Текст книги "Сталин. Дело Кирова (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 17. Телеграмма в регионы

В Западном обкоме телеграмму расшифровали в 6:12.

Дежурный принёс лист секретарю обкома Рудневу домой. В тексте не было подписи. Под номером стояло: «Организационно-инструкторский отдел ЦК». Последняя строка требовала доложить о принятых мерах к 18:00.

– Что значит «изолировать»? – спросил Руднев.

– В шифре так и стоит.

– Я вижу, как стоит. Делать что?

Дежурный ответа не знал. Руднев позвонил начальнику областного управления НКВД Малыгину. Тот приехал через двадцать минут уже со списком.

– Быстро, – сказал Руднев.

– Список был.

В нём значились тридцать четыре человека. Напротив одиннадцати стояли места работы: железная дорога, телеграф, электростанция, два завода. Остальные были учителями, счетоводами и работниками кооперации.

– Телеграмма только про транспорт, связь и промышленность.

– Остальных пока не трогаем.

– А этих?

– Изолируем.

– От чего?

Малыгин положил палец на первую фамилию.

– Кораблёв. Дежурный по станции. В тридцатом подписывал платформу Рютина.

– Рютинская платформа была в тридцать втором.

Малыгин передвинул палец к графе с годом.

– Значит, ошибся писарь. В деле разберёмся.

– Он сейчас на смене?

– С пяти утра.

– Снимите со смены. Не арестовывайте до подтверждения из Москвы.

Малыгин посмотрел на телеграмму.

– Здесь написано «немедленно».

– Здесь не написано «арестовать».

– Если оставим дома, он уйдёт на станцию. Если оставим на станции, он у путей и связи. Куда его изолировать?

Руднев провёл ладонью по небритой щеке.

– В управление дороги. Пусть сидит у начальника кадров.

– Под охраной?

– Под расписку.

Малыгин сложил список.

– Это не изоляция.

– Тогда запросите ЦК.

– Пока запрошу, они потребуют отчёт, почему не исполнили.

Руднев взял список и перевернул страницу. Там стоял начальник дистанции пути, остановивший конвойную машину. В графе основания было написано: «Препятствовал оперативному мероприятию НКВД; ранее сочувствовал правому уклону».

– Это тот, который остановил конвойную машину?

– Тот.

– Он исполнял требование прокурора.

– Районный секретарь считает, что он задержал важный материал.

– Материал потом исчез.

– Поэтому и надо выяснить, на чьей он стороне.

– На стороне того приказа, который ему показали. Уберите его из первых мер.

– Тогда вычеркните сами.

Руднев не вычеркнул. Поставил на полях вопросительный знак и вернул список.

На следующей строке значился Беляев. Место работы не было указано. Напротив фамилии стояло: «скрылся».

– Он в больнице под прокурорской охраной, – сказал Руднев.

– Для нашего управления скрылся.

– Напишите, от кого.

Малыгин взял карандаш, но писать не стал.

Он оставил Рудневу копию, а подлинник забрал. На лестнице помощник спросил, готовить ли машины.

– Две. Кораблёва со станции, Феоктистова с радиоузла. Остальных вызывайте повестками.

– Основание?

– Телеграмма ЦК.

– В ордере что писать?

– Старое дело. Телеграмму в ордер не пиши.

Кораблёв передавал смену, когда в диспетчерскую вошли двое. Один попросил его выйти в коридор, второй остался у телефона.

– До передачи не выйду, – сказал Кораблёв. – У меня два воинских и товарный на перегоне.

– Вас вызывает областное управление.

– Пусть вызывает после семи.

Сотрудник показал ордер. В нём стояло: «антисоветская деятельность». Кораблёв прочитал дважды.

– Какая?

– Там объяснят.

– Тогда посадите меня у стены и ждите. Если сейчас перепутают пути, там некому будет объяснять.

Молодой сотрудник шагнул к нему, но старший удержал его за рукав. Они простояли у двери одиннадцать минут, пока Кораблёв не продиктовал сменщику положение составов. На последней строке он ошибся в номере пути, зачеркнул и написал заново.

– Теперь можно.

Он снял нарукавник дежурного и положил рядом с журналом. Сменщик не спросил, когда тот вернётся.

Феоктистова взяли у радиопередатчика. Он был главным инженером узла и в двадцать девятом голосовал против резолюции, осуждавшей Бухарина. С тех пор взыскание сняли, но выписка осталась в особой папке обкома.

– Передатчик кому сдаёте? – спросил сотрудник.

– Никому. Второй инженер в отпуске.

– Вызовут.

– Он в Орше у матери.

– Значит, начальнику смены.

– Начальник смены знает ток, но не схему защиты.

– Вы собирались что-то отключить?

Феоктистов посмотрел на него, потом на начальника узла.

– Запишите, что этот вопрос вы задали при нём.

Начальник узла отвернулся к окну.

Феоктистову позволили закрыть шкаф с чертежами. Ключ сотрудник забрал себе, хотя не знал, от какого он шкафа. В областное управление инженера привезли в 8:05. Кораблёв уже сидел в комнате для вызванных. На соседнем стуле лежал его железнодорожный китель.

– Тоже изолировали? – спросил Феоктистов.

– Пока выбирают, от чего.

В 11:27 шифровальщик Западного обкома принял вторую московскую телеграмму. Она отменяла первую и предписывала не производить задержаний без установленного основания.

Он записал время, сверил контрольные группы и понёс лист Рудневу. В приёмной его остановил заведующий особым сектором.

– Первый секретарь на бюро.

– Это срочно.

– Всё срочно. Оставьте.

Шифровальщик не отдал лист.

– Под расписку.

– Вы мне не доверяете?

– Шифру всё равно.

Заведующий расписался в журнале в 11:34. На бюро лист попал в 12:03. К этому времени Малыгин успел отправить по районам краткое распоряжение: «В исполнение директивы ЦК обеспечить изоляцию учтённых активных оппозиционеров на решающих участках». Слов о транспорте и промышленности там уже не было.

– Немедленно отменить, – сказал Руднев.

– Мы только начали, – ответил Малыгин.

– Москва отменила.

– Москва велела не задерживать без основания. Основания в делах есть.

– Какие?

– Антисоветская деятельность.

– Это строка в ордере. Я спрашиваю, что они сделали.

– Кораблёв состоял в оппозиции. Феоктистов голосовал против линии партии.

– Когда?

– Материалы поднимут.

Руднев взял телефон и потребовал соединить его с областным прокурором.

– Всех, кого взяли после первой телеграммы, не допрашивать. Ордеры прокурору. Районам передать отмену тем же шифром.

– Если отпустим, вечером нас спросят, зачем брали.

– Если не отпустим, спросят, почему не отпустили.

– Кто спросит?

Руднев посмотрел на лист без подписи, потом на второй, под которым стояли фамилии Молотова и Вышинского.

– Сегодня – они. Завтра увидим.

В районном управлении у станции отмену получили в 12:35. К этому часу слесаря вагонного депо Сафронова уже допросили.

Его фамилия стояла пятой в районном списке. В 1929 году он хранил у себя две листовки правых. На первом допросе Сафронов признал листовки и получил выговор по партийной линии. В новом деле листовки превратились в «распространение материалов контрреволюционной группы».

Следователь Голубев хотел закончить протокол до обеда. Он положил перед Сафроновым старую выписку и спросил, с кем тот поддерживал связь после убийства Кирова.

– Ни с кем.

– Тогда почему вас велели изолировать?

– Вы меня спрашиваете?

– ЦК зря телеграмм не даёт.

Сафронов попросил показать телеграмму. Голубев ударил его ладонью по губам.

– Вопросы задаю я.

Второй удар пришёлся в висок. Сафронов упал между стулом и стеной, попытался подняться и снова сел на пол. Голубев велел конвоиру поставить его на ноги.

– Пьяный? – спросил конвоир.

– Притворяется.

Сафронов дышал коротко, будто не мог вдохнуть до конца. Врач приехал через сорок минут. К этому времени отмена лежала у начальника управления. Он читал её вместе с районным прокурором и спорил, считать ли старую выписку установленным основанием.

Врач послушал Сафронова, поднял веко и спросил, когда тот потерял сознание.

– Не терял, – сказал Голубев. – Сердце.

– Кто его бил?

– Сердце.

Врач приказал нести задержанного в машину. До больницы Сафронов не доехал.

В акте Голубев написал: «Скоропостижная смерть при доставлении на медицинское освидетельствование». Строку о телесных повреждениях оставил пустой.

Районный прокурор увидел акт в 14:10. Он закрыл кабинет, вызвал понятых из соседней конторы и опечатал протокол допроса. Начальник управления потребовал снять печать.

– У вас есть указание Москвы освободить необоснованно задержанных, – сказал прокурор. – Теперь есть труп.

– Он был задержан по делу.

– Дело заведено сегодня в 8:30.

– Материалы старые.

– Тогда покажите старое дело.

Старого дела в сейфе не оказалось. Была одна выписка без подписи составителя.

Прокурор занял шифровальную и передал в Москву восемнадцать строк. Последняя гласила: «Прошу немедленных указаний о сохранении работников управления на местах до прибытия комиссии».

В Москве к 16:00 установили судьбу семи телеграмм. Три успели отозвать до расшифровки. Четыре прочитали. Две области ограничились списками. В Ленинграде текст ушёл прямо в райкомы, минуя обком. В Западной области задержали одиннадцать человек и разослали собственное распоряжение в пять районов.

Каганович принёс подлинник первого текста сам. Записка с буквой «Ш» оставалась под скрепкой.

– Шапиро задержан? – спросил Орлов.

– Сидит в приёмной ЦК.

– Я спросил, задержан ли.

– Нет.

– Тогда почему сидит?

– Чтобы не ушёл.

– Это и есть задержан. Кто распорядился?

– Я.

– Основание?

Каганович сжал челюсть.

– Он отправил телеграмму без подписи.

– Прокуратура уже допросила его?

– Прокуратура в моём отделе не распоряжается.

– Теперь распоряжается. Пока выясняет, как справочное сообщение стало приказом.

Молотов сравнивал два листа. В записке Кагановича стояло: «Собрать и представить сведения о бывших активных участниках оппозиций, занятых на ответственных участках». В телеграмме появилось: «немедленно выявлять и изолировать».

– «Изолировать» не моё слово, – сказал Каганович.

– «Не ждать» – твоё? – спросил Орлов.

Каганович посмотрел на Шапиро, которого ввели вместе с Вышинским.

– Я сказал не ждать, пока они соберутся сами. Это было на совещании. Речь шла о сведениях.

– Вы сказали: «После убийства партия не может ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами», – уточнил Шапиро.

– И где здесь приказ арестовать?

– Я не писал «арестовать».

– Ты написал хуже, – сказал Вышинский. – Ты оставил исполнителю выбрать действие и сохранил для себя возможность назвать его неправильным.

Шапиро побледнел.

– На местах знают порядок.

– Уже знают, – сказал Орлов.

Поскрёбышев передал ему шифровку районного прокурора. Орлов дочитал до последней строки и положил лист поверх телеграммы.

– Одиннадцать задержанных. Один умер.

Никто не спросил фамилию. Первым это заметил Орлов.

– Сафронов, Николай Ильич, слесарь вагонного депо, сорок шесть лет. Теперь можно продолжать.

Каганович протянул руку к шифровке. Орлов не дал.

– Там написано, от чего умер?

– Пока нет.

– Тогда не говори, что от телеграммы.

– Без неё его сегодня не взяли бы.

– Без Голубева его не ударили бы.

– Верно. Поэтому отвечать будут оба звена.

Шапиро поднял голову.

– Я его не бил.

– А Голубев не писал телеграмму, – сказал Вышинский. – Это не делает Сафронова живым.

Орлов приказал вывести Шапиро не в приёмную Кагановича, а в комнату прокуратуры. Без ареста, под подписку о невыезде. Все его ходатайства следовало заносить в протокол. Каганович дождался, пока дверь закроется.

– Ты отдаёшь аппарат ЦК Вышинскому.

– Я отдаю ему один лист.

– Сегодня один.

– Сегодня один человек уже умер из-за листа, которого никто не подписал.

– Если каждого инструктора водить к прокурору за неточное слово, аппарат перестанет работать.

– Пусть перестанет работать та его часть, где неточное слово сажает людей.

– Так не бывает. Или аппарат исполняет быстро, или начинает запрашивать по каждому глаголу.

– По глаголу «изолировать» пусть запрашивает.

Молотов положил рядом журнал шифровальной. Между приёмом текста и первой отправкой прошло семнадцать минут.

– Здесь два нарушения, – сказал он. – Не тот ряд номеров и нет подписи. Оба заметили. Ни одно не остановило отправку.

– Потому что после Кирова все боятся задержать распоряжение, – сказал Каганович.

– Нет, – ответил Орлов. – Потому что каждый боялся оставить свою фамилию возле задержки. Возле отправки тоже не оставил.

Прямой провод с Ленинградом дали в 17:10. У аппарата сидели Чудов и Жданов. На столе перед ними лежали две копии московской телеграммы: из Московского и Выборгского райкомов. Обе пришли по линии ЦК, обе миновали обком.

– В журнале обкома их нет, – передал Чудов. – Первый текст мы получили от районов. Отмену – из Москвы.

– Райкомы что сделали? – спросил Орлов.

– Московский составил двенадцать фамилий. Выборгский – девятнадцать. Два человека повторяются в списках управления НКВД.

– Задержанные есть?

– Нет. Я запретил до вашего ответа.

Жданов попросил аппарат. Его фразы появлялись на ленте короче, чем у Чудова.

– Это не первый документ, который идёт в районы мимо обкома. После первого декабря так шли запросы о бывших зиновьевцах, затем указания по собраниям. Я предлагаю временно подчинить организационный и особый отделы обкома представителю ЦК.

– Кому? – спросил Орлов.

– Мне.

Чудов повернулся к нему. Телеграфист перестал печатать, ожидая продолжения.

– На какой срок? – спросил Орлов.

– До окончания проверки ленинградского аппарата.

– Тогда проверку будешь заканчивать ты.

– Я отвечаю за город.

– Поэтому не получишь один и аппарат, и срок проверки.

Жданов положил ладонь на край стола.

– Сейчас в райкомы может прийти ещё один приказ без ведома обкома.

– Может. Поэтому с этой минуты все кадровые и оперативные телеграммы в Ленинград идут в двух экземплярах: один в обком, второй прокурору города. Райком подтверждает оба номера. Если одного нет, исполнение приостанавливается.

– Райком будет ждать прокурора?

– Только там, где приказ касается задержания или снятия с работы.

– Так мы потеряем время.

– Сегодня Западная область сэкономила время.

Орлов передал содержание шифровки о Сафронове. На ленинградском конце долго не отвечали.

– Я согласен на двойную регистрацию, – сказал Чудов.

Жданов не согласился. Он сказал, что особый отдел обкома не может зависеть от городского прокурора, которого сам обком недавно утверждал.

– Не зависит, – ответил Орлов. – Прокурор не разрешает партийную работу. Он подтверждает, что приказ получил то же лицо и в том же виде.

– А если прокурор потеряет экземпляр?

– Тогда останется его фамилия возле потери.

Чудов попросил внести в решение ещё одно: прямые распоряжения районным комитетам должны одновременно отмечаться в журнале обкома, даже если пришли из ЦК.

– Внесите, – сказал Орлов. – Журнал ведёте не вы и не Жданов. Секретарь назначается бюро, копию раз в сутки получает прокуратура.

– Вы нам не доверяете? – спросил Жданов.

– Я не доверяю порядку, при котором доверие заменяет экземпляр.

Связь прервалась на середине ответа. Когда аппарат снова заработал, Жданов уже говорил о другом: управление НКВД потребовало передать ему районные списки, составленные по отменённой телеграмме.

– Не передавать, – сказал Орлов. – Опечатать у районных прокуроров. По каждой фамилии отметить источник: старое партийное дело, справка НКВД, донос или решение собрания.

– Они скажут, что мы скрываем учёт, – передал Жданов.

– Пусть скажут письменно.

После разговора Каганович попросил копию нового порядка.

– Для организационного отдела?

– Для всех отделов ЦК.

– Тогда подпишешь вместе со мной.

– Подпишу. Но прокуратуру в журналы ЦК не пущу.

– Она и не войдёт. Получит копию распоряжения, когда оно касается свободы человека.

– Сегодня свободы, завтра назначения секретаря.

– Если секретаря запирают в кабинете и называют это не задержанием, тоже получит.

Каганович понял, что Орлов говорил о Шапиро, и отвернулся к окну.

Ягоду ждали почти сорок минут. Он принёс справку по Западной области и отдельную папку по Голубеву. В справке значилось девять задержанных.

– Было одиннадцать, – сказал Вышинский.

– Двоих не оформляли.

– Кораблёв и Феоктистов сидели в управлении с восьми утра.

– Их пригласили для беседы.

– У Кораблёва изъяли ремень и шнурки?

Ягода посмотрел в папку.

– У него не изымали.

– Значит, был свободен выйти?

– Формально.

– Кто объяснил ему эту формальность?

Ягода закрыл папку.

– Андрей Януарьевич, если считать задержанием каждую беседу в управлении, вам придётся переписать всю статистику.

– Перепишем с сегодняшнего дня. Время входа, время выхода, основание. Если человек не может уйти – задержан.

– Тогда люди перестанут приходить на беседы.

– Потому что поймут, что это за беседа.

Орлов взял справку. Напротив Сафронова стояло: «умер вследствие сердечной недостаточности до начала следственных действий».

– Протокол допроса был? – спросил он.

– Черновые записи.

– Во сколько начаты?

– В одиннадцать двадцать.

– Врач пишет, что смерть наступила около двенадцати. Это до начала?

– До оформления дела.

– Значит, бить до оформления не считается следственным действием?

Ягода не ответил. Вышинский открыл папку Голубева. В ней была характеристика: двадцать семь лет, в органах с 1931 года, взысканий нет. Справка о сегодняшнем допросе состояла из показаний самого Голубева и конвоира. Оба утверждали, что Сафронов ударился о стену при падении.

– Заключение врача? – спросил Вышинский.

– Будет после вскрытия.

– Первичный акт где?

– У районного прокурора. Он отказался передать управлению.

– Правильно сделал.

– Он сорвал внутреннюю проверку.

– Он сохранил документ от внутренней проверки.

Орлов перелистал папку сначала. В описи стояло восемь приложений. Внутри было шесть.

– Где второе и седьмое?

Ягода позвал помощника. Тот объяснил, что вторым приложением была копия отменённой телеграммы, а седьмым – районное распоряжение. Их вынули, потому что оба документа уже имелись в общей переписке.

– Вынули кто? – спросил Орлов.

– Секретариат коллегии.

– Фамилия.

Помощник назвал ту же фамилию, которую утром записал Поскрёбышев после звонка в шифровальную.

Молотов нашёл запись и подвинул её Ягоде.

– Ваш секретариат хотел получить страницу журнала, а потом вынул из дела копию телеграммы.

– Потому что телеграмма партийная, – сказал Ягода. – Она не должна лежать в деле рядового сотрудника управления.

– Там лежит труп рядового слесаря, – ответил Орлов. – Телеграмма останется рядом.

Он приказал восстановить опись в присутствии прокуратуры. Подлинник справки Ягоды приобщить отдельно, не исправляя цифру девять. Сверху отметить: фактически доставлено одиннадцать.

– Ты делаешь из счётной ошибки подлог, – сказал Ягода.

– Нет. Я сохраняю счётную ошибку, чтобы потом не пришлось верить, что её не было.

К 20:00 из Западной области пришёл первый полный список. Из одиннадцати человек освободили семерых. Начальника дистанции не успели доставить: районный прокурор отказался отдать его без нового основания. Феоктистов вернулся на радиоузел. Ключ от шкафа ему не вернули: сотрудник, увозивший инженера, сдал его вместе с ключами от камер. Связку вскрывали при прокуроре.

Кораблёва оставили в управлении. В его старом деле нашли показание о встрече с работником иностранного представительства. Показание дал в 1931 году человек, осуждённый за хищение грузов.

– Этого достаточно? – спросил Орлов у Вышинского.

– Для проверки – да. Для задержания – нет.

Ягода возразил:

– Дежурный по станции имел доступ к воинским перевозкам.

– Это должность, не преступление.

– Если отпустим и он сорвёт эшелон, кто ответит?

– Начальник дороги, если поставит его на смену до проверки. Пусть Кораблёв остаётся дома двадцать четыре часа под обязательство явки. Не в камере.

– Он предупредит связи.

– Какие?

– Их и проверяют.

– Нельзя удерживать человека, чтобы успеть найти причину удерживать его.

Ягода усмехнулся.

– Можно. Так работает вся оперативная работа.

– Тогда с сегодняшнего дня она работает с часами и фамилией прокурора.

Вышинский составил распоряжение. Каждое лицо, задержанное по первой телеграмме, следовало либо освободить, либо до двадцати четырёх часов предъявить прокурору отдельный факт, не сводящийся к прежней партийной принадлежности. Списки не уничтожать. Районные распоряжения изъять, но оставить заверенные копии на месте.

– Почему не уничтожить? – спросил Молотов.

– Потому что через неделю они появятся снова, – сказал Орлов. – Только уже как местная инициатива.

– А если оставить, по ним снова возьмут людей.

– Подлинники у прокурора. У каждого списка будет владелец и дата.

Молотов перечитал распоряжение.

– Ты ставишь бумагу против страха.

– Я ставлю фамилию против слова «все».

– Это не всегда помогает.

– Сегодня не помогло Сафронову.

В комнате стало тихо. За дверью телефонистка соединяла Кремль с районами Западной области. Названия повторялись одно за другим. В каждом районе спрашивали, распространяется ли отмена на тех, кого уже успели включить в другие дела.

Одного освободить не смогли: у него нашли револьвер без разрешения. Второго оставили из-за поддельных накладных. В обоих случаях телеграмма привела к настоящему нарушению, и теперь отделить случайную находку от первоначального приказа было невозможно.

– Вот что они напишут в отчёте, – сказал Ягода. – Из одиннадцати двое оказались преступниками. Значит, мера была полезной.

– А Сафронова поставят третьим? – спросил Вышинский.

– Сафронов умер не от списка.

– В отчёте он умрёт от сердца, – сказал Орлов. – А список даст два раскрытия. Так ошибка превратится в опыт, который захотят повторить.

Он велел считать отдельно: кого нашли по телеграмме, что было известно до неё, что обнаружили после задержания и каким способом. Ягода потребовал, чтобы эту часть вёл НКВД. Вышинский – прокуратура. Каганович сказал, что партийные дела не должны уходить ни к одному из них.

– Тогда три экземпляра, – решил Орлов. – НКВД пишет факт, прокуратура – законность действия, партийный орган – источник учёта. Ни у кого нет права свести всё в одну графу.

– И кто подпишет итог? – спросил Каганович.

– Все трое.

– Если один не подпишет?

– Итога не будет. Будут три разногласия с фамилиями.

– Это не управление.

– Это проверка управления.

Каганович взял карандаш и приписал на полях: «Срок – сорок восемь часов». Орлов не зачеркнул.

К ночи отмену подтвердили все девять адресов. В отчёте Поскрёбышева стояло: семь отправлено, четыре прочитано до отмены, двадцать три человека вызваны или доставлены, один умер, четверо оставлены по иным основаниям. Цифра менялась ещё дважды. В одной области троих считали не задержанными, а приглашёнными. В другой двух сняли с работы, но не доставляли в управление.

– Какую ставить? – спросил Поскрёбышев.

– Все, – сказал Орлов. – И рядом напиши, почему разные.

Он подписал отмену, порядок проверки и распоряжение о комиссии в Западную область. Под последним не было фамилии Ягоды.

– Генрих отказался? – спросил Молотов.

– Сказал, что его подпись будет признанием вины органов до расследования.

– Пошлёт своего человека?

– Уже назвал.

– Значит, участвует без подписи.

– Так удобнее пережить любой итог.

Поскрёбышев снова вошёл, на этот раз с красным конвертом. Его передали из наркомата обороны. На лицевой стороне рукой Ворошилова было написано: «Лично. До вскрытия никому».

Внутри лежала копия той же телеграммы. Внизу стоял штамп Управления по командному и начальствующему составу РККА и время приёма – 11:32. Девятым областным адресом её не было.

Под копией лежал список из двадцати семи командиров, прежде состоявших в оппозициях. Против пяти фамилий уже стояли отметки особого отдела.

Молотов проверил адресный лист.

– В армию её не отправляли.

– Значит, переслал кто-то из получивших, – сказал Орлов.

Дверь открылась без доклада. Ворошилов вошёл в шинели, не снимая перчаток.

– Коба, – сказал он, – эта копия уже ушла в войска.