Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 13. Врач

Врач попросил Сталина снять френч.

Орлов не сразу понял, что просьба обращена к нему. В кабинете находились Молотов, Поскрёбышев и дежурный фельдшер. Все трое ждали.

– Здесь? – спросил он.

Врач, седой мужчина с узкими ладонями, поставил на край стола кожаный футляр.

– Здесь теплее. И кушетка рядом.

Поскрёбышев шагнул помочь. Орлов отстранил его и расстегнул френч сам. Левая рука слушалась хуже правой. Пуговица дважды выскользнула из пальцев.

– Когда спали? – спросил врач.

– В поезде.

– Сколько?

– Не считал.

– Я посчитаю по пульсу.

Он сел напротив, взял Орлова за запястье и посмотрел на часы. В комнате слышалось только движение секундной стрелки. Молотов не ушёл. Поскрёбышев стоял у двери с папкой утренних телефонограмм.

– Папиросы сколько сегодня?

Орлов посмотрел на переполненную пепельницу. Половину окурков оставили до него, часть появилась при посетителях. Он не знал, сколько курил Сталин в обычный день.

– Меньше обычного.

Врач отпустил руку.

– Вчера вы сказали то же самое.

Второй промах за утро.

– Значит, два дня меньше обычного.

Врач не улыбнулся. Развернул манжету прибора и попросил закатать рукав рубашки. Давление измерил дважды, на обеих руках. Цифры вслух не назвал, записал в маленькую карточку.

– Головная боль?

– Слева.

– Шум?

– После поезда.

– Тошнота, потемнение в глазах?

– Нет.

– Лекарство принимали?

Орлов молчал дольше, чем следовало.

– Какое?

Поскрёбышев опустил глаза в папку. Врач снял очки.

– То, которое оставил вам в июле.

Орлов мог назвать любую микстуру и выдать себя окончательно. Он подал врачу карточку.

– Покажите запись.

– Карточка врачебная.

– А тело моё.

Врач раскрыл её на предыдущей странице. Там было несколько строк с датами, давлением и назначением порошка на ночь. Почерк разобрать оказалось трудно. Орлов узнал название только по первой букве и не стал произносить.

– Не принимал, – сказал он.

– Почему?

– Не хотел спать в поезде.

Это объяснение подошло. Врач снова надел очки и записал отказ от лекарства.

– Лягте.

– Осмотр закончен.

– Тогда я напишу, что вы отказались.

Молотов закрыл дверь кабинета на внутреннюю защёлку.

– Ложись, Коба.

При нём это прозвучало как решение Политбюро. Орлов лёг на узкую кушетку. Фельдшер расстегнул ворот рубашки. Врач проверил зрачки, рефлексы, заставил следить за пальцем и несколько раз поднять левую руку. Потом попросил пройти до окна и обратно.

Тело Сталина знало эту комнату, расстояние до кушетки, высоту ступеньки у окна. Орлов – нет. Он задел носком край ковра и удержался за спинку стула.

– Голова закружилась? – спросил врач.

– Ковёр завернулся.

Поскрёбышев посмотрел на ровный край ковра.

Врач велел отменить дневные совещания, два часа спать, вечером повторить осмотр. Орлов отказался от двух часов и согласился на сорок минут.

– Сорок минут не лечение.

– Мне нужен диагноз.

– Переутомление. Повышенное давление. Дрожание левой руки усилилось. Речь временами быстрее обычной.

– Инсульт?

– Сейчас признаков нет. Если продолжите двое суток без сна, я не обещаю, что их не будет.

Молотов спросил, можно ли ехать вечером в Ленинград. Врач ответил, что не рекомендует.

– Рекомендацию запишите, – сказал Орлов. – Решение приму сам.

Фельдшер собрал прибор. Поскрёбышев помог Орлову надеть френч. На этот раз левая рука попала в рукав сразу.

У двери врач обернулся.

– Карточку я заберу.

– Оставьте копию.

– В секретариате медицинские карточки не хранят.

– Теперь храните в опечатанном пакете у себя. Доступ вам и мне. Записи не передавать без моего согласия.

Врач взглянул на Молотова.

– Даже председателю Совнаркома?

– Даже ему.

Молотов ничего не сказал. Он пропустил врача вперёд и вышел следом.

В приёмной врач остановился у вешалки. Фельдшер уже ушёл вниз. Поскрёбышев вернулся в кабинет. Молотов помог врачу найти пальто среди одинаковых тёмных шинелей.

– Что вы ему не сказали? – спросил Молотов.

– Всё сказал.

– Вы дважды измеряли на разных руках.

Врач надел пальто, но не застегнул.

– Разница больше, чем летом.

– Опасно?

– Опасно то, что он не помнит назначение. В июле сам спорил о дозе и дважды переспросил, можно ли принимать после вина. Сегодня попросил показать запись, будто услышал о порошке впервые.

– Он трое суток почти не спал.

– Поэтому я сказал про переутомление.

– А что подумали?

Врач посмотрел на закрытую дверь кабинета.

– Что его надо наблюдать не фельдшеру. И не при всех.

– Запишите это в карточку.

– Он запретил передавать вам записи.

– Я не прошу передавать. Я прошу записать.

Молотов проводил врача до лестницы и вернулся. В кабинет не вошёл. Позвал Поскрёбышева и распорядился, чтобы вечерний осмотр не отменяли независимо от поездки.

– Товарищ Сталин велел доступ только врачу и себе, – сказал секретарь.

– Я не прошу карточку.

– А если он отменит врача?

– Сообщишь мне.

Поскрёбышев закрыл журнал вызовов.

– Это будет исполнение вашего распоряжения против его распоряжения.

– Это будет вызов врача. Решение, войдёт ли врач, примет Сталин.

– Записать вашу фамилию?

– Запиши.

В комнате для допросов на третьем этаже Смольного Медведю вернули ремень, но шнурки оставили у охраны. Он сидел за столом, прикрученным к полу. Перед ним лежали три листа с номерами, проставленными до начала. Вышинский проверил номера и расписался на полях. Агранов сидел напротив. Прокурорский работник Гришин занял место у окна.

– Октября пятнадцатого Николаева задержали у Смольного, – начал Агранов. – Кто разрешил освобождение?

– Не знаю.

– Вы начальник управления.

– Поэтому знаю, какие решения докладывали мне. Это не докладывали.

– Вчера вы называли Фомина.

– Я сказал: Борисов докладывал Фомину. Фомин мог доложить мне.

– Мог или доложил?

– Записи нет.

Агранов подвинул лист.

– Здесь показания дежурного. После проверки Николаева освободили по распоряжению начальника управления.

– Какого?

– Ленинградского.

– Фамилия есть?

– Дежурный понял, откуда поступила команда.

– Через кого?

Агранов положил сверху другой лист.

– По телефону.

– В какое время?

– Вы отвечаете на вопросы.

Медведь повернулся к Вышинскому.

– Запишите отказ назвать время звонка.

Агранов не дал ему договорить.

– Вы признаёте, что охрана Кирова была развалена?

– Признаю, что она не исполнила задачу. Развалена – ваше слово.

– Сколько сотрудников находилось на постах первого декабря?

– По штату или фактически?

– Фактически.

Медведь назвал посты и фамилии. На одном не хватало человека: сотрудника сняли для сопровождения прибывшей комиссии. На другом дежурный оставил место на девять минут, когда Борисова вызвали вниз. Медведь признал, что проверка маршрута Кирова проводилась формально и он не потребовал письменного отчёта после жалобы на отставание охраны.

Агранов записывал быстро. Когда Медведь закончил, следователь спросил:

– Приказ осмотреть квартиру Кирова второго декабря отдавали?

– Нет.

– Ваши сотрудники вошли туда.

– Кто?

– Лаптев и Селиванов.

– Лаптев не мог получить такой приказ от меня.

– Почему?

– Потому что в четырнадцать ноль две я находился на телефонной станции Смольного. В четырнадцать десять разговаривал с Чудовым. После этого был у гроба. Кабинет закрыли.

– По телефону распоряжение дать могли.

– Мог. Не давал.

– Кто ещё мог говорить от имени управления?

– Начальник секретариата, дежурный помощник, мой заместитель. Если собеседник знал внутренний ответ.

– Какой ответ?

Медведь посмотрел на Гришина.

– В журнале междугородных разговоров должен быть контрольный лист. На каждый служебный звонок – номер, фамилия заказавшего и отметка дежурного. Если звонили из Смольного в квартиру Кирова, там есть время.

Агранов перевернул страницу протокола.

– Журнал изъят. Такой записи нет.

– Тогда покажите лист за второе декабря.

– Вы его уже видели?

– Вчера утром. На четырнадцать ноль две был вызов в Ленинградское управление. Не из него.

Агранов перестал писать.

– Кому?

– Дежурному секретной части. В графе заказчика стояло «Смольный, комиссия».

– Фамилия?

– Не было. Поэтому я велел установить.

– Кому велели?

– Кошелеву.

Вышинский попросил повторить время. Медведь повторил.

– Этот лист где?

– В телефонной станции. Если его уже не забрали.

Агранов отложил карандаш.

– Допрос прерывается на пятнадцать минут.

– Почему? – спросил Вышинский.

– Проверю журнал.

– Проверит Гришин. Вы останетесь.

– Я руковожу следствием.

– И присутствуете при допросе. Таков порядок.

Агранов поднялся.

– Тогда допрос закончен.

– Первый лист ещё не подписан.

Он остался стоять. Медведь попросил внести в протокол, что следователь отказался немедленно проверить названный журнал. Вышинский продиктовал фразу. Агранов подписал лист последним, сильно вдавив перо.

В коридоре он догнал Гришина.

– На станцию поедешь с моим человеком.

– С прокурорским.

– Ты и есть прокурорский.

– Поэтому второй будет не твой.

Агранов потребовал телефон и связался с Ягодой. Нарком выслушал сообщение о журнале.

– Кто ещё слышал?

– Вышинский, Гришин, стенографистка.

– Стенографистку не выпускать. Журнал бери под опись.

– Прокуратура ставит своего.

– Пусть ставит. Первый лист ко мне отдельным шифром.

– Сталину?

– Мне.

Агранов положил трубку. У двери комнаты стояла стенографистка с блокнотом. Он велел ей пройти в соседний кабинет и ждать проверки записи.

– Мне нужно позвонить домой.

– Позвонят за вас.

– Ребёнок один.

– Адрес скажите дежурному.

Дверь закрыли. Блокнот остался у неё на коленях.

В Москве Орлов спал тридцать две минуты. Его разбудил стук. Поскрёбышев вошёл с телеграммой из Смоленска и сообщил, что Беляева освободили у поста, после чего он исчез по дороге к станции.

– Исчез или не прибыл?

– Не прибыл к прокурору. Начальник поста видел, как он пошёл пешком. Через двадцать минут за ним проехала легковая машина. Номер не записан.

– Конвой задержали?

– Вернулся в областное управление до распоряжения прокурора. Старший конвоя утверждает, что освободил Беляева по телефонному приказу дежурного.

– Дежурный подтверждает?

– Говорит, приказа не отдавал.

Орлов сел на край дивана. Голова после сна стала тяжелее. Поскрёбышев подал воду и положил рядом два сообщения: из Ленинграда о телефонном журнале и от Молотова о переносе хозяйственного совещания.

– Кто знает про Беляева?

– Ягода. Прокурор области. Начальник управления. Молотову ещё не докладывал.

– Доклад подготовить. Жену Беляева найти через местный совет, не через НКВД. Проверить больницы, станции и дорожные посты. Конвой не арестовывать: разделить и опросить прокурору.

– Если Ягода потребует вернуть людей?

– Пусть требует письменно.

Поскрёбышев передал второе ленинградское сообщение. Помощник организационного отдела, вошедший в здание НКВД в 11:27, в 12:05 был выведен через хозяйственный двор. В книге выезда стояла машина без номера и направление «Смольный». До Смольного он не доехал. Дежурный назвал распоряжение нового начальника секретной части.

– Жданов знает?

– Его секретарь уже звонил. Чудов требует объяснений от управления.

– Обоим сообщить одно и то же. Розыск через городскую милицию под контролем прокурора. Никому из них не давать командовать поиском.

Орлов встал. Левая рука снова дрожала. Он спрятал её в карман френча.

– Врач будет в восемнадцать, – сказал Поскрёбышев.

– Кто вызвал?

– Молотов.

– Я запретил передавать ему медицинские записи.

– Записей он не получал.

– Врача отменить.

Поскрёбышев не записал.

– Вы разрешили повторный осмотр вечером.

– Теперь отменяю.

– Тогда сообщу Молотову, что вы отменили.

Секретарь вышел раньше, чем Орлов ответил.

В 16:10 на телефонной станции Смольного Гришин нашёл журнал междугородных разговоров. Лист за 2 декабря был на месте. В строке 14:02 значилось: «Смольный, комиссия – секретная часть УНКВД». В графе отметок стояла одна буква «А».

Рядом лежала копировальная книга. Тот же разговор был внесён на две минуты позже и уже с фамилией заказчика: «Аганов».

– Через одно «р», – сказал прокурорский сотрудник, приехавший с Гришиным.

– Так телефонистка услышала.

– Или так велели написать.

Они позвали дежурную телефонистку. Её смена закончилась час назад. По домашнему адресу никто не ответил. Соседка сообщила, что женщину увезли на машине сразу после работы. Куда, не сказала.

Гришин опечатал оба журнала и вызвал милицейский автомобиль. У выхода их остановил начальник станции с сотрудником НКВД.

– Изъятие средств правительственной связи без разрешения запрещено.

– Это журнал, – сказал Гришин.

– Он относится к связи.

– Тогда поедет с вашим представителем.

Сотрудник НКВД потребовал оставить подлинники и взять выписку. Гришин отказался. Десять минут они спорили у турникета, пока из Смольного не позвонил Вышинский.

Журналы вынесли в двух опечатанных пакетах. Один повёз Гришин, второй – сотрудник прокуратуры. Машины направили разными улицами.

Первый пакет прибыл.

Вторая машина у Смольного не появилась.

Водителя первой машины Гришин нашёл во дворе Смольного. Тот курил у капота и ждал отметки в путевом листе.

– Кто назначал маршрут?

– Дежурный гаража.

– Второй машине тоже?

– Вместе выписывали.

– Почему поехали разными улицами?

Водитель бросил папиросу в снег.

– У Ивана радиатор потёк. Он сказал, догонит.

– Где должен был чинить?

– В гараже управления. Это в другую сторону.

Гришин взял путевой лист. Время выезда стояло 16:24. В графе задания было написано «доставка документов», но адрес отсутствовал. Подпись механика расплылась на копировальной бумаге.

– Вы проверяли вторую машину?

– Я не механик.

– Радиатор тек?

– Под ней сухо было.

Гришин велел поставить машину под охрану и позвал дежурного гаража. Дежурного на месте не оказалось: после выпуска автомобилей он ушёл по вызову в управление. Там его не видели.

На снегу возле ворот сохранились две полосы. Первая машина повернула к Смольному. Вторая ушла вправо, к набережной, сразу после выезда. Постовой запомнил, что рядом с водителем сидел человек в штатском. В путевом листе пассажир не значился.

– Лицо видели?

– Воротник поднят. Шляпа.

– Сотрудник управления?

– У нас сейчас половина Москвы ходит. Всех не знаю.

Гришин передал описание милицейским постам: чёрная легковая машина, номер начинался на «ЛД», повреждения радиатора не подтверждены. Через полчаса на набережной нашли мокрый след и пустую жестянку из-под воды. Машины не было.

Агранов получил доклад одновременно с Вышинским.

– Почему милиция ищет машину НКВД? – спросил он.

– Потому что НКВД её потеряло, – ответил Гришин.

– Забери ориентировку. Подниму внутренний розыск.

– Уже поднят общий.

Агранов вызвал начальника городской милиции. Тот отказался снимать посты без распоряжения Вышинского. Через десять минут Агранов позвонил Ягоде и сообщил, что прокуратура выводит внутренний эпизод на город.

– Пусть выводит, – сказал нарком. – Найдут машину – заберёшь вместе с водителем.

– А пакет?

– Пакет прежде всего ко мне.

– Если его откроет Вышинский?

– Тогда узнаем, что успели переписать.

Жена Беляева пришла в областную прокуратуру в 15:30 с его зимней шапкой в руках. Шапку ей выдали в управлении НКВД вместе с ремнём и кошельком. В кошельке лежали три рубля и трамвайный билет; описи при вещах не было.

– Муж где? – спросила она у помощника прокурора.

– Его освободили.

– Тогда почему шапка у вас?

– Не у нас. Вам выдали в управлении.

– Они сказали, он ушёл утром. Домой не пришёл. На работе его нет. На станции нет.

Помощник попросил написать заявление. Женщина села на край стула, положила шапку на колени и начала выводить адрес. Рука дрожала, перо цеплялось за бумагу.

– Его вчера забрали в домашних туфлях, – сказала она. – Ботинки я принесла после. Ботинки мне не вернули.

– В чём он вышел с поста?

– Откуда я знаю, в чём он вышел?

Помощник позвонил начальнику дорожного поста. Тот вспомнил: на Беляеве были ботинки, слишком большие, без шнурков. Значит, кто-то передал их до отправки. В описи управления обуви не было.

– Кто принимал передачу? – спросил помощник прокурора.

Женщина назвала дежурного у входа. Передала свёрток в 22:10, расписку ей не дали.

Прокурорский помощник записал время и попросил описать свёрток.

– Газета и бечёвка. В левый ботинок носки положила. Серые, заштопанные.

На посту носков не видели. Мелочь ничего не доказывала, но давала промежуток: вещи Беляева разбирали между управлением и машиной. Помощник прокурора послал милиционера проверить кладовую и фамилию дежурного.

Женщина закончила заявление.

– Вы его ищете как пропавшего или опять как врага?

– Как освобождённого, который не вернулся.

– Напишите это.

Он дописал фразу в её присутствии и выдал расписку с входящим номером. Через десять минут из управления НКВД позвонили и потребовали передать заявление для приобщения к материалу Беляева.

Помощник отказал.

– Материала нет, – сказал голос в трубке. – Он освобождён.

– Тогда к чему приобщать?

На том конце положили трубку.

Милиционер вернулся из кладовой с пустыми руками. Дежурного, принимавшего свёрток, отправили утром сопровождать конвой. В списке конвоя его фамилии не было.

Помощник прокурора запер заявление в шкаф и сам отнёс копию на телеграф. Через четверть часа у входа его остановил секретарь областного прокурора.

– Из Москвы велели сведения о Беляеве передавать через НКВД.

– Кто велел?

– Секретариат наркома.

– Телефонограмма зарегистрирована?

– У дежурного.

В журнале телефонограмм такой записи не оказалось. Дежурный признался, что секретарь передал распоряжение устно после звонка на внутренний аппарат.

Копию заявления отправили в Москву обычным прокурорским шифром. Вторую помощник оставил в сейфе. Вечером сейф опечатали новой лентой, а старую подпись сфотографировали.

В Москве врач пришёл в 18:00. Орлов его не принял. Молотов сидел в приёмной и читал сообщение о пропавшем пакете.

– У него сейчас совещание? – спросил врач.

– Нет.

– Тогда почему отказал?

Поскрёбышев ответил:

– Решил работать.

Молотов попросил врача пройти в соседнюю комнату. Закрыл дверь.

– Вы говорили, он не помнит лекарство.

– Я говорил, что это может быть переутомление.

– Может быть чем ещё?

Врач поставил футляр на стул.

– Нарушением памяти после сосудистого приступа. Травмой. Воздействием лекарства. Я не ставлю диагноз в коридоре.

– Он мог работать после такого приступа?

– Мог. Человек может сохранить расчёт, речь, привычные действия и потерять отдельные куски недавнего.

– Людей узнавать будет?

– Обычно да.

Молотов спросил, можно ли это определить без согласия больного.

– Нет. И если вы устроите ему проверку, он поймёт раньше меня.

Из кабинета вышел Поскрёбышев. В руках у него был серый конверт.

– Товарищ Молотов, вас просили зайти.

Врач взял футляр.

– Я ухожу.

Молотов задержал его у двери.

– Завтра в то же время.

– Если пациент согласится.

– Придите.

Врач спустился по лестнице. Молотов вошёл в кабинет.

Орлов стоял у стола. В сером конверте лежала первая страница допроса Медведя и сообщение о телефонном журнале. На полях Вышинский отметил: «Один экземпляр отсутствует. Машина и сопровождающий разыскиваются».

– Ленинградский пакет пропал, – сказал Орлов. – Беляев пропал. Два человека за день.

– Врач говорит, у тебя выпали куски памяти.

Орлов поднял глаза.

Молотов положил на стол лист из медицинской карточки. В правом углу стояла дата июльского осмотра.

– Он мне карточку не передавал. Я попросил Поскрёбышева поднять твой июльский распорядок. В тот день после врача ты отменил три встречи и уехал на дачу.

– И что?

– Сегодня ты спросил, какое лекарство принимаешь. Утром спросил, где лежал документ, который сам убрал. Теперь отменил повторный осмотр.

Орлов не тронул лист.

– Ты пришёл лечить меня или проверять?

– Проверять. Пока только я.

Молотов подвинул июльский распорядок ближе.

– Скажи, Коба: что случилось с тобой первого декабря до того, как ты вызвал меня?

Глава 14. Каганович давит

– Ты хочешь услышать, что я болен? – спросил Орлов.

Молотов остался стоять у стола. Июльский распорядок лежал между ними.

– Я хочу знать, кто принимает решения.

– Я.

– Тогда ответь.

Орлов подошёл к двери и повернул ключ. В приёмной Поскрёбышев разговаривал по телефону. Голос проходил сквозь дерево глухо, слов было не разобрать.

– Первого декабря мне стало плохо, – сказал Орлов. – Несколько часов выпали. Я очнулся здесь, увидел телеграмму из Ленинграда. После этого работаю.

Молотов снял очки и протёр их платком.

– Несколько часов?

– Может, больше.

– Ты помнил меня?

– Помнил.

– Ягоду?

– Да.

– Что обсуждал со мной утром первого декабря?

– Нет.

Молотов надел очки.

– Поэтому спрашивал про собственную помету.

– Поэтому.

– Врач знает?

– Предполагает.

– Ягода?

– Не знает.

– Поскрёбышев?

– Видит больше, чем говорит.

Молотов прошёл к окну. На площади внизу пропускали машину через ворота. Дежурный вышел из будки, сверил номер и поднял шлагбаум.

– Если это повторится на заседании, – сказал он, – решение примут без тебя. Не потому, что хотят убрать. Потому что государство нельзя оставлять без подписи.

– Кто предложит?

– Лазарь. Ворошилов поддержит, если речь пойдёт о безопасности. Я буду обязан поставить вопрос.

– Ты уже решил?

– Я пришёл спросить.

Орлов вернулся к столу.

– До завтра никаких заседаний без тебя и Поскрёбышева. Врач осмотрит при тебе. Если увидит угрозу сознанию или речи, ты остановишь работу и объявишь причиной переутомление после Ленинграда.

– А если я решу, что причина другая?

– Сначала скажешь мне.

Молотов взял июльский лист.

– Я согласен до завтра. Потом нужен порядок, который не зависит от твоего обещания помнить.

В дверь постучали. Поскрёбышев сообщил: Каганович собирает у себя секретарей, вызвал Ягоду и потребовал к утру проект партийного обращения по убийству Кирова.

– Кто разрешил? – спросил Орлов.

– Разрешения на совещание секретарей не требуется.

Молотов открыл дверь.

– Он не ждёт утра.

Каганович начал совещание без стенографистки. В комнате управления железных дорог собрались трое секретарей ЦК, заведующий организационно-распределительным отделом, Ягода и начальник его секретариата. На столе лежали областные сводки: траурные собрания, требования наказать убийц, сообщения о задержаниях, уже проведённых до московского решения.

– Постановление должно быть одно, – сказал Каганович. – Террор организовала бывшая оппозиция. Проверить, обезвредить, исключить колебания.

Один из секретарей спросил, что считать колебанием.

– Отказ исполнять решение ЦК.

– Решения ещё нет.

– Будет утром.

Ягода сидел у края стола и не открывал папку.

– НКВД готов подтвердить организацию? – спросил заведующий отделом.

– Следствие установило связи Николаева с людьми Котолынова и Румянцева. Дальше нужна работа.

– Сколько времени?

– Неделя, как договорились.

Каганович повернулся к нему.

– За неделю области распустят всех, кого взяли.

– Сталин потребовал индивидуальных оснований.

– Я знаю, что потребовал Сталин.

– Тогда зачем вызвали меня?

– Чтобы узнать, можешь ли ты дать основания.

Ягода вынул три листа. На первом были фамилии ленинградцев, на втором – связи по местам работы, на третьем – выдержки из первых показаний. Он не показал шифровку о Якове Сауловиче.

– Этого хватит на проверку. На политическое заявление не хватит.

Каганович придвинул листы.

– Раньше хватало.

– Раньше Сталин не требовал назвать исполнителя каждого задержания.

– Значит, тебе мешает порядок?

– Мне мешает приносить результат до того, как он получен.

Каганович встал.

– Страна увидела, что члена Политбюро убили у двери кабинета. Завтра газеты должны объяснить, кто ответит. Если мы напишем «следствие проверяет», каждый секретарь решит, что Москва не знает, куда бить.

– Москва знает, – сказал заведующий отделом. – Она не решила, сколько брать.

– Вот это и решим.

Он продиктовал основу обращения: партийные организации обязаны выявить остатки зиновьевской оппозиции, проверить кадры на ответственных участках, немедленно сообщать о попытках скрыть террористические связи. Слово «арест» не прозвучало. В областях оно и не требовалось.

Ягода попросил добавить, что оперативные мероприятия проводятся органами НКВД.

– Добавим, – сказал Каганович. – Чтобы секретари не устраивали самодеятельность.

– И чтобы не ссылались на ЦК при каждом задержании.

Каганович посмотрел на него.

– Ты защищаешь Сталина или себя?

– Исполнение. Если завтра спросят, кто отдал приказ, в бумаге должна быть фамилия.

– Будет. Моя.

Совещание закончили после девяти. Проект понёс в типографский сектор заведующий отделом. Каганович задержал Ягоду.

– Что со Сталиным?

– Работает.

– Врач был дважды.

– Один раз.

– Второй раз его не приняли.

Ягода застегнул папку.

– Охрана докладывает о входах, не о диагнозах.

– Ты спрашивал список вызовов у Поскрёбышева.

– Это моя работа.

– А моя – чтобы утром решение было принято. Если Сталин опять начнёт возвращать каждую фразу на проверку, поддержишь проект?

– НКВД исполнит принятое решение.

– Я спрашиваю, поддержишь ли.

– Если в нём не будет массовых арестов без оснований.

Каганович усмехнулся.

– Уже и ты заговорил его словами.

– Потому что отвечать за одиннадцать взятых пришлось мне.

Он ушёл, не обещав поддержки.

Утром 5 декабря директор Московского подшипникового завода получил два распоряжения. Первое, из Наркомтяжпрома, запрещало снимать специалистов по старым политическим делам без согласования с наркоматом. Второе, из районного комитета партии, требовало немедленно отстранить начальника инструментального цеха Баженова: в 1927 году тот подписал платформу оппозиции.

Директор вызвал секретаря парткома. Тот пришёл с двумя членами комиссии и уже готовым протоколом.

– У меня третья линия стоит второй день, – сказал директор. – Баженов единственный принял новый калибр.

– Найдёте другого.

– Через месяц.

– Значит, через месяц.

– План за декабрь кто подпишет?

Секретарь положил протокол на стол.

– Вы. Иначе запишем, что покрываете оппозиционера.

Директор позвонил в Наркомтяжпром. Помощник Орджоникидзе потребовал не исполнять снятие до ответа Москвы. Райком в это время вызвал заводскую охрану.

Баженова вывели из цеха в рабочем халате. Он попросил дать закрыть инструментальный шкаф. Комиссия не разрешила: ключи принял новый начальник, вчерашний заместитель по снабжению. Через сорок минут тот приказал пустить линию. Первый комплект колец не прошёл контроль. Второй застрял в приспособлении. Мастер остановил станки.

К полудню простояли 214 рабочих. В заводской сводке причиной указали «переналадку оборудования».

Орджоникидзе принёс эту сводку в Кремль сам. Совещание уже началось. За столом сидели Орлов, Молотов, Каганович, Ворошилов и Ягода. Поскрёбышев раздавал проект обращения.

– Вот ваша проверка кадров, – сказал Орджоникидзе и бросил заводской лист перед Кагановичем. – Человека сняли, цех стоит.

– Если он враг, пусть стоит.

– Основание – подпись семилетней давности.

– Он отрёкся?

– Работал семь лет. Это лучше отречения.

Каганович повернул сводку к себе.

– Двести четырнадцать человек четыре часа – государство переживёт.

– Завтра снимут начальника мартена. Послезавтра инженера турбины. Потом ты будешь объяснять, почему заводы не дали план.

– Не прячь оппозицию за планом, Серго.

– Не прячь дурость за бдительностью.

Ворошилов потребовал прекратить перепалку. Молотов предложил сначала определить предмет решения. Каганович подвинул свой проект Орлову.

– Предмет простой. Партия должна услышать: организаторы убийства будут уничтожены. Остатки оппозиции будут вычищены с ответственных участков. Секретари отвечают за промедление.

Орлов прочитал первую страницу. Вторая вводила десятидневный срок проверки кадров и обязывала районные комитеты представить списки. Арестов текст не требовал. Он давал каждому аппарату возможность начать их своим решением.

– Кто проверяет списки? – спросил Орлов.

– Организационный отдел и НКВД.

– Сколько фамилий ожидаете?

– Области представят.

– Сколько людей в организационном отделе будет разбирать основания?

Каганович постучал пальцем по проекту.

– Ты опять уводишь разговор в делопроизводство.

– Нет. Ты предлагаешь снять людей со станков, железных дорог и электростанций. Хочу знать, кто заменит.

– Партия найдёт.

– Когда?

– Сразу.

Орджоникидзе подвинул заводскую сводку.

– Уже нашла. Заместителя по снабжению поставили на инструментальный цех.

Каганович поднял голос:

– Кирова убил не калибр! Его убил человек, которого выкормила оппозиция. Если аппарат после этого продолжит работать как вчера, завтра выстрелят ещё в одного.

– В кого? – спросил Орлов.

– В любого из нас.

– Тогда охранять надо любого из нас. Проверять оружие, пропуска, посты, звонки. Ты предлагаешь проверять биографии инженеров.

– Потому что партия не живёт без доверия.

– Доверие не проверяется списком за десять дней.

Каганович откинулся на спинку стула.

– Скажи прямо: бывших оппозиционеров оставляем на местах?

– Тех, против кого нет нового основания, оставляем. За человеком устанавливают проверку. От должности отстраняют, если он может уничтожить доказательство, сорвать безопасность или влиять на свидетеля. Тогда в решении пишут, какое именно.

– И каждый районный секретарь будет ждать твоей подписи?

– Нет. Он подпишет сам и через сутки пришлёт основание. Если соврал, снимем секретаря.

Каганович повернулся к Молотову.

– Ты это поддерживаешь?

– Поддерживаю порядок, который можно исполнить. Твой проект даст двадцать разных линий в двадцати областях.

– Ворошилов?

– По армии старые связи проверять надо. Снимать командиров по одной анкете нельзя.

– Ягода?

Нарком открыл папку.

– НКВД нужен доступ к спискам и право немедленного задержания при угрозе бегства или уничтожения материалов. Обязательство представить основание в течение суток принимаю.

Каганович посмотрел на Орджоникидзе.

– Серго уже выступил.

– Ещё выступлю. Баженова вернуть в цех сегодня.

– Если проверка подтвердит только старую подпись, вернуть, – сказал Орлов. – До решения поставить у шкафа заводскую охрану и представителя наркомата. К документам парткома не допускать.

– Он начальник цеха, а не секретарь парткома, – сказал Орджоникидзе. – К каким документам?

– К тем, которые ему начнут подкладывать, чтобы оправдать снятие.

Каганович потребовал перерыв. Вышел в соседнюю комнату и вызвал заведующего организационным отделом.

– Проект уже разослали?

– В набор передан. В области нет.

– Набор остановить. Списки пусть готовят по внутреннему указанию. Без рассылки.

– От чьего имени?

– От моего.

– Срок?

– Три дня. Бывшие активные оппозиционеры на ответственных участках. Должность, доступ, чем опасен. Арестов не писать.

Заведующий записал.

– Сталину докладывать?

– Это справочный материал к решению ЦК.

– Значит, зарегистрировать в секретариате?

Каганович взял у него блокнот и вычеркнул последнюю строку.

– Соберёшь у себя. Когда попросят – зарегистрируешь.