Арест командира – письменное требование особого отдела и отметка военного прокурора. Снятие с должности – твоя подпись или подпись уполномоченного тобой заместителя. Если угроза немедленная, особый отдел ограничивает доступ и в течение шести часов приносит основание обоим.

– А если командир в полку за двести вёрст от прокурора?

– Телеграф есть.

– В штабе есть. В полку может не быть связи ночью.

– Тогда действует командир дивизии и оставляет свою фамилию в журнале.

Ворошилов написал последнюю фразу на карте, между Минском и Борисовом.

– Сутки?

– До отдельного решения. Первую проверку через сутки.

– Подпишешь сам?

– Подпишу вместе с тобой.

– Тогда пойдёт.

Ягода попросил внести особое мнение: порядок не должен распространяться на задержание с поличным, побег, уничтожение документов и вооружённое сопротивление.

– Внесите, – сказал Орлов. – И определите, что считается поличным. Старую анкету в кармане поличным не считать.

Поскрёбышев начал проект. Ворошилов диктовал военные должности, Ягода – исключения. На слове «перевод» они снова остановились.

– Если я перевожу командира в другой округ, особый отдел должен разрешать? – спросил Ворошилов.

– Если перевод мешает наблюдению – да.

– Тогда ты командуешь назначениями.

– Я не могу вести разработку за эшелоном по всей стране.

– А я не буду держать человека в дивизии, чтобы тебе было удобно за ним смотреть.

Орлов велел записать: перевод не запрещается, но особый отдел получает маршрут и срок убытия после решения, а не до него. Ягода потребовал хотя бы двенадцать часов до отправки. Ворошилов дал шесть. Сошлись на восьми.

– Восемь часов, – повторил Молотов. – Через неделю они станут восемью днями.

– Через сутки проверим первый случай, – сказал Орлов.

– Он уже есть, – ответил Ворошилов.

Он достал третий документ. Командиру стрелкового полка из списка приказали прибыть в окружной штаб «для уточнения анкеты». Приказ подписал начальник управления по начальствующему составу округа. Внизу другим карандашом стояло: «По прибытии передать ОО».

– Командир выехал? – спросил Орлов.

– В 16:40. С двумя сопровождающими. Полк принял начальник штаба.

– Где он сейчас?

– Поезд должен пройти Оршу после полуночи.

– Особый отдел считает его задержанным? – спросил Вышинский.

– Нет, – сказал Ягода. – Он следует по служебному вызову.

– Может выйти на станции?

– Сопровождающие обязаны доставить.

– Значит, не может.

– Военнослужащий вообще не может самовольно выйти из поезда, – сказал Ворошилов. – Этим и воспользовались.

Орлов велел соединить с начальником штаба округа. Связь обещали через двадцать минут. Пока ждали, Ворошилов прочитал проект отмены и зачеркнул слово «гарантируется».

– Армия ничего не гарантирует, – сказал он. – Она приказывает и отвечает.

– Кто отвечает за этого командира? – спросил Орлов.

– Сейчас – я. Потому и пришёл.

Каганович усмехнулся:

– Когда командир окажется врагом, ты скажешь то же?

– Скажу, что привёз его живым и сдал по бумаге. А не потерял между анкетой и вагоном.

Прямой провод дали в 23:18. Начальник штаба округа подтвердил вызов, но не знал о помете особого отдела.

– Кто дал сопровождающих? – спросил Ворошилов.

– Начальник управления по начальствующему составу.

– Из военных?

– Один из комендатуры штаба, второй – сотрудник особого отдела.

– Командиру объявили, что он задержан?

– Нет.

– Тогда на станции Орша сотрудник особого отдела выходит из вагона. Командир следует в Москву по моему вызову. Встречает его представитель военной прокуратуры.

Начальник штаба спросил, возвращать ли его в полк.

– В Москву, – сказал Орлов. – Сначала выясним, кто поставил помету и на каком основании.

– Товарищ Сталин, полк завтра выходит на учения.

– Начальник штаба полка принимает командование до возвращения. В журнале указать причину: вызов наркома обороны. Не политическое отстранение.

Ворошилов дописал номер поезда и время разговора. Когда связь закончилась, он протянул запись Поскрёбышеву.

– Зарегистрируй у себя. У меня копия останется.

– Уже учишься, – сказал Каганович.

– У тебя.

Первый ответ особого отдела пришёл после полуночи. У командира полка было не пять дел, а одно наблюдательное производство, заведённое в 1928 году. Последняя запись датировалась мартом 1931-го: на встрече выпускников он говорил, что командиров оценивают по анкетам чаще, чем по учениям. Осведомитель добавил: «высказывание встретило молчаливое одобрение».

– Это всё? – спросил Ворошилов.

Ягода дочитал справку.

– В деле ещё семь донесений.

– После тридцать первого?

– Нет.

– Тогда почему крест появился сегодня?

– Потому что телеграмма потребовала поднять бывших оппозиционеров на ответственных участках.

– Он не состоял в оппозиции.

– Его брат исключался за троцкизм.

– Брат где?

– Умер в 1930 году.

Ворошилов сложил справку пополам и тут же развернул обратно.

– Я этого командира знаю. На манёврах он две роты положил бы, если бы командующий не остановил атаку. Характер дурной, учится медленно, с начальством спорит. За это могу снять сам. За мёртвого брата не сниму.

– Ты его защищаешь, потому что знаешь, – сказал Каганович.

– Я его не защищаю. Я перечислил, за что его можно снять. Генрих принёс другое.

Орлов попросил справки по оставшимся четырём крестам. Ягода согласился к утру и добавил, что в Москве всё равно придётся допросить прибывающего командира.

– Военный прокурор спросит, – сказал Орлов. – Особый отдел присутствует. Первый вопрос: кто сообщил ему о вызове до получения приказа.

– Почему именно это?

– Потому что два сопровождающих уже ждали.

Ягода посмотрел на Ворошилова.

– Ты уверен, что приказ не готовили заранее в твоём управлении?

– Нет. Поэтому мой начальник кадров тоже даст объяснение.

Ответ Ворошилова был слишком быстрым для человека, который пришёл прикрывать своих. Орлов отметил это и не стал помогать ему выглядеть увереннее.

– Объяснение сегодня, – сказал он. – Не после того, как прочитает справку особого отдела.

Ворошилов позвонил в наркомат. Начальника Управления по начальствующему составу нашли на заседании Военного совета. Он приехал в Кремль в 1:05, принёс журнал исходящих и папку назначений.

– Вы приказали вызвать командира полка? – спросил Ворошилов.

– Да.

– По чьему требованию?

– Политуправление округа сообщило, что вопрос согласован по партийной линии.

– Где сообщение?

Начальник управления открыл папку. В ней лежала шифровка из округа: «В соответствии с указанием ЦК о бывших активных оппозиционерах просим срочно вызвать в распоряжение НКО командира полка». Слова «активный оппозиционер» были вписаны над строкой тем же фиолетовым карандашом, что и помета «передать ОО».

– Кто вписал? – спросил Орлов.

– Мой помощник.

– Он видел партийное дело?

– Нет.

– Тогда откуда взял слово «активный»?

– Из телефонного разговора с особым отделом.

Ягода потребовал назвать сотрудника. Начальник управления назвал фамилию. Помощник Ягоды вышел звонить.

Ворошилов перелистал журнал исходящих. Вызов командира зарегистрировали в 15:55. Телеграмма из округа была принята в 16:08.

– Ты вызвал его раньше, чем получил шифровку.

– Телефонограмма пришла в 15:40.

– Где запись?

– У дежурного.

– Ты приказал по телефону, а бумагу положил после?

– Товарищ нарком, после убийства Кирова мне сообщили, что указание срочное и идёт от товарища Сталина.

Ворошилов перестал листать.

– Кто сообщил?

– Помощник начальника политуправления округа.

– Он слышал Сталина?

– Сказал, что имеет запись доклада в ЦК.

Орлов протянул руку за журналом. На полях рядом с 15:55 стояли две буквы: «И. С.». Не подпись, только помета начальника управления.

– Почему вы решили, что это указание Сталина?

– Так передали.

– Кто именно произнёс мою фамилию?

Начальник управления назвал помощника политуправления округа ещё раз.

– А ему?

– Не знаю.

– Тогда в журнале должны стоять его инициалы, а не мои.

Начальник управления потянулся к карандашу.

– Не исправлять, – сказал Поскрёбышев.

Орлов посмотрел на него. Поскрёбышев уже вынул из кармана тонкую тетрадь и записывал время. Старый секретарь не повысил голоса, но начальник управления убрал руку.

– Снимите копию страницы, – сказал Орлов. – Подлинник остаётся в Наркомате обороны под двумя печатями. Вашей и военного прокурора.

– Это журнал назначений, – возразил Ворошилов. – Он мне нужен каждый день.

– Поэтому не изымаем.

– А если ещё одна помета?

– Тогда увидим её до того, как кто-то перепишет журнал начисто.

Начальник управления поднялся.

– Я исполнял срочное партийное указание.

– Вы исполняли телефонный пересказ, – сказал Орлов. – Пока остаётесь в должности. До проверки ни одного вызова командира по политическому основанию без подписи Ворошилова.

– А если товарищ Ворошилов недоступен?

– Его заместителя.

– А если речь идёт о нём?

Ворошилов посмотрел на своего начальника кадров уже без прежней злости.

– Тогда принесёшь Кобе. Но сначала напишешь, кто тебе позвонил.

Начальника управления отпустили только после письменного объяснения. Ворошилов прочитал его у двери и вернул.

– Ты написал: «по указанию ЦК». Какого отдела?

– Мне не сказали.

– Тогда пиши: «отдел не назван».

– Смысл тот же.

– Если бы был тот же, ты бы не спорил.

Объяснение переписали. Первый лист не уничтожили, приложили с пометой автора: «заменён как неточный». Ворошилов подписал обе страницы на сгибе.

К 2:00 проект армейского распоряжения был готов. В первой строке говорилось, что отменённая телеграмма партийного аппарата не даёт права менять командование частей. Во второй сохранялась обязанность особых отделов немедленно сообщать о конкретной угрозе. Третья требовала регистрировать источник любого указания, данного от имени Сталина, ЦК или наркома обороны.

– Третью убери, – сказал Каганович.

– Почему?

– В армейском приказе не надо учить аппарат ЦК.

– Он учит армию, что записывать.

– Завтра каждый командир потребует номер решения ЦК.

– Если его снимают, пусть потребует.

– Приказ партии не обсуждают.

– Чтобы не обсуждать приказ, надо сначала знать, что он был, – сказал Орлов.

Каганович перевёл взгляд на Поскрёбышева.

– Твой секретариат будет подтверждать каждое слово?

– Только то, которое приписали мне.

– И если ночью позвонит мой помощник?

– В журнале останется его фамилия.

Каганович не стал требовать убрать строку второй раз. Попросил приложить своё особое мнение: партийные органы сохраняют право требовать немедленной проверки командиров, связанных с активной оппозицией.

– Требовать проверки – да, – сказал Орлов. – Назначать виновного до неё – нет.

Ворошилов подписал распоряжение первым. Подпись поставил крупно, захватив край текста. Орлов подписал ниже. Ягода оставил отметку об ознакомлении и повторил исключения для задержания с поличным.

– Теперь копии по всем округам, – сказал Ворошилов.

– Сколько?

– По всем округам, отдельным армиям, флотам и центральным управлениям.

– По тем же адресам, куда попала первая?

– Мы не знаем всех адресов.

– Тогда сначала туда, где её получили. Остальным – как общий порядок без ссылки на отменённую телеграмму. Иначе мы сами разнесём её дальше.

Ворошилов постучал ногтем по карте.

– Верно.

Он произнёс это неохотно. Потом сам разделил адресный лист на две части.

В Белорусский округ распоряжение ушло в 2:26. В политуправлении его приняли, но потребовали подтверждения: первая телеграмма пришла по партийной связи, вторая – по военной. Дежурный не хотел признавать, что одна отменяет другую.

– Она не отменяет партийную телеграмму, – сказал Ворошилов по аппарату. – Она запрещает вам командовать полками партийной телеграммой.

– Но проверку проводить?

– Проводить.

– Списки оставлять?

– Оставлять под регистрацией. Никого не снимать без моего приказа. Особому отделу – предъявить основания военному прокурору.

– А доклад в ЦК к восемнадцати часам?

– Напишете, сколько анкет подняли. Не сколько людей заперли.

Дежурный повторил приказ. Ворошилов заставил его назвать фамилию и вписал её на свою копию.

Ответ из особого отдела по командиру железнодорожной бригады пришёл в 3:10. Карточку на него завели в 17:45 – через четыре часа после отказа передать журналы эшелонов. Основанием была справка районного НКВД: жена командира приходилась двоюродной сестрой бывшему участнику оппозиции.

– А отказ где? – спросил Вышинский.

– В отдельном донесении, – сказал Ягода.

– По времени оно первое.

– Оно и стало поводом проверить человека.

– Тогда так и пишите, – сказал Орлов. – Проверили после служебного отказа. Не превращайте найденное родство в причину, которая появилась позже.

Ягода отодвинул справку.

– Если каждый повод раскрывать проверяемому, особый отдел ослепнет.

– Командиру не раскрываем. Военному прокурору – да.

– Прокуроры не умеют вести агентуру.

– Поэтому они не решают, кого разрабатывать. Они видят, кого вы лишаете должности.

Ворошилов собрал документы в красный конверт. Список из двадцати семи оставил на столе.

– Это тебе.

– Нет. Один экземпляр у тебя, один у военного прокурора, один у особого отдела. Здесь останется только перечень расхождений.

– Боишься держать список?

– Боюсь, что он станет приказом только потому, что лежал на моём столе.

Ворошилов долго застёгивал конверт. Потом спросил:

– А если я принесу тебе человека, который действительно готовил заговор в армии?

– Принеси факт вместе с человеком.

– Тебе всё мало.

– Мне мало номера дела.

– Раньше хватало.

– Поэтому сейчас у нас двадцать семь командиров из одной телеграммы.

Ворошилов надел перчатки. Правую снова не расправил до конца.

– Коба, я своих прикрою. Но если найду настоящего – не отнимай у меня право взять первым.

– Возьмёшь по своему приказу и отдашь прокурору время.

– Значит, всё-таки отнимешь половину.

– Половину, в которой человек исчезает между вызовом и камерой.

Ворошилов ушёл. Ягода остался. Он ждал, пока закроется дверь, и только потом сказал:

– Армия теперь будет прятать командиров за военной прокуратурой.

– А твои особые отделы будут приносить основания.

– Они принесут то, что можно показать. Остальное останется у них.

– Тогда решение будет по тому, что можно проверить.

– Заговорщики тоже это поймут.

– Поймут. Поэтому твоя работа станет труднее.

Ягода поднялся.

– А моя ответственность останется прежней?

– Нет. Теперь рядом будет чужая фамилия.

Ягода вышел без прощания.

В 4:05 Поскрёбышев принёс копию записи, на которую ссылалось политуправление Белорусского округа. Это был не приказ и не телеграмма. Четыре страницы назывались: «Доклад о решениях товарища Сталина в связи с убийством С. М. Кирова».

На первой странице стояло:

«Товарищ Сталин указал немедленно очистить ответственные участки партии, транспорта, промышленности и Красной армии от лиц, когда-либо принадлежавших к активным оппозиционным группам».

Орлов такого указания не давал.

На последней странице для утверждения оставили пустое место под его подпись.