Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Женщина – существо принципиально другого замеса. Сколько бы вчера ни выпила, наутро она встанет по будильнику. С головной болью, с тошнотой, но поднимется, накрасит губы, приготовит завтрак, приберёт дом и будет ходить с гордо поднятой головой, демонстрируя абсолютную непоколебимость. Для неё показаться слабой перед собственной семьёй – это крушение авторитета. Хранительница очага не имеет права на слабость. Она будет пилить мужа за перегар, искренне возмущаться его слабохарактерностью, но, когда никто не видит, тихонько разбавит свои страдания тем же самым средством. И сделает это так технично, с таким видом, будто пьёт не обычное пиво из бочки, а элитный нектар.

Мужская логика на этом ломается окончательно: как можно одновременно искренне презирать пьянство в муже и требовать налить себе? Но в этом и есть их великая тайна. Они умудряются сочетать несочетаемое, оставаясь для нас, мужчин, вечной загадкой.

Батя, быстро взяв себя в руки, услужливо наполнил второй стакан. Мама пригубила холодную пену, зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, взгляд её стал заметно мягче.

– Хорошо то как, – выдохнула она, возвращая стакан обратно на стол. – Лёшка, ты чего уставился? Ешь давай бабушкины оладьи и иди с сестрой погуляй хоть часок. А ты, Олег, даже не думай разгоняться. Сказано: ради здоровья – и на этом всё.

Глава 6

На улице стояла та самая мерзкая погодка: вроде холодно, а на градуснике – плюс. Этакая обманчивая оттепель. Мы с сестрой вышли во двор, но радоваться откровенно было нечему: под ногами хлюпала грязная каша из талого снега и воды. Санки брать, само собой, не стали – только бы измучились да полозья об асфальт ободрали.

Иришка, укутанная в серенькое драповое пальто и повязанная крест‑накрест колючим шерстяным платком – его бабушка заботливо накинула ей на плечи, – без особого удовольствия плелась рядом. Ей хотелось зимней сказки, а вокруг была сплошная серая сырость.

– Лёша, можно мне хотя бы на качелях покататься? – заканючила она, дёргая меня за рукав куртки.

– Ладно, пошли, – вздохнул я.

Качели на детской площадке выглядели сиротливо: сиденье покрылось тонкой прозрачной коркой льда. Я хорошенько похлопал по нему рукавицей, сбивая наледь, и усадил мелкую. Покачал её пару минут без особого энтузиазма, поглядывая по сторонам. Железные перекладины противно скрипели на всю округу, а от промёрзшей доски у сестры быстро начал подмерзать зад.

– Всё, хорош, слезай, а то простудишься – мне от мамы влетит, – скомандовал я и помог ей спуститься.

Мы ещё немного походили туда‑сюда, меряя шагами лужи и разглядывая серые сугробы во дворе. Тоска смертная. Иришка попробовала было скатать снежок, но снег вокруг был настолько мокрым, пропитанным водой, что моментально превращался в грязную ледяную жижу прямо в руках. Даже паршивого снеговика из него не слепить – всё сразу разваливалось.

– Ну что, замёрзла? – спросил я, видя, как у неё покраснел нос.

– Угу, – согласно кивнула Ирка.

– Тогда пошли домой. А что ещё делать? – Я взял её за руку, и мы направились к подъезду.

Она не стала спорить лишь шмыгнула носом.

Квартира встретила нас непривычной для выходного дня тишиной – лишь с кухни доносились едва уловимые звуки: zвяканье крышки о кастрюлю, звон тарелок и шуршание пакетов. Похоже, бабушка как раз варила обед.

Сняв куртку и ботинки, я осторожно, на цыпочках, заглянул в комнату. Родители спали, обнявшись, словно голубки. Видимо, пиво, которое я принёс, окончательно сморило их после вчерашнего праздника. Ну и ладно – пусть отдыхают, завтра им как-никак на работу.

Я помог сестрёнке раздеться, аккуратно повесил её пальтишко и отвёл Иришку на кухню – чтобы та не мешала родителям.

– Лёшка, – негромко окликнула меня бабуля, обернувшись от плиты, – обед будет через полчасика, никуда не уходи. Вон, супчик уже почти готов.

Она поорудовала в кастрюле половником, чуть зачерпнула из неё, подула и сняла пробу.

– А то знаю я тебя! Пропадёшь на весь день, а потом будешь желудком маяться, – продолжила она причитать, ласково поглаживая прижавшуюся к ней Иришку по голове.

– Хорошо, бабуль, – согласился я. От запаха бабушкиных блюд у меня и правда сильно заурчало в животе. – Обязательно дождусь обеда. Обещаю!

Я подмигнул Ирке – пристроившейся рядом с бабулей и вцепившейся в её фартук, – и, тихонько развернувшись, отправился в свою комнату.

После обеда я наконец-то смог ускользнуть из дома.

Быстро натянув джинсы, застегнул куртку и проверил карманы. Всё на месте. Сунув во внутренний карман плитку шоколада, я вышел на улицу.

Пока топал до Валькиного дома, огибая лужи на асфальте, перебирал в голове варианты того, что скажу ей, почему целую неделю не появлялся.

Валентина – она что? Она далеко не наивная старшеклассница, которой можно легко навешать лапши на уши. Ей далеко не пятнадцать и даже не двадцать лет. Она – женщина с прошлым, успевшая, по её рассказам, побывать замужем, пережить развод и прекрасно знающая цену мужским обещаниям. С ней этот номер вряд ли пройдёт. Такие женщины, как она, ложь за версту чуют.

А значит, что? Правильно! Надо сказать чистую правду. Мол, Валя, так и так: назначили меня исполняющим обязанности комсорга школы, и пришлось неделю из кожи вон лезть, чтобы убедить второго секретаря райкома оставить за мной эту должность.

Обычный, обшарпанный подъезд кирпичной пятиэтажки. Лифта, само собой, не было, так что на третий этаж я взлетел по ступеням на одном дыхании. Остановившись перед знакомой дверью, перевёл дух, поправил во внутреннем кармане приготовленную шоколадку и нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались неспешные шаги и чей-то незнакомый голос. Щёлкнул замок, створка приоткрылась – и на порог шагнула Валя. Лицо её было уставшим и неестественно озабоченным. Она тут же шагнула вперёд, почти прижимаясь ко мне, и поспешно прикрыла за собой дверь квартиры. На ней был лёгкий домашний халатик. Валентина явно пыталась запахнуть его поплотнее, чтобы скрыть от моих глаз свои прелести, но натянула ткань так, что очертания её аппетитной фигуры, наоборот, ярче проступили сквозь ткань.

Я замер, совершенно не понимая, в чём дело. Почему она держит меня на лестничной клетке и не приглашает зайти в гости?

Валя испуганно округлила глаза и одними губами, почти беззвучно, выдохнула:

– Муж вернулся…

Не успел я ничего толком сообразить, как дверь за её спиной снова распахнулась. В проёме возник тот самый муж – мужичок лет тридцати, с залысинами на голове, двухдневной щетиной и аккуратным пивным пузиком, уныло выпирающим из-под майки-алкоголички. Классический силуэт, который начинал расти у большинства советских мужиков после тридцати.

– А это что за хмырь? – неприязненно буркнул он, окидывая меня с ног до головы тяжёлым взглядом.

– Так это… по комсомольской линии, – моментально сориентировалась Валя, хотя голос её едва заметно, предательски дрогнул.

Чтобы не скомпрометировать её и не устроить скандал прямо на пороге, я тут же включился в этот спектакль и выпалил уверенным, официальным тоном:

– Да, всё верно. Я из депо пришёл – напомнить товарищу… эм… то есть Валентине, что в понедельник вечером у нас комсомольское собрание. Явка строго обязательна!

Валентина поспешно закивала, будто подтверждая каждое моё слово. Мужик, услышав про депо и мой официальный тон, заметно расслабился – вся его бравада будто разом испарилась.

– А, ну если собрание, тогда ладно, – буркнул он уже совсем равнодушно и скрылся в глубине коридора.

Валентина бросила на меня умоляющий, полный отчаяния взгляд, скривила губы и захлопнула входную дверь прямо перед моим носом. Замок сухо щёлкнул.

Испытывал ли я какие‑то чувства к этой женщине? Скорее всего, нет. Или, если быть до конца честным перед собой, нас устраивала эта странная сублимация – такие лёгкие отношения без обязательств. Где‑то внутри кольнуло самолюбие: я чувствовал себя слегка оскорблённым и почти преданным. Но долго мусолить эту мысль не стал. Мало ли женщин на белом свете? Таких Валентин по Москве – сотни. И всё же в груди осталось лёгкое разочарование: я ведь так хотел провести с ней время – и не просто за чашкой чая. А тут такой облом.

Постояв ещё мгновение у её двери, я развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Все заготовленные речи, все красивые оправдания, что я перебирал в голове по дороге сюда, разбились о банальную майку‑алкоголичку её внезапно появившегося благоверного.

Домой возвращаться совершенно не хотелось. И что мне там сейчас делать – вести задушевные беседы с родителями? Да ну, на фиг.

Поэтому, дойдя до остановки, я прыгнул в подошедший троллейбус номер один и поехал куда глаза глядят – а точнее, в сторону центра. В салоне «рогатого» было довольно прохладно, но всё же не так, как на улице. К тому же на город стремительно наползали ранние ноябрьские сумерки.

Я привычно бросил четыре копейки в прорезь, оторвал себе билет и уселся на заднее сиденье у окна. Троллейбус катил по обледенелому асфальту, а я, прислонившись лбом к прохладному стеклу, задумался.

История с Валентиной уже не казалась мне такой обидной – так, лёгкий щелчок по носу. Куда больше сейчас волновало завтрашнее утро. Понедельник в школе обещал быть очень весёлым: меня же, чёрт возьми, забрали сотрудники Комитета прямо после праздничного концерта, на глазах у всей школы! Завтра точно замучают вопросами и учителя, и одноклассники. Директор, небось, до сих пор валидол горстями пьёт. А ведь придётся что‑то отвечать.

Благо должность комсорга школы теперь моя – и этим козырём нужно распорядиться грамотно. Я‑то прекрасно знал, к какому финалу придёт вся эта советская система через пару десятков лет. Но сейчас, в семидесятом, комсомол – мощнейший социальный лифт, идеальный трамплин для карьеры. Если правильно разыграть карты и особенно не лезть на рожон, можно очень быстро взлететь до райкома, а оттуда и до горкома рукой подать. Главное – играть по правилам этого времени, но думать на три шага вперёд. Отличная, кстати, долгосрочная перспектива.

За этими размышлениями я и не заметил, как троллейбус переехал мост и затормозил у кинотеатра «Ударник». Я бросил взгляд в окно. На сером фасаде ярко выделялись огромные афиши, нарисованные от руки. Главным хитом этой недели была зарубежная картина «300 спартанцев». Очередь в кассу растянулась на всю улицу: люди стояли, кутаясь в пальто и куртки, в надежде купить дефицитный билетик на вечерний сеанс.

Провожаемый завистливыми взглядами мёрзнущей у «Ударника» очереди, наш троллейбус тяжело фыркнул и, отчалив от остановки, покатил дальше.

Выходить и стоять в очереди за билетами не хотелось. Мне, человеку из будущего, этот голливудский блокбастер образца 1962 года вряд ли открыл бы новые горизонты. Куда приятнее было просто ехать в полупустом салоне троллейбуса по вечерней Москве.

Мы переехали Большой Каменный мост. Справа за зубчатыми стенами величественно раскинулся Кремль, а впереди уже открывался вид на проспект Маркса. Город к этому часу окончательно погрузился во тьму – и на полную мощность заработала праздничная иллюминация.

Это было красивое зрелище, совсем не похожее на аляповатую неоновую рекламу моего родного времени. На фасадах монументальных сталинских зданий горели огромные пятиконечные звёзды и серпы с молотами – их собрали из сотен красных и белых лампочек. Тут и там светились гигантские цифры «53»: напоминание о годовщине Октября. Поперёк проспекта покачивались на ветру светящиеся растяжки с лозунгами: «Слава КПСС!» и «Вперёд, к победе коммунизма!». Яркими огнями горели витрины «ЦУМа» и гостиницы «Москва», отражаясь в зеркальных лужах на асфальте. В этом искусственном свете даже ноябрьская слякоть казалась какой‑то сказочной, торжественной.

Троллейбус неспешно притормозил на остановке неподалёку от Манежной площади. Я посмотрел на редких прохожих, спешащих мимо праздничных плакатов, и вдруг ощутил странное умиротворение.

Да, Валя оказалась осечкой. Да, завтра в школе ждёт допрос с пристрастием. Но прямо сейчас я ехал по центру столицы – по сердцу великой страны, застывшей на пике своего могущества.

В кармане лежало немного денег, целая плитка шоколада, а главное – абсолютно чистое будущее, которое я волен был строить так, как посчитаю нужным.

Доехав до конечной остановки у Белорусского вокзала, я вышел из троллейбуса. Поездка по вечернему городу помогла окончательно проветрить голову и разложить мысли по полочкам. Пора было возвращаться домой.

Я спустился в метро и спустя час уже стоял у дверей собственной квартиры. И что самое интересное – поспел как раз к ужину. Родители уже проснулись и выглядели вполне свеженькими. С кухни, как обычно, тянуло умопомрачительными запахами. Иришка, едва завидев меня в прихожей, тут же бросилась навстречу.

– Мама, Лёшка пришёл! – радостно пискнула она, уцепившись за мою ногу, и запрыгала на месте.

– Пришёл, пришёл, егоза, – улыбнулся я. – На вот, держи. Это тебе.

Я вытащил из внутреннего кармана плитку «Вдохновения» и протянул сестрёнке. Глаза у Иришки округлились от восторга. Зажав заветную плитку в ладошке, она с визгом умчалась в комнату – хвастаться родителям, какой у неё заботливый брат.

До прихожей долетели родительские голоса. Удивлённый батин бас и одобрительное мамино сопрано. Бабушка, выглянув из кухни, хмыкнула, повертела головой, мол, «Что за шум, а драки нету?», а потом строго велела мне не стоять как столб и поскорее раздеваться, так как ужин почти готов. Не дождавшись моего ответа, она снова скрылась в своей кулинарной обители.

За ужином мы все вместе, под весёлую болтовню и тихое бормотание радио, с наслаждением разворачивали палочки в фольге и уплетали дорогое лакомство, запивая его крепким горячим чаем.

Понедельник начался оглушительно. Ровно в половину восьмого на тумбочке назойливо задребезжал будильник. Я со стоном зарылся лицом в подушку, но, осознав, что лафа закончилась и пора вставать, нехотя скинул одеяло. Натянув треники, я с закрытыми глазами на автопилоте прошлёпал в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Холодная вода быстро разогнала остатки сна, и в голове прояснилось. Этот день, о котором я напряжённо думал всю последнюю неделю, наконец наступил.

Школьная форма, ещё вчера заботливо отглаженная бабулей, аккуратно висела на плечиках в моей комнате. Сегодня мне необходимо иметь безупречный вид, – как-никак первый день в звании комсорга школы. Это вам не хухры-мухры, а вполне себе официальная должность. Да, маленькая, пока неказистая, но на ней я точно останавливаться не собираюсь. Не на того напали.

Я улыбнулся собственной самоуверенности и краем футболки протёр на пиджаке комсомольский значок. Зачем? Да хрен его знает – может, просто на удачу.

Родители к этому времени уже ускакали на работу, бабуля чем-то шуршала в своей комнате, а я, кинув на сковороду пару яиц, по-быстрому сварганил себе яичницу. Быстро всё умяв, начал одеваться.

В процессе сборов глянул в окно – и обнаружил во дворе Мишку Смирнова: он по традиции уже дожидался меня возле подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Я накинул куртку, подхватил сумку с учебниками и тетрадями и вышел на улицу.

На дворе по-прежнему стояла ноябрьская сырость, воздух был на редкость промозглым. Мишка, едва завидев меня, помахал мне рукой.

– Здорово, Миш, – протянул я ему руку и удивлённо заметил, что с ним что-то не так. – Ты чего такой смурной? – поинтересовался я, когда мы зашагали по подмёрзшей дорожке, огибая широкие лужи.

Мишка затравленно огляделся по сторонам, словно нас кто-то мог подслушать, а потом негромко так заговорил вполголоса, отчаянно краснея:

– Слушай, Лёх… Ты же парень бывалый. Да и вообще с девчонками как-то так легко общаешься, без разных там… – он помахал рукой, явно подбирая слово, но так, по всей видимости, и не смог сформулировать то самое «без разных там» до конца, поэтому просто плюнул в лужу и продолжил. – Просто тут такое дело, понимаешь, хотел уточнить у тебя кое-что. Ну так, чисто теоретически…

Было видно, что этот разговор даётся ему с огромным трудом. Мишка буквально ломал себя через колено, сгорая со стыда, но подростковое любопытство, замешанное на гормонах, всё-таки перевешивало.

– Как к ним вообще подступаться, чтобы… ну, закадрить? И при этом дураком не выглядеть?

Я с трудом сдержал улыбку. Мой опыт моментально оценил эту классическую подростковую драму.

– Теоретически или конкретно, Смирнов? – я слегка прищурился, глядя на друга. – Имя у твоей «теории» хоть имеется?

– Ну… Светка из параллельного, – Мишка совсем смутился и поглубже зарылся подбородком в шарф. – Нравится она мне, Лёх. Очень. Давно уже. Но я как её вижу – у меня внутри всё цепенеет. Слова из головы вылетают, стою как этот… пень обрубленный. Побаиваюсь я, короче. Вдруг пошлёт при всех или засмеёт? Вот хотел тебя спросить как друга: с какого боку к ней подступиться? Ты же вон… – он не стал озвучивать имён и просто добавил: – ну, в общем, я знаю, ты точно умеешь.

Я посмотрел на друга со смешанным чувством жалости и понимания. Вот же угораздило парня влюбиться. Не хватало ещё, чтобы он сгоряча глупостей каких-нибудь натворил. Знаю я эти подростковые влюблённости не понаслышке. Помню, в моей прошлой жизни, когда я учился на первом курсе, один паренёк из-за неразделённой любви чуть с жизнью не покончил. Еле откачали. В то время мне на такие драмы было фиолетово – там, в будущем, каких только фриков земля не рожала. А тут как-никак друг. Совсем другой коленкор, как говаривала бабушка.

Совет ему нужно было дать обязательно. Только вот какой? Я курсов пикапа не оканчивал, у меня с женщинами всё как-то складывается на интуитивном уровне. Однако, сформулировав в голове какую-то ахинею, я изрёк с видом знатока

– Запомни, Миша, главный секрет, – спокойно начал я. – Девчонки боятся не меньше твоего. Они точно так же переживают из-за каждого прыща на лбу и паникуют, думая, что о них скажут окружающие. Твоя главная ошибка в том, что ты смотришь на неё как на неприступную крепость. А надо – как на обычного человека. Понимаешь?

– Легко сказать – как на человека, – буркнул Мишка, перепрыгивая лужу. – Она же… ну, Светка! И ходит вечно со своими подружками, фиг подберёшься.

– А ты не клейся к ней с банальными комплиментами – это всегда фальшиво звучит, – наставлял я друга, пока мы приближались к школьным воротам. – Найди предлог. Ты вроде в геометрии силён? Вот и предложи помочь с задачкой. Или, раз уж я теперь комсорг, давай я её в какой-нибудь школьный комитет запишу – стенгазету делать или макулатурой заведовать. Окажетесь в одной связке, сможете поговорить. Главное – не сутулься и не лебези перед ней. Женщины уверенных любят.

От такой сугубо практичной раскладки Мишка даже повеселел, и в его глазах зажглась робкая надежда.

– Слушай, а с макулатурой – это ты мощно придумал, – засмеялся мой друг. – Ты, Лёха, голова! Прямо как Карл Маркс, только без бороды, – заговорщически толкнул он меня локтем.

– Сам ты Карл Маркс, – толкнул его в ответ я, когда впереди показалось школьное крыльцо. – Ладно, романтик, не время унывать. Вон, видишь, у дверей Никонова стоит, – негромко сказал я Смирнову. – Похоже, это моя личная «неприступная крепость», и она уже приготовила для меня капкан…

Глава 7

Завидев меня, Никонова плотно сжала губы и демонстративно постучала пальцем по циферблату своих наручных часов. Статус определённо обязывал её держать марку: как-никак, она была не абы кем, а целым вторым секретарём Райкома ВЛКСМ.

– Гаранин, ну наконец-то! – ледяным тоном припечатала она, едва мы приблизились к ступенькам школы. – Идём срочно в кабинет. Нам определённо есть о чём серьёзно поговорить.

Она круто развернулась на высоких каблуках своих заграничных зимних сапожек и быстрым шагом направилась в комсомольскую комнату. Мишка рядом со мной испуганно сглотнул. Я глазами показал ему, чтобы он топал на учёбу, и, поправив лямку сумки, двинулся следом за Никоновой.

Сейчас я прекрасно понимал, зачем она так срочно приехала в школу, – и дело точно было не в отчётах и планах по сдаче макулатуры или металлолома. Её привело сюда то самое пятничное происшествие, когда меня прямо с праздничного концерта бесцеремонно увезли сотрудники «конторы глубокого бурения». Железные парни из КГБ тогда знатно перепугали функционеров из обкома и райкома, которые пришли посмотреть наше выступление.

Теперь Никонова, как куратор нашей школы, естественно, хотела знать, о чём же я беседовал с сотрудниками органов. Не знаю, показалось ли мне или я всё же ошибаюсь, но она явно опасалась за своё тёплое номенклатурное местечко и, скорее всего, пыталась через свои многочисленные связи в горкоме разузнать, в чём причина задержания комсорга Гаранина. Но, подозреваю, там наверху ей дали от ворот поворот – оттого у Светланы до сих пор, похоже, поджилки тряслись от неизвестности. И вот теперь она лично примчалась в школу, чтобы вытрясти из меня все подробности.

Ну-ну, пускай попробует. Посмотрим, что она предложит за информацию, которая, на мой взгляд, не стоила и ломаного гроша.

Дверь комсомольской комнаты с тихим стуком закрылась. Никонова сбросила на стул тяжёлое дефицитное пальто, явно пошитое не на фабрике «Большевичка», оставшись в строгом костюме, и резко повернулась ко мне, нервно сжимая пальцы в кулачки. Взгляд её горел лихорадочным нетерпением.

Я решил не ходить вокруг да около и сразу пошёл в наступление. Спокойно глядя ей прямо в глаза, негромко обронил:

– Если вы хотели поговорить про пятницу, то сразу хочу вас разочаровать. В конторе меня настоятельно предупредили не разглашать содержание нашей беседы кому попало.

Светлана от такого моего захода мгновенно вспыхнула и буквально прицепилась к моим словам. Очень ей что-то не понравилось в моих словах, да и такого тона она явно от меня не ждала. Впрочем, это всё лирика по сравнению с тем, что началось потом.

– Это я-то «кому попало»⁈ – возмущённо, едва ли не срываясь на сиплый фальцет, выдавила она, наступая на меня.

– Да ты понимаешь, с кем разговариваешь, щенок? Я тебе это тёплое место школьного комсорга буквально зубами в Райкоме вырвала! Лично перед первым секретарём за твою кандидатуру поручилась, на блюдечке, можно сказать, принесла! И я после этого – всё равно кто попало⁈

Её лицо пошло нехорошими багровыми пятнами, а в глазах заплескалась ярость вперемешку с отчаянием. Тут-то я и сообразил, что пора идти на попятную. Перегибать палку с этой номенклатурной дамой было себе дороже. Ещё, чего доброго, у неё сейчас глаз начнёт дёргаться или истерика случится? А может, и по морде прилетит, как в прошлый раз, а мне с ней ещё работать и работать.

Я примирительно поднял ладони и поспешил сдать назад, на ходу перестраивая тактику.

– Безусловно, это не относится к вам, Светлана Андреевна, – сделав круглые удивлённые глаза, я попытался погасить её гнев на взлёте. – Просто хотел отметить сам факт того, что разговор, ну вы понимаете с кем, так сказать, был конфиденциальный…

– Какой? – переспросила она, удивлённо изогнув бровь.

– Ну, то есть, не для посторонних ушей, – тут же уточнил я, мысленно сделав себе зарубку впредь следить за языком.

По всей видимости, такие словечки, как «конфиденциальный», пока не в ходу у мелких партийных функционеров. А вот когда они прочно войдут в привычный лексикон – честно говоря, я понятия не имел.

– Ну и словечки у тебя, Гаранин Алексей, – уже более миролюбиво подметила она, усаживаясь на край стола и аккуратно поправляя выбившийся из строгой причёски локон волос. – Как ты там сказал?

– Конфиденциальный, – чётко повторил я.

– Хорошее словечко, хлёсткое, – задумчиво произнесла Никонова, пробуя сей термин на вкус. – Надо будет взять себе на вооружение для… А впрочем, ладно.

Светлана Андреевна на секунду замолчала, но расслабляться, как выяснилось, было рано. Её номенклатурная хватка никуда не делась.

– Ну так о чём разговор-то был? – вдруг снова строго спросила она, оторвав свой аппетитный зад от стола.

Прежде чем я успел выдать какую-то очередную фигню, Никонова резко подалась вперёд. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в мой подбородок, заставив меня приподнять голову. Она приблизилась лицом почти вплотную – я почувствовал терпкий аромат её дорогой парфюмерии и еле ощутимый запах табачного дыма. Сузив глаза, второй секретарь Райкома уже чуть громче рявкнула прямо мне в лицо:

– Отвечай, засранец!

Вот теперь я по-настоящему опешил. Такой откровенной экспрессии и напора от комсомольской фифы в импортных сапожках я точно не ожидал. Она что, насмотрелась советских фильмов про войну, где гестаповцы допрашивают пленных партизан? Выглядело это, скажем так… Я попробовал подыскать, напрягая память, подходящее определение, но, ничего стоящего не приходило в голову, и я бросил это неблагодарное занятие. А отвечать ей что-то надо было, иначе боюсь даже предположить, чего от неё ждать дальше.

– Что, бить будете? – почему-то спросил я, глядя ей прямо в строгие глаза, и неожиданно для самого себя добавил:

– Бейте. И не нужна мне ваша бочка варенья и коробка печенья.

Последнюю фразу я брякнул, скорее всего, зря – просто в памяти внезапно всплыла строчка из детской сказки про Мальчиша-Кибальчиша, которую мне когда-то, в прошлой жизни, читала бабушка. А вот в антураже комсомольской комнаты это прозвучало, прямо скажем, диковато.

Светлана Андреевна от такой моей дури опешила. Её холёные пальчики непроизвольно разжались, отпуская мой подбородок, а сама она сделала шаг назад, уставившись на меня как на умалишённого. Минуту назад она видела перед собой испуганного пацана, которого можно прижать к ногтю подобным наскоком, а теперь на неё смотрел я – с абсолютно холодным, непроницаемым взглядом, несущий какую-то чушь про варенье и печенье.

– Ты что, Гаранин, дурак? – уже без прежнего крика, скорее с искренним недоумением спросила она, нервно одёргивая рукава своего строгого костюма. – Какое ещё, твою мать, варенье? Какое печенье? Ты что издеваешься надо мной? Я тебя серьёзно спрашиваю: куда ты умудрился вляпаться, что за тобой целая «Волга» из комитета приехала?

Я понял, что наступил идеальный момент для контратаки. Шок от моей тупой шутки сбил её спесь, и теперь инициатива полностью перешла в мои руки. Пора было переводить разговор в нужное мне русло, пока второй секретарь Райкома окончательно не пришла в себя.

– А я ведь догадываюсь, почему ты не хочешь рассказывать, – уже спокойно констатировала она.

– Это почему же? – теперь удивился я, потому как совершенно не понимал, чего она там себе нафантазировала в своей, скажем так, миленькой головке. Женщины – они такие женщины, нам, мужчинам, их никогда не понять, так как «думалки» у нас устроены совершенно по-разному.

– Ну, скажем так, – чуть поразмыслив, ответила она. – Предположим. Только предположим, заметь, я этого не утверждаю! Но почему-то мне кажется, что они склоняли тебя к тому, чтобы следить за мной и докладывать туда, наверх, – она ткнула ухоженным пальчиком в потолок, – про все мои, так сказать, делишки.

Я откровенно возмутился:

– Никогда я не был барабанщиком и не собираюсь! Да и зачем мне это надо, вот честное слово? Как вы, Светлана Андреевна, даже подумать о таком могли? – обиженно добавил я.

– Гаранин, каким барабанщиком? – снова возмутилась она. – Что ты за чушь опять несёшь⁈

– Стоп, стоп, – прервал я её зарождающуюся истерику. – Поясню. Барабанщик, он что делает? Правильно – стучит. Так что вы сейчас, пусть и в завуалированной форме, назвали меня стукачом! Обидно, да! – голосом товарища Саахова из «Кавказской пленницы» закончил я свой монолог.

– Вот чёрт! – Светлана Андреевна хлопнула себя ладонью по лбу. – Старею, видать… Такие простые аналогии не считать, а я дурой теперь себя ощущаю.

– Да ничего подобного, – начал успокаивать её я. – Ничего вы не стареете и совсем не… – тут я поймал себя за язык, что чуть не назвал её дурой, и протараторил тут же: – Вы умная, красивая женщина, не побоюсь этого слова – даже чертовски привлекательная! Это просто я живу в таком районе, у нас там частенько подобные словечки среди местных хулиганов проскакивают, вот я и нахватался.

– Чую в твоих словах лесть, но как же это приятно, – Светлана Андреевна смущённо улыбнулась, и её щёки слегка порозовели. – Давненько мне таких комплиментов не говорили…

Она на секунду задумалась, уставившись в окно, – видимо, мысленно вернулась в свои юные годы, вспоминая амурные похождения давно минувших дней.

– Почитай, как с самого института, – тихо вздохнула она, и в её голосе промелькнула искренняя, не номенклатурная грусть. – А сейчас что? «Товарищ Никонова», «Светлана Андреевна»… Официальщина, да и только. И ведь никто даже слова в простоте доброго не скажет. А я ведь, помимо должности, ещё и девочка. Мне тоже хочется слышать хоть иногда приятные слова, а не всё вот это.

Она выразительно кивнула на массивный тройной портрет Маркса, Энгельса и Ленина, строго взиравших на нас со стены комсомольской комнаты.

– Ну да ладно, что-то я снова расклеилась, на лирику потянуло, – Светлана Андреевна резко тряхнула головой, прогоняя минутную слабость.

Я внутренне подобрался. Моё внутреннее чутьё мгновенно просчитало ситуацию: такая резкая смена настроений, скорее всего, была из разряда тонких аппаратных перформансов. Номенклатурная дама просто решила подловить меня на жалости, сыграть в искренность и выудить то, что не получилось взять грубостью.

– Так, Лёша… Алексей, – она выудила из сумочки носовой платок и зеркальце, что-то промокнула под глазом и вкрадчиво спросила: – Ты мне всё-таки расскажешь сегодня, о чём вы там с товарищами из комитета вели беседы? Просто дел у меня на сегодня запланировано вагон и маленькая тележка, а время, как ты сам понимаешь, не резиновое.

Светлана Андреевна со щелчком захлопнула пудреницу, убрала её в сумочку и уставилась на меня. Время дипломатических игр закончилось, комсомольская предводительница явно торопилась.

– А давайте так, Светлана Андреевна, – я вальяжно сел на стул, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу. – Я вам всё честно рассказываю, но вы мне предлагаете что-то взамен.

– Что, например? – удивлённо поинтересовалась она, смерив меня долгим взглядом.

– Ну, например… – я наигранно почесал затылок, делая вид, будто лихорадочно соображаю на ходу. Хотя, честно говоря, этот момент я детально обмозговал ещё в субботу вечером, чётко предполагая, что подобный разговор рано или поздно произойдёт. – Ну, например, вы будете мне должны одно желание, – выдал я свою заготовку. – Как вам такое условие? Я рассказываю всё в подробностях, без утайки, а вы взамен исполняете моё желание.