Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12

Когда хулиганы, матерясь, утащили своего уже скорее бывшего главаря, на улице наконец-то наступила тишина. Лишь холодный ветер шумел в голых ветках тополей да поскрипывала ржавая цепь на детских качелях.

Проводив взглядом хулиганов, я повернулся к парням, которые принимали участие во всей этой заварухе. Было невооружённым глазом видно, что адреналин у народа потихоньку спадает, а за ним приходит отходняк. Да и на улице к вечеру прилично так похолодало. Витькины спортсмены, втянув головы в плечи, просто топтались на месте, пытаясь согреть озябшие руки и ноги, а остальные пацаны живо обсуждали только что случившееся, глубоко затягиваясь и пуская в воздух струйки табачного дыма.

– Ребят, каждому из вас от души спасибо за помощь – очень сильно помогли, – негромко сказал я, обводя нашу ватагу благодарным взглядом. – Выручили так выручили, вы настоящие товарищи. Я бы с каждым из вас в разведку пошёл.

Парни загудели. Им было приятно.

– Только у меня есть к вам огромная просьба, – продолжил я, – вы особо не болтайте о том, что сегодня тут произошло. Надеюсь, сами прекрасно понимаете: наши действия это, как бы сказать, не совсем законно. Самосуд. Если хоть что-то до участкового дойдёт, нас всех мигом могут взять за задницы, а потом ещё на допросы к следователю затаскают. Хотя лично я считаю, что мы поступили правильно. Однако есть закон, и против него не попрёшь. Но и хулиганам не дать спуску – тоже неправильно. Они моментально начинают чувствовать свою безнаказанность. Впрочем, дело не в этом. Если вдруг по району поползут слухи, то я даже не представляю, чем всё это для нас закончится! А оно нам надо?

– Да базара нет, Лёх, – кивнул Серёга-десантник, вставляя ремень обратно в шлёвки брюк. – Мы ж всё понимаем, не дураки. Нам-то чё трепаться? Тем паче эта шпана сама себя отмудохала, мы вообще ни при делах.

На его слова все громко заржали, и даже на лице у Мишки я увидел подобие улыбки.

– И тем не менее, парни, я считаю, что должен всех предупредить, так сказать, во избежание, – добавил я очень серьёзно. – Ни мне, ни вам попасть на карандаш к ментам – радости мало. Отмываться потом устанешь.

– Да поняли мы, поняли, – ответил Серёга. – Ладно, дружище, пойдём мы, пожалуй. Пора нам, а то предки опять начнут расспросы, где мы целый вечер болтаемся. Петька, закругляйся давай! – махнул рукой десантник своему брату, который только-только прикурил папиросу и о чём-то договаривался с боксёрами.

Парни постояли ещё немного, а затем, пожав друг другу руки, разошлись.

– Ну и мы пойдём, пожалуй, – подошёл ко мне Витёк. Он по-дружески хлопнул меня по плечу и, ухмыльнувшись, добавил: – Вот уж чего от тебя, Гаранин, я не ожидал, так это того, что ты всё так лихо провернёшь. Мозг! – усмехнулся он и шутливо поправил на моей голове шапку.

Спустя несколько минут мы остались стоять за голубятней втроём – я, Мишка и Светка. Впрочем, до Светкиного подъезда тут было буквально рукой подать, поэтому особо мы не спешили расходиться. Если честно, девчонку до сих пор слегка потряхивало, и ей требовалось какое-то время прийти в себя от только что пережитого ужаса.

– Ну ладно, ладно, Свет, что ты? Успокойся. Всё кончено, мы их умыли, – Мишка неумело пытался приободрить девчонку. Он бережно взял её за озябшие ладони и засунул их в глубокие карманы своего пальто, намереваясь согреть. И, на удивление, это подействовало. В какой-то момент Светка шумно выдохнула, улыбнулась и легонько боднула его плечом: мол, всё, мальчики, я в полном порядке.

Мишка, о чём-то тихо переговариваясь с ней, повёл подругу к подъезду. Я же остался стоять возле скрипучих качелей, переминаясь с ноги на ногу от холода, и наблюдал за ними со стороны.

Наконец парень что-то ей негромко шепнул – мне было не расслышать – и потянул на себя тяжёлую деревянную дверь подъезда, открывая перед ней проход. Светка шмыгнула носом, подняла на него полные искренней признательности глаза. А потом вдруг быстро шагнула вперёд, крепко обняла Мишку за шею, звонко чмокнула в щёку и скользнула внутрь.

Мишка ещё минуты три топтался под окнами, задрав голову и дожидаясь, пока на третьем этаже вспыхнет жёлтый квадрат её комнаты. Только после этого он облегчённо вздохнул, поправил съехавшую шапку и медленно поплёлся ко мне.

Так же молча мы двинулись в сторону нашего квартала. Снег под ногами приятно поскрипывал, ноябрьская темнота окончательно поглотила город, и только редкие фонари освещали пустынную улицу. Мишка долго молчал, засунув руки глубоко в карманы. От избытка бурлящих чувств он то и дело с силой пинал попадавшиеся под ноги обледенелые комья снега. Было слышно только его тяжёлое дыхание.

Наконец, когда мы свернули за угол школы, Мишка остановился и выдохнул:

– Лёх… Честно сказать, я чуть в штаны не наложил. Подумал – что всё. Если вы не успеете, снова огребу от этих гадов по полной. Ещё за Светку сильно испугался… Даже думать об этом тошно. Мне как сегодня так страшно никогда в жизни не было – особенно когда они нас окружать начали. Я ведь, по правде говоря, драться толком не умею, ну ты и без меня это знаешь. А ты… Ты мало того что пацанов собрал, так ещё и этот спектакль у голубятни устроил. Я сначала даже не понял, что всё это шутка. Решил, что у тебя крыша окончательно поехала: взять и притопить хулиганов на карьере! Как ты вообще до такого додумался? Да и не слышал я, что у нас тут где-то рядом есть карьеры…

Я призадумался. Ну вот что я ему сейчас отвечу? Рассказать Мишке про теорию импровизации? Не поймёт он ни фига. Да ему и ни к чему всё это. В этом отсталом времени вообще кругом засада, из меня так и сыплются словечки из будущего, которые я еле успеваю придержать внутри себя, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Не поймут. Впрочем, а чего я тушуюсь?

Поправив воротник, я сказал:

– Ну, хрен знает Миш, – Само собой как-то вышло. Я планировал просто подстеречь их тут и вломить по первое число, а как увидел этих гавриков – меня вдруг понесло.

«Ты, Мишка, многого про меня не знаешь», – мелькнула в голове циничная мысль. Там, в моём настоящем времени, люди и не до такого додумывались. Вот если бы ты хоть одним глазком увидел то, что я читал и смотрел в сети, у тебя бы волосы на голове дыбом встали.

Друг – он конечно друг и не станет болтать лишнего, но если кто другой узнает, что я не тот, за кого себя выдаю, даже при одном подозрении – сто процентов упекут в заведение имени Петра Петровича Кащенко, и сидеть мне там в комнате с мягкими стенами до конца жизни. Впрочем, это не факт…

Пока я прокручивал эти мысли в голове, Мишка, расценив моё молчание как готовность слушать дальше, шагнул вперёд:

– Ты мне теперь как брат, Лёха, понял? – с нажимом произнёс он. – По гроб жизни тебе обязан буду. Если бы не ты, вообще не представляю, как бы я жил дальше. Эти ублюдки просто сломали бы нам жизнь.

Мишка протянул мне руку – открыто, крепко, по-мужски. В свете уличного фонаря я заметил, как на его лице, рядом с огромным фингалом под глазом, блеснула одинокая скупая слеза, которую он тут же стыдливо смахнул рукавом.

Я крепко пожал его ладонь и, чуть улыбнувшись, подумал: «Сегодня я защитил хороших ребят, сделал доброе дело. И ради таких вот моментов точно стоило оказаться в этом месте и в это время».

Когда мы наконец свернули к нашему дому, возле заиндевевшей деревянной лавочки, что стояла у подъезда, обнаружились Зойка и Ленка. Как выяснилось, стоило там, у голубятни, завязаться драке, как девчонки по-тихому смылись, не желая смотреть на мордобой. Ленка вообще терпеть не могла все эти пацанские разборки, а Зойка до паники боялась вида крови. Вот они и прибежали сюда, решив дождаться нас с Мишкой возле дома. Подруги зябко кутались в зимние пальто и нетерпеливо переминали сапожками снег под козырьком – судя по их унылому виду, они уже прилично замёрзли.

Едва мы подошли ближе, Ленка коршуном бросилась к нам навстречу.

– Ну наконец-то! Всё получилось⁈ – громко зашептала она, сердито топая ножками. – Мы тут все испереживались, вы что, блин, так долго? Зойка, иди сюда, пришли они!

Притихшая Зойка робко шагнула вперёд. Но стоило ей в тусклом свете уличного фонаря перевести взгляд на физиономию Мишки Смирнова, как она брезгливо закрыла рот ладошкой в шерстяной варежке. Фингал у пацана ещё сильнее расцвёл.

– Ну и рожа у тебя, Смирнов, – пролепетала Зоя, кривя рот. – Вы там никого случайно не прибили?

– Да какой там, Зойка, скажешь тоже! – довольно хмыкнул Мишка, мгновенно расправив плечи. – Видела бы ты, как Рябой получил своё, аж пузыри кровавые пускал! Лёха там такое устроил…

– Ой, всё, заткнись, Смирнов, слышать этого не хочу! – Ленка брезгливо передёрнула плечами. – Мы как увидели, что этот ваш мелкий Соколов Колька кулаками махать начал, так сразу и слиняли. Терпеть не могу, когда мальчишки дерутся. Так что нечего мне тут подробности вашего мордобоя расписывать!

– Да ладно вам, девчата, не шумите, – улыбнулся я, поправляя шапку. – Всё правильно вы сделали. Нечего девочкам там делать. Вы главное – язык за зубами держите, ничего не видели, ничего не знаете, чтобы случайно до классной или участкового слухи не долетели. А то, сами понимаете, что будет дальше. Усекли?

Девчонки заговорщицки переглянулись и согласно закивали. Вечерний мороз всё-таки взял своё, и продолжать разговоры на пронизывающем ветру ни у кого уже не было желания. Всё обсудить можно и завтра в школе.

– Ну что, по домам, – Ленка первая предложила расходиться и потянула на себя дверь подъезда, из которого повеяло теплом. – Мишка, ты это… попроси свою маму синяки чем-нибудь помазать, а то сегодня в школе я как увидела твою разбитую физиономию – чуть не офигела! Или в поликлинику сходи, может, больничный дадут?

– Ну ладно, пока, мальчики! – на прощание сказала она и захлопнула подъездную дверь.

Смирнов что-то пробурчал невнятное вслед Лосевой, обдумывая её последние слова, и, тоже крепко пожав мне руку, пошагал к своему подъезду. Тяжёлая дверь за ним глухо хлопнула, оставив нас с Зойкой наедине.

– Ну что, пошли, моя правая рука? – улыбнулся я, поправляя воротник её пальто. – Провожу тебя до дома. Хоть тут и недалеко, а на улице, вон погляди, уже совсем стемнело. Мало ли какая шпана по переулкам шляется.

– Пошли, – тихо согласилась Зойка, пряча нос в пушистый цигейковый воротник. Она забавно семенила рядом со мной по хрустящему снегу. Мы вышли со двора и двинулись меж тёмными домами, срезая путь через неосвещённый пустырь. Ноябрьская темнота окончательно укутала город, и редкие жёлтые фонари над подъездами отбрасывали длинные, причудливые тени на обледенелую мостовую. В одном месте Зойка поскользнулась, едва не растянувшись на обледенелом асфальте, и инстинктивно ухватилась за мой локоть. Так мы и пошли дальше.

Она шагала молча, то и дело искоса поглядывая на меня из-под вязаной шапочки. В её глазах от недавнего испуга при виде разбитой Мишкиной физиономии не осталось и следа. Теперь в них читалось совсем другое чувство – смесь искреннего любопытства и того самого девичьего восхищения, которое пацаны в этом возрасте ценят превыше всего. А я шёл и думал.

Ну да, сегодня мне повезло разрулить опасную дворовую заваруху и заставить своих сверстников посмотреть на привычного им Лёху Гаранина совершенно другими глазами. Но будет ли дальше мне так везти – это ещё бабушка на двое сказала.

Мы остановились у её подъезда, над которым одиноко горела тусклая лампочка – почему-то без плафона. Вокруг неё лениво кружились редкие снежинки. Зойка аккуратно отпустила мой локоть, но отходить не спешила. Она повернулась ко мне, переминаясь с ноги на ногу от холода, и упрямо уставилась снизу вверх прямо мне в глаза.

– Алексей, – тихо, но очень серьёзно произнесла она, и пар от дыхания окутал её пушистый воротник. – А можно я тебя кое о чём спрошу? Только отвечай честно. Договор?

– Ну, спроси, – я улыбнулся и засунул руки поглубже в карманы. – Сразу скажу: тайны мадридского двора мне не известны!

Зойка мою шутку проигнорировала. Она на секунду закусила губу, словно подбирая правильные слова, а потом выпалила на одном дыхании:

– Что с тобой случилось? Вот правда. Ты стал какой-то… другой. Я же тебя с седьмого класса помню, Гаранин! Ты всегда был обычным мальчишкой. Как все – прогуливал уроки, не сдавал макулатуру, короче, балбес балбесом… А сейчас ты совсем другой… Комсоргом школы стал словно по щелчку пальца! Откуда у тебя эта… ну не знаю как сказать… уверенность, что ли? Ты словно… не ты.

В её глазах, отражавших желтоватый свет лампочки, светилось такое искреннее, дотошное любопытство, что мне на секунду стало не по себе.

«Ничего себе, девичья наблюдательность, – пронеслось в голове. – Вот тебе и школьница из семидесятых. Сразу почуяла, что в привычном теле завёлся чужой пассажир».

Надо было срочно спасать ситуацию, пока меня и впрямь не сдали куда следует. Я выдавил из себя самую беззаботную мальчишескую ухмылку, на которую только был способен, и слегка сдвинул шапку на затылок.

– Да ладно тебе фантазировать, Зойка, – хмыкнул я, пожав плечами. – Скажешь тоже – уверенность. Просто я это никому не рассказывал, – начал я придумывать правдоподобную историю на ходу. – А тебе по секрету открою мою тайну.

Этим летом мы с Мишкой Смирновым отдыхали в пионерском лагере. И вот когда мы пошли на реку купаться, я там, честно говоря, чуть не утонул. Еле откачали меня вожатые. Ну так вот, именно тогда у меня в голове что-то щёлкнуло, и я решил: хватит заниматься ерундой, надо стремиться быть лучше. Вот с того дня я занялся спортом, а ещё почти три месяца разгружал вагоны в депо. Не хотелось тянуть с родителей деньги на красивые шмотки, а самому заработать. Понимаешь? Вот недавно джинсы себе смог купить, курточку фирмовую, да кроссовочки кожаные. Следующим летом буду ходить модным, – улыбнулся я.

Зойка долго и пристально вглядывалась в моё лицо, пытаясь отыскать подвох. Наконец она шумно вздохнула, и её напряжённые плечи расслабились. Моё объяснение её, кажется, устроило. В её годы люди охотно верят в благородство и непогрешимость помыслов. Хотя, как мне показалось, это точно не про Зойку.

– Ну ладно… Допустим, – улыбнулась она, сделав шаг к двери и берясь за ручку. – Но вообще, Гаранин… Ты таким мне больше нравишься. Прям положительный герой из какого-то кинофильма, честное слово. Ладно, беги уже домой, а то околеешь совсем. Пока!

– Пока-пока, правая рука, – подмигнул я ей.

Дверь подъезда глухо захлопнулась. Я остался один на морозном воздухе. Отмазка вроде сработала, но это был первый звоночек. Нужно быть в сто раз аккуратнее со своим лексиконом и повадками.

Пока я шагал к своему дому, у меня никак не выходил из головы разговор с Зоей. По меркам моего времени она, конечно, казалась наивной девчонкой, но далеко не дурой. Шибко умная и наблюдательная для своих лет, такую лучше держать рядышком, так сказать, при себе и в союзниках. Нам ведь с ней общаться придётся ежедневно – она, как-никак, мой заместитель, а не абы кто. Нужно будет вести с ней поаккуратнее и не светить перед Зойкой своими странными замашками и словечками, а то в следующий раз хрен отмажешься. Она девчонка упорная – вмиг докопается до правды.

Всю дорогу я прикидывал в голове, как выстраивать с ней дальнейшие отношения, как на другом конце пустынной улицы показалась тройка парней. Здоровые такие лбы, года на два постарше меня, а может, и на все три – судя по походке, уже завязавшие с ПТУшной вольницей армейские призывники, лет так семнадцати-восемнадцати.

«Да ёлки-палки, – тоскливо подумал я, инстинктивно сжав кулаки в карманах. – Неужели опять махаться придётся? Боже, за что мне всё это да в один вечер⁈»

Но нет, пронесло. Видимо, так звёзды сошлись, или, как говорили в моё время, ретроградный Меркурий. Парни на ходу громко обсуждали какие-то свои дела, прошли мимо, совершенно не обратив на меня внимания, и скрылись в темноте. Я с облегчением выдохнул скопившийся в лёгких воздух. Сука. Адреналина на сегодня мне хватило с избытком.

Уже подходя к своему подъезду, я вдруг вспомнил об одном важном обещании. Танька Коровкина! Ну точно! Я же сегодня ей обещал заглянуть, пока её хата свободна, чтобы посидеть, чайку попить ну и… покувыркаться втихаря, чего уж там. Я вскинул руку и глянул на циферблат часов: поздно. Танькина мать сто процентов вернулась со смены, так что теперь туда соваться бесполезно.

«Ладно, завтра в школе извинюсь, – успокоил я сам себя, открывая дверь в подъезд. – Наплету что-нибудь про важные дела. Главное, чтобы Танька от обиды ничего не учудила, как в прошлый раз».

Не хватало мне ещё любовных драм на свою голову. И без того вокруг сплошное минное поле, только бабьих капризов для полного счастья не хватало. С этой мыслью я шагнул на ступеньки и начал подниматься к своей квартире, гадая, спят уже предки или ещё телевизор смотрят.

Глава 13

Я аккуратно вставил ключ в замочную скважину, дважды провернул его и тихонько, стараясь не шуметь, приоткрыл видавшую виды дерматиновую дверь.

Стянув зимние ботинки, я на цыпочках прошёл по коридору. В большой комнате мерцал голубоватый экран телевизора – мама с младшей сестрой Иркой как раз устроились на диване. Из динамика доносились знакомые до боли голоса: тётя Валя, Хрюша и Степашка укладывали спать советских детей в самой, наверное популярной, детской передаче этого времени – «Спокойной ночи, малыши!».

На кухне горел свет. Я заглянул туда и обнаружил отца. Разложив на клеёнчатом столе кучу мелких деталек, он увлечённо ковырялся в плате нашего старенького радиоприёмника. В руке батя держал паяльник с деревянной ручкой, от которого в потолок поднималась тонкая сизая струйка ароматного дыма от канифоли.

– А, явился, Лёшка, чего так поздно? – добродушно ухмыльнулся он, не отрываясь от работы – аккуратно припаивая какой-то проводок к плате. – Мы уж с матерью подумали: загулял наш старшенький. Вон ведь какой лоб вымахал! Девчонки, поди, уже заглядываются на такого знатного хлопца, – попытался пошутить отец, однако шуточка получилась так себе. Ни фига не смешная.

Петросянщиной какой‑то отдавало от таких шуточек, хотя для семидесятого года это, может, и вполне нормально. Кстати, что‑то я про Петросяна и не слышал за всё время, что тут нахожусь. Может, просто я телевизор не смотрю? Ведь я точно помнил, что он ещё в шестидесятых начал карьеру комика. Хотя, может, это и не точно. Да хрен его знает. Нет тут интернета, чтобы набрать в Яндексе или Гугле вопрос – и уже через секунду ты будешь знать практически всё – и то, что надо, и то, что не надо, о любом знаменитом человеке.

Эх, – подумал я, – а ведь пройдет чуть больше десяти лет, и в СССР начнут появляться первые персональные компьютеры. Вот тогда можно будет неплохо так подсуетиться! У меня-то в будущем по информатике всегда пятёрка была, мы с товарищем даже кодили кое-какие программки для смартфонов и не только. А здесь, в семидесятом, пока только гигантские ламповые ЭВМ занимают целые залы в НИИ, а предел мечтаний обычного советского гражданина – это далеко не персональный компьютер, а банальный цветной телевизор «Рубин» и собственный автомобиль «Жигули». И всё! Даже имей ты на кармане хоть миллион рублей, купить на него, по большому счёту, в это время было нечего. Вот так-то.

– Да ладно тебе, Олег, не наговаривай на Лёшку, – в кухню, шаркая домашними тапками, вошла бабуля. Она ласково улыбнулась мне и тут же зазвенела тяжёлой чугунной сковородой по плите. – Голодный небось?

– Как волк, – признался я, почувствовав, как рот моментально наполнился слюной.

– Марш руки мой и за стол садись, – скомандовала она. – А я пока картошечки с котлетой тебе разогрею. Олежа, заканчивай давай, – прикрикнула она на отца по-матерински. – Разложил тут своё барахло, а нашему мальчику поужинать негде.

– Да всё, мам, всё. Вот, последний проводок припаяю и убираю, – покладисто отозвался батя.

Я юркнул в ванную – помыть руки и хоть немного отогреть под струей горячей воды окоченевшие на уличном морозе ладони.

Выйдя из ванной, я в ожидании ужина устроился в уголке на табуретке. Батя, кстати, свои радиодетали полностью убирать не стал, а просто сдвинул их на самый край стола, освобождая мне место. Бабушка ловко орудовала у плиты, и уже через пару минут передо мной стояла тарелка с исходящей паром жареной картошкой и сочной домашней котлетой.

«Адреналин, – подумал я, – очень странный гормон. Никогда не думал, что после него просыпается такой дикий голод». Однако сидеть и рассуждать было не время, и я мгновенно схватился за вилку.

Пока я с аппетитом уплетал ужин, отец продолжал сосредоточенно что-то паять, тихонько ворча себе под нос на барахлящие транзисторы и рукожопых людей, которые собирают приёмники на заводе. А из зала доносился тихий смех Ирки, мамин голос и знакомая музыка из мультфильма.

Когда я доел всё до последней крошки, блаженно вытянул ноги и погладил себя по животу.

– Хорошо-то как! – сказал я отцу. – Бабушка у нас золотые руки.

Он согласился со мной, кивнув и что-то буркнув себе под нос, а я встал и пошёл в свою комнату.

Всё воскресенье я провёл дома. Надо было наконец-то прибраться в комнате, а то на столе уже слоем лежала пыль. Пришлось полистать учебники и сделать домашку, чтобы завтра в школе не ударить в грязь лицом – всё-таки репутацию комсорга портить не хотелось.

Днём заглянул Мишка, звал пойти погулять, но сегодня мне совершенно никуда не хотелось идти. Всю неделю я крутился как юла, погрузившись с головой в школьные дела, и теперь просто мечтал об одном: упасть на кровать, вытянуться во весь рост и лениво заняться абсолютным ничегонеделанием.

Когда я наконец закончил со всеми делами, то достал новенький транзисторный «Штерн», припрятанный от посторонних глаз в глубине выдвижного ящика письменного стола. Тот самый, что мне посчастливилось перехватить у немцев из заграничной делегации. Я устроился поудобнее и принялся плавно вращать колёсико настройки, ловя зарубежную волну.

Нащупав нужную КВ-частоту, я замер. Сквозь вой глушилок, свист и плотный треск атмосферных помех пробивался тяжёлый, невероятно сочный гитарный рифф. Группа «Black Sabbath» выдавала свой свежий, только что вышедший хит «Paranoid». Оззи Осборн запел своим фирменным, слегка безумным голосом, и этот мрачный, скоростной ритм моментально совпал с моим настроением.

Однако спустя каких-то полчаса я, лёжа на кровати с закрытыми глазами, просто отрубился – прямо в одежде, под негромкий аккомпанемент настоящего, запрещённого здесь хард-рока, уносившего меня куда-то далеко-далеко от советских будней семидесятого года.

Утро понедельника началось с обычной суеты, пронизанной ароматами с кухни и очередью в туалет. За окнами ещё только‑только светало, но по дому уже сновали домочадцы: бабушка гремела посудой на кухне, собирая на стол завтрак, а Ирка, натягивая тёплые колготки, сонно тёрла глаза.

Я наскоро проглотил тарелку каши, запил чаем и, схватив бутерброд, натянул куртку, подхватил школьную сумку, перекинул её через плечо и, крикнув на ходу: «Мам, я ушёл!» – выпорхнул за дверь.

Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна. Двор уже просыпался: где‑то хлопали двери подъезда, со стороны соседнего дома доносился плач ребятни, не желавшей идти в детский сад, а вдоль тротуара важно вышагивала соседская кошка, явно направлявшаяся на охоту за голубями.

Мишка Смирнов уже топтался у моего подъезда, поёживаясь от холода и то и дело пряча озябшие руки в карманы пальто. Изо рта у него вырывался пар, а шапка была лихо сдвинута на затылок, открывая лохматую чёлку.

– Чего так долго? – буркнул он вместо приветствия, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – Я уж думал, ты проспал.

– Да ладно тебе, успеваем же, – отмахнулся я, подходя ближе и хлопнув его по плечу.

Мишка хмыкнул, достал из кармана пустую пачку «Примы» и, задумчиво покрутив её в руках, бросил в мусорное ведро.

Мы подождали ещё пару минут, перебрасываясь ничего не значащими фразами о вчерашнем дне, пока из соседнего подъезда не выскочила запыхавшаяся Ленка Лосева. На бегу она поправляла сползающую лямку сумки, а второй рукой отчаянно пыталась застегнуть молнию на куртке – та, как назло, заела на середине груди.

– Фух… Ну и утречко сегодня! – выдохнула она, наконец совладав с застёжкой и переводя дух. – Мама заставила вчера вечером всю квартиру в порядок приводить, так я про домашку забыла, а потом до ночи учила стих, который задали на литературе! Спала всего ничего…

Мы с Мишкой переглянулись и понимающе усмехнулись: Ленка была известная зубрила, и домашнюю работу у неё на переменах, как обычно, списывали все, кому не лень.

– Героиня труда, – хмыкнул я. – Ладно, двинули, а то на первый урок опоздаем.

Наша компания была в сборе и мы втроём неспешно, двинулись по знакомой дорожке навстречу очередному учебному дню.

Мишка, чуть приотстав, вдруг тронул меня за плечо и, понизив голос, спросил, потерев начавший заживать синяк под глазом:

– Слушай, а вчера… ну это… с Рябым покончено? Думаешь, они больше не появятся?

Я чуть замедлил шаг и, окинув взглядом тихую, сонную улицу, уверенно ответил:

– Не придут, Мишаня. Мы ж их так шуганули, что они теперь другой дорогой Светкин двор обходить будут. Так что забудь и не кипишуй.

Мы двинулись дальше, и вскоре впереди, за поворотом, показалось серое здание школы с облупившейся краской на парадном входе. У дверей, как всегда, дежурили старшеклассники из 10 «Б».

День как день, ничем не отличавшийся от сотен других будней в советской школе. Те же уроки, та же привычная суета на переменах. Тот же въевшийся запах мела, мокрых тряпок и линолеума, смешанный с ароматами столовской выпечки, доносившимися с первого этажа.

Перемена после четвёртого урока выдалась особенно шумной. В коридоре второго этажа, возле расписания, лениво толпились старшеклассники. Кто-то из малявок гонял скомканный лист бумаги, будто футбольный мяч. У окна, греясь возле батареи, стояла стайка девчонок из параллельного. Они перешёптывались и поглядывали на проходящих парней. Сия участь не обошла и меня стороной. Стоило мне появиться в поле их зрения, как шушуканье стало громче, а после того, как одна из девчат что-то ляпнула подругам, послышались смешки. Впрочем, до их девичьих секретов мне не было никакого дела.

Я остановился у соседнего подоконника, перелистывая свежий номер «Комсомольской правды», который мне утром подсунула Зойка. И тут ко мне подошла Танька Коровкина.

– Лёша, – обиженно надув губы, тихо начала она, присаживаясь рядом, чтобы стоявшие неподалёку девушки ничего не услышали. – Ты чего в субботу не пришёл? Я ждала, ждала… Думала, может, случилось чего? Мать на смене до семи вечера работала, времени вагон было. Я даже пирог с капустой испекла, чтобы тебя побаловать. А от тебя – ни слуху ни духу.

Её длинные светлые волосы были заплетены в тугую косу и лежали на плече; она нервно накручивала на палец выбившуюся прядь. В глазах читалась не столько злость, сколько обида и разочарование. Танька явно старалась не показывать вида, но я чувствовал: она и правда расстроилась.

– Танюх, прости, – сказал я, откладывая газету в сторону и поворачиваясь к ней. – Понимаешь, такой день выдался… Честно собирался зайти, а когда освободился – уже поздно было. Ты уж извини, если можешь.

Я говорил, глядя ей прямо в глаза, без улыбки, серьёзно. В голосе звучала та самая собранность, которую в комсомольцах привыкли уважать: не бравада, а спокойная уверенность, будто за каждым словом стоит дело.

Танька помедлила, покусывая губу. Она отнюдь была не из тех, кто легко прощает, да и обиды забывает с трудом. Как-никак первая красавица школы, и цену она себе знает. Но сейчас, увидев, что я не отшучиваюсь, чуть расслабилась и даже позволила себе лёгкую улыбку.

– Если не веришь, спроси у Зойки, – добавил я, чуть кивнув в сторону коридора, где моя заместительница стояла с классным журналом и что‑то обсуждала с историком. – Она подтвердит. Честно, Тань, я собирался к тебе зайти в субботу, но всё сорвалось из‑за одного чертовски важного дела.

– Ну, допустим, – сказала она наконец с лёгкой хрипотцой в голосе. – Поверила… Но только потому, что ты комсорг, Гаранин. – Она шутливо ткнула меня локтем в бок. – А будь ты простым смертным – я б тебе такое устроила!

Я понимающе улыбнулся и, чуть наклонившись к ней, понизил голос:

– Ладно, Тань. Вот честно: сегодня вечером обязательно зайду, обещаю. Мать твоя до семи на смене, так ведь? Так что жди. Пирог попробую, если ещё остался. Посидим, чайку попьём и… Ну, ты поняла.

Танька слегка покраснела, хотя и старалась этого не показать. Поправила лямку школьной сумки, скользнула взглядом по моему смазливому лицу, потом, будто невзначай, поправила воротник моей рубашки и ответила уже мягче:

– Ладно, Лёшенька, договорились. Но смотри: если опять не придёшь – пеняй на себя. Я хоть и девушка, но спуску не дам. И не посмотрю на то, что ты комсорг.

Я кивнул, хмыкнул, на секунду представив, что именно она мне «устроит», и мы разошлись: она – к подружкам, я – к выходу на лестницу, где Мишка уже махал мне рукой, стоя у перил.

А ведь и правда: кроме комсомольских забот – собраний, учёбы, помощи отстающим – надо было как‑то выкраивать время и для своих обычных радостей. Времени вечно не хватало, но эта задача казалась выполнимой. Я даже начал строить некий план в голове, как скинуть с себя часть обязанностей комсорга, распределив их между ребятами… Но тут прозвенел звонок на урок.

Последним уроком в расписании стояла химия, и когда наконец прозвенел долгожданный звонок, весь класс мгновенно пришёл в движение. Вокруг загремели стулья, ребята наспех заталкивали тетрадки в сумки, собираясь поскорее вырваться на волю. Я уже и сам собрал со стола свои школьные принадлежности, собираясь вместе со всеми рвануть к выходу, как вдруг от учительского стола донёсся голос:

– Лёша Гаранин, задержись на пару минут, у меня к тебе серьёзный разговор.

Анна Сергеевна, наша учительница химии, демонстративно поправила очки и принялась неспешно протирать тряпкой исписанную формулами доску. Мишка Смирнов, уже стоявший в дверях и ожидавший только меня, сочувственно развёл руками, беззвучно, одними губами шепнул: «Жду на улице» – и скрылся в коридоре. Остальные одноклассники гурьбой вывалились из кабинета, оставив нас наедине.

Я вздохнул, закинул ремень сумки на плечо и медленно подошёл к её столу, гадая, что же она от меня хочет. Анна Сергеевна аккуратно положила тряпку на край стола, повернулась ко мне и внимательно осмотрела пустой класс. Убедившись, что лишних ушей нет, она мгновенно растеряла весь свой строгий учительский апломб. На её лице появилась заискивающая, почти просительная улыбка.