Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Ждать трамвая пришлось около четверти часа. За это время мои ноги в насквозь промёрзших ботинках превратились в две ледышки. Я уныло топтался на заснеженной остановке, зябко пряча руки в глубокие карманы куртки. Рядом на скамейке, нахохлившись от холода, сидел какой‑то мужик в поношенной кроличьей шапке с опущенными ушами, куривший вонючую «Приму» без фильтра. Сизый дым ветром сносило прямо мне в лицо, и я уже собирался плюнуть на всё и отправиться до дома пешком, как сквозь метель показался красно‑жёлтый силуэт.

Старенькая «Татра» с натужным железным скрежетом подкатила к остановке. Я дождался, пока со свистом распахнутся гармошечные двери, и поднялся по обледенелым ступенькам в салон. Внутри было холодно, но хотя бы не дул колючий ветер. Опустив руку в карман брюк, я нащупал три копейки, бросил монетку в прорезь аппарата и крутанул тугую рифлёную ручку, оторвав серый билетик. Пару остановок до дома я проехал словно на автопилоте, мечтая лишь о тепле.

Едва зайдя в квартиру, я скинул мокрые ботинки и куртку и сразу же нырнул в ванную отогреваться под струёй горячей воды. После того как я мёрз, стоя на остановке, это было ни с чем не сравнимым удовольствием. Я вышел из ванной обновлённым человеком, и жизнь, казалось, наладилась. Теперь можно было спокойно идти спать, отложив все проблемы на завтра.

На следующий день сразу после урока химии Анна Сергеевна остановила меня у самого выхода из класса.

– Алексей, задержись на пару минут, – негромко произнесла она, выразительно бросив взгляд на меня поверх очков в роговой оправе и кивнула на свой стол.

Я мысленно ухмыльнулся, прекрасно понимая, о чём сейчас пойдёт наш разговор, и вальяжно перекинул лямку сумки через плечо. Ну да, вот она, проза советского дефицита семидесятых: обычный заграничный капрон тут ценился на вес золота – за него и правда могли отдать что угодно.

– В общем, Лёша, – Анна Сергеевна наконец перестала разговаривать со мной как с провинившимся и посмотрела почти умоляюще. – Мои подруги как увидели эти колготки, так прямо с ума посходили. Теперь при встрече только о них и говорят. Девчонки меня уже вконец заездили, вот я сдуру и пообещала у тебя спросить. Нам бы ещё две пары таких же, а? Очень прошу. Ты ведь понимаешь, комсоргу никак нельзя по химии хвосты иметь, хотя у тебя и так твёрдая четвёрка намечается, а можно и улучшить оценку, – загадочно посмотрела она на меня, а потом продолжила: – Ну что, Лёш, поможешь старшему товарищу?

Я чуть не прыснул от смеха, но сдержался. Ситуация выходила просто комичная: пара пар колготок, которые в моём двадцать первом веке стоили копейки и лежали в каждом магазине, тут открывали мне прямой путь к спокойной жизни на уроках химии и хорошей оценке в аттестате. Да и вообще, теперь у меня будет ещё один человек, который за меня заступится.

– Ну что вы, Анна Сергеевна, разве я могу отказать любимому учителю? – сказал я чуть тише и шагнул ближе к столу. – Раз надо – достану. К концу недели попробую всё организовать.

– Ой, Лёшенька, спасибо, очень выручишь! – она вдруг так радостно улыбнулась, будто я ей путёвку в Сочи пообещал. – За мной не заржавеет, ты знаешь. Я уж тебя как-нибудь отблагодарю… Завтра кое-что принесу, ладно? А сейчас иди, нехорошо опаздывать на урок.

Я кивнул, развернулся и вышел из класса. Всё складывалось как надо: директор ко мне нормально относится, в райкоме не придираются, Танька Коровкина вообще моя девушка, а теперь ещё и Анна Сергеевна будет помогать. Жизнь в непростые семидесятые потихоньку становилась всё приятнее и интереснее.

Едва тяжёлая дверь кабинета химии захлопнулась за моей спиной, как из‑за ближайшего угла, прямо у стенда с расписанием, вынырнула Ленка Лосева. На ней был аккуратно отглаженный коричневый школьный фартук, а из‑под воротничка формы белело симпатичное кружево.

Привалившись плечом к выкрашенной масляной краской стене, она с хитрой, лукавой ухмылкой посмотрела на меня и негромко, но отчётливо произнесла:

– Гаранин, ты что, Анне Сергеевне какой‑то импорт сбываешь?

Она явно сказала это в шутку, невинно поигрывая связкой ключей на пальце, но у меня внутри на долю секунды всё напряглось. Прагматичный разум человека из будущего мгновенно напомнил: на дворе семидесятый год, за фарцовку тут можно запросто загреметь.

Впрочем, внешне я ни единым мускулом не выдал своего замешательства. Нацепив самую невозмутимую мину, я вальяжно поправил ремень сумки и посмотрел ей прямо в глаза:

– С чего ты это взяла, Лен? Мы просто обсуждали, что мне нужно сделать, чтобы твёрдая четвёрка в четверти превратилась в законную пятёрку. Вот Анна Сергеевна мне быстренько и рассказала, где взять нужные методические материалы.

– А‑а, понятно, – скучным, разочарованным голосом протянула Лосева, сразу потеряв к теме всякий интерес. Она перекинула через плечо косу, перевязанную синей капроновой лентой, и примирительно добавила: – Да ладно тебе, Гаранин, я же просто пошутила.

– Ну и шуточки у тебя, Лосева, – я сделал полшага вперёд, сокращая дистанцию в шумном коридоре. – Знаешь, когда ты мне это сказала, я всерьёз прикидывал, в каком именно пруду тебя ночью утопить, чтобы ты меня ОБХСС не сдала.

Слова эти я произнёс с самым каменным, леденящим и абсолютно серьёзным выражением лица. Эффект получился стопроцентным. Ленка Лосева испуганно моргнула, её фарфоровое личико бледной отличницы моментально вытянулось, а глаза округлились от неподдельного страха. Она явно не привыкла к такому жёсткому юмору от одноклассников.

Выдержав гроссмейстерскую паузу, я наконец весело рассмеялся, разбивая повисшее напряжение:

– Да шучу я, шучу, Лен! Ну прости, вот такой у меня дурацкий юмор.

Лосева с облегчением выдохнула, на её щёки вернулся лёгкий румянец, и она слабо стукнула меня кулачком по плечу.

– Дурак ты, Гаранин. Я ведь чуть со страху не умерла.

Впрочем через секунду она тоже улыбнулась, окончательно оттаивая, и мы под заливистый шум школьного коридора вместе пошагали на следующий урок к кабинету физики.

Звонок об окончании урока едва успел отзвенеть, как школьный коридор наполнился привычным гулом и топотом сотен ног. Я только успел махнуть рукой Лосевой, показывая, что иду вниз, и спустился на первый этаж, направляясь в комсомольскую комнату, как у дверей этой самой комнаты дорогу мне монолитной стеной перегородили три девчонки из параллельного девятого «Б». Впереди всех, воинственно уперев руки в бока, стояла их староста – бойкая и острая на язык Наташка Морозова.

– Гаранин, стой! У нас к тебе, как к новому комсоргу, дело важное есть! – с ходу пошла в атаку Морозова, преграждая мне путь.

– Привет, девчат, – я удивлённо остановился у кабинета, закинув большой палец за лямку сумки держась спокойно, будто ничего особенного не происходит. – Что за шум, а драки нету? Кого опять обидели?

– Нас обидели! – горячо запричитала стоявшая чуть позади девушка, нервно теребя в руках учебник по геометрии. – Мы тоже хотели поучаствовать в конкурсе «А ну-ка, девушки!». Даже репетировали, девчонки из кожи вон лезли. А твоя Мартынюк заявила, что места в конкурсе ограничены, регламент не резиновый, и от каждого класса – строго по три участницы!

– Всё верно, – спокойно пожал я плечами. – Иначе наш конкурс растянется до ночи, и Николай Степанович нас из школы просто выставит. Да и райком за такие эксцессы точно не похвалит.

– Да подожди ты со своим регламентом, Гаранин! – Морозова решительно шагнула вперёд, бесцеремонно ткнула пальцем в плечо третьей девчонки, тихонько стоявшей в сторонке и смущённо разглядывающей носки своих туфель.

– Ты на Катьку Попову посмотри! Ты знаешь, какую она шарлотку умеет печь? Пальчики оближешь! У неё яблоки сочные, тесто воздушное, тает во рту! Она на кулинарный конкурс эту свою шарлотку приготовить хотела, а её из-за твоих дурацких списков даже в заявку не включили!

– Это что же получается – таланты в сторону, а выступать опять будут только избранные, по блату? – вклинилась вторая девушка, которую, если не изменяет мне память, звали Светланой.

Екатерина от таких слов покраснела как рак и попыталась спрятаться за старосту, а я мгновенно оценил ситуацию: девчонки из девятого «Б» устроили бунт из-за своих амбиций. Обиженная женская половина параллельного класса – опасная стихия, способная испортить всю благообразную картинку перед райкомом. Но, с другой стороны, это был отличный шанс укрепить свой авторитет. Шарлотка, говорите? Пальчики оближешь? В голове моментально созрела интересная комбинация.

– Спокойно девчата, не надо горячиться, – я мягко, но уверенно перехватил палец Морозовой, убирая его от плеча Поповой, и заговорщически улыбнулся этой горячей троице.

– Считайте, что Катькина шарлотка спасена. Расширять списки основного конкурса мы действительно не имеем права – иначе весь план пойдёт насмарку. Но у меня есть идея получше. Прямо в фойе актового зала, перед началом конкурса, мы организуем грандиозный комсомольский буфет. Назовём это дело как‑нибудь красиво, чтобы и директор, и райком оценили.

Девчонки удивлённо притихли, Морозова даже ресницами хлопать перестала.

– Катюша, – я повернулся к смущённой мастерице яблочных пирогов. – На тебе – самое главное. Пеки свою знаменитую шарлотку, да побольше, штуки три‑четыре. И можешь девчонок из класса на это дело организовать. Мы всё красиво оформим и напишем, что это от девятого «Б». Директор Николай Степанович и Светлана Андреевна из райкома лично придут попробовать. Обещаю.

А за такую полезную акцию я добьюсь, чтобы всем девочкам вашего класса вынесли благодарность и дали лучшие места в зрительном зале. Ну, как вам такой расклад?

Староста недоверчиво прищурилась, будто проверяя, не шучу ли я, потом медленно кивнула:

– Ладно, Алексей, ты нас уговорил.

Девчонки медленно переводили взгляд то на Морозову, то снова на меня, и на их лицах расплылись довольные улыбки.

– Ну, комсорг… Ну голова! – восхищённо выдохнула Светка. – По рукам!

– Пошли, девчонки. Катя, на тебе шарлотка, а мы с Наташкой организуем девочек тебе в помощь!

Я проводил взглядом разбежавшихся девчонок, хмыкнул и дёрнул за ручку комсомольской комнаты. Пора было проверить, как обстоят дела у моего надёжного заместителя.

Зоя Мартынюк оказалась на месте. Она сидела за массивным столом и с усердием что‑то строчила шариковой ручкой в большой амбарной книге, обложившись бланками отчётов. Услышав скрип двери, подняла на меня глаза, поправила выбившийся локон и устало, но искренне улыбнулась.

– Слышала? – с порога спросил я, присаживаясь на край стола и бросая сумку на соседний стул.

– Ага, – кивнула Зоя, откладывая ручку. – Ловко ты их организовал на хорошее дело, а главное – они ведь даже против не были! Морозова из девятого «Б» обычно за версту подвох чует, а тут ушла довольная, да ещё и Катьку свою за яблоками послала. В тебе, Лёш, прямо какой‑то великий организатор пропадает.

– Ну, скажешь тоже – пропадает, – я цинично ухмыльнулся, глядя на её восторженное лицо, и многозначительно подмигнул. – Ничего он не пропадает, Зой. Мы с тобой в этой школе ещё такого наворотим, уж поверь мне. Весь район на ушах стоять будет.

Мартынюк весело рассмеялась, её усталость от бесконечной бумажной волокиты моментально испарилась, а в глазах зажёгся весёлый, идейный огонёк. Мой авторитет в школьном комитете становился незыблемым.

Но стоило мне чуть расслабиться, как Зоя вдруг резко посерьёзнела, будто щёлкнула выключателем, и шумно выдохнула. Лицо её снова стало озабоченным, по-деловому собранным. Она пошарила в куче отчётов на столе, открыла самую нижнюю картонную папку с завязками и вытащила оттуда сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку.

– Лёш, тут такое дело… – Зоя понизила голос почти до шёпота и протянула мне листок. – Эту штуку прямо перед твоим приходом подкинули под нашу дверь. Похоже, кто-то из школы решил таким способом свести счёты. Я сначала не знала, стоит ли тебе показывать, но решила: раз ты у нас комсорг – тебе и карты в руки.

Я взял бумагу, развернул и пробежал глазами по строчкам. Текст был аккуратно выведен печатными буквами карандашом – явно, чтобы скрыть почерк. А в содержании сквозила такая ядовитая злоба, что у меня внутри всё напряглось.

«В Комитет ВЛКСМ школы. Сигнализируем, что в нашей образцовой школе укрывается скрытый антисоветский элемент. Руководитель кружка судомоделирования во Дворце пионеров и наш школьный лаборант физики Семён Семёнович Калмыков полностью потерял моральный облик советского гражданина. Мало того, что он систематически собирает у себя на квартире по вечерам старшеклассников под предлогом „дополнительных занятий по электронике“, так ещё и крутит им на трофейном немецком проигрывателе песни и рассказывает антисоветские анекдоты, порочащие партийное руководство! В его лаборантской обнаружены запахи спирта и детали от списанных армейских радиостанций. Это чистой воды подрывная пропаганда и подготовка к идеологической диверсии! Если комитет комсомола не примет меры и не вышвырнет Калмыкова, копия этого заявления пойдёт прямиком в РайОНО и КГБ».

Мой прагматичный разум моментально переварил эту писанину. Внутри всё шевельнулось от недоброго предчувствия. На лаборанта Калмыкова, тихого, нелюдимого мужика лет сорока, который вечно пах паяльной канифолью и сидел безвылазно в своей каморке на третьем этаже, мне до этого момента было почти всё равно. Я его и видел-то пару раз на лабораторных по физике, когда он таскал какие-то коробки с приборами.

– Ну и мразь же у нас завелась… – тихо процедил я сквозь зубы.

Если подумать, Калмыков был единственным в школе, кто реально разбирался в лампах и транзисторах и мог починить любую технику. Мы с Ленкой Лосевой как раз собирались наладить школьный радиоузел, чтобы крутить пластинки на переменах. А без этого скромного мужика вся затея грозила превратиться в прах. А может, кто-то хочет ударить по нашим планам ещё до начала?

– Лёш, что делать-то будем? – испуганно прошептала Зоя, заглядывая мне в лицо. – Ведь если это правда… Семёныча же посадят.

Я быстро взял себя в руки, а в голове моментально нарисовался план действий.

– Так, Зой, давай без паники, – я сложил листок и решительно спрятал его в карман брюк. – Устраивать разбирательство не будем, но и спускать на тормозах нельзя. Поступим тихо, но по‑умному.

Я подошёл к двери комсомольской комнаты, выглянул в коридор, где всё ещё гремела большая перемена, и обернулся к Мартынюк:

– План такой. Пока идёт перемена, я бегу на третий этаж к Калмыкову. Покажу ему эту писанину и прямо спрошу, с кем он умудрился крепко повздорить в последнее время. Разберусь на месте. А на тебе – оперативная разведка. Тихонько проверь, у какого класса сейчас был урок рядом с нашим кабинетом. Пообщайся с дежурными или старостами. Поспрашивай ребят, может, кто видел что подозрительное, кто ошивался у нашей двери в последние полчаса. Поняла? Только без шума, Зой. Давай, действуй.

Мартынюк собранно, по‑деловому кивнула и пулей выскочила из кабинета.

Я же, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился к лестничному пролёту. Поднимаясь на третий этаж сквозь толпу носящихся первоклашек, я лихорадочно сопоставлял факты. Калмыков Семён Семёнович был мужиком нелюдимым, типичным советским технарём‑одиночкой, который жил в своём мире канифоли и схем. Кому он мог перейти дорогу настолько сильно, чтобы на него катали донос, да ещё с упоминанием КГБ?

Дверь в лаборантскую физики была приоткрыта. Из узкого проёма тянуло характерным густым запахом паяльной кислоты, канифоли и старого трансформаторного масла. Я без стука толкнул тяжёлую деревянную створку и переступил порог.

Кабинет Калмыкова напоминал берлогу увлечённого радиолюбителя. На длинных стеллажах ровными рядами стояли стеклянные колбы, электрофорные машины, катушки Румкорфа и массивные осциллографы с серыми экранами. Сам Семён Семёнович – худой мужчина лет сорока в поношенном сером халате поверх свитера и в толстых очках – сидел, сгорбившись над монтажным столом. В его руке дымился паяльник с деревянной ручкой, а из разобранного нутра какого‑то массивного прибора, явно армейского происхождения, сиротливо торчали пучки разноцветных проводов.

– Семён Семёнович, добрый день, – негромко произнёс я, закрывая за собой дверь на защёлку.

Калмыков вздрогнул от неожиданности, чуть не выронив паяльник, и резко повернул ко мне своё бледное лицо.

– А… комсорг? Алексей? – он близоруко сощурился, поправляя очки пальцем, испачканным чем‑то серым. – Ты чего хотел? Урок же скоро… Мне тут прибор к лабораторной настроить надо. Что‑то случилось по комсомольской части?

– Случилось, Семён Семёнович. И очень даже серьёзное, – я подошёл вплотную к его столу, вытащил из кармана сложенный листок в клеточку и развернул его прямо поверх толстой тетради со схемами, которую лаборант изучал секунду назад. – Вот, почитайте. Эту штуку нам десять минут назад под дверь комсомольской комнаты подсунули.

Калмыков удивлённо хмыкнул, взял листок своими длинными, обожжёнными припоем пальцами и принялся читать. По мере того как его глаза бежали по аккуратным печатным буквам, лицо лаборанта сильно менялось. Сначала на нём отразилось полнейшее недоумение, затем краска стыда залила его худые щёки, а под конец он побледнел так, что стал белее мела. Рука с листком заметно задрожала.

– Что это… Кто это написал? – сипло, с трудом сглатывая слюну, выдавил он из себя, уставившись на меня шальными глазами. – Алексей… Это же всё враньё! Ну, то есть… да, пацаны приходят ко мне радиоприёмники собирать, я им помогаю, учу схемы понимать и чертить! Но никаких песен мы не слушаем! И тем более антисоветских анекдотов, честное слово! Да меня же выгонят… или сошлют… Господи, да в райком донесут…

– Семён Семёнович, не надо паниковать, – жёстко оборвал я его зарождающуюся истерику, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. – Если бы я хотел вас сдать, эта бумага лежала бы сейчас на столе у Николая Степановича или в райкоме у Никоновой. Но она здесь, перед вами. Я её принёс, потому что вы мне нужны живой, здоровый и на свободе – нам радиоузел наладить надо, а кроме вас некому. Так что давайте без лишних слов. Вспоминайте быстро: с кем у вас за последнее время был конфликт? Кому вы наступили на хвост в школе или в районе? Кто вообще мог знать про ваши посиделки с ребятами? Уж больно в анонимке деталей много.

Калмыков лихорадочно задышал, комкая в руке край своего серого халата, и его взгляд заметался по лаборантской, словно он пытался найти ответ среди пыльных приборов.

Глава 19

– Постойте-ка, Семён Семёнович, – я прищурился, внимательно наблюдая за тем, как лаборант нервно мнёт пальцами край серого рабочего халата. – Вы мне зубы не заговаривайте. КГБ, антисоветчина, запрещённые песни… Это всё полная ерунда, чтобы у комитета комсомола и директора волосы дыбом встали. Вы мне лучше расскажите правду. С кем из ваших коллег у вас за последние дни был конфликт?

Калмыков замер, его близорукие глаза за толстыми стёклами очков испуганно метнулись к окну, а затем он густо, до корней волос, покраснел. Рука с зажатым паяльником заметно дрогнула.

– Да нет у меня ни с кем конфликтов, Алексей… – сипло выдавил он, пытаясь спрятать взгляд. – Я человек маленький, тихий. Моё дело – вон, трансформаторы мотать да электрофорные машины к урокам чистить.

– Семён Семёнович, – я сделал полшага вперёд и навалился ладонями на его монтажный стол, нависая над смущённым лаборантом. – Нам хотелось бы в радиоузле аппаратуру настроить для трансляций. Но если вас по какой-то кляузе посадят, наша школа останется без музыки, а вы – без свободы. Из-за каких-то глупых обид я свои планы срывать не намерен. Говорите как на духу, иначе я плюну на всё и больше пальцем о палец не ударю, чтобы вас спасти от тюрьмы.

Лаборант тяжело вздохнул, обречённо опустил плечи и со стуком поставил дымящийся паяльник на подставку.

– С Виктором Михайловичем я сцепился, – тихо, почти беззвучно произнёс он, глядя на пучки разноцветных проводов. – С биологом нашим. Пару дней назад прямо тут, в моём кабинете, чуть до драки не дошло. Он кричал, что сотрёт меня в порошок и из школы выкинет.

Я мысленно присвистнул. Надо же, наш скромняга биолог Виктор Михайлович – мужчина импозантный, всегда пахнущий одеколоном «Шипр» и вечно цитирующий академиков – оказался способен на такую примитивную подлость.

– И что же вы с ним не поделили? – я сдержанно усмехнулся, предвкушая пикантные подробности внутренней школьной кухни. – Лабораторные часы? Или штатив для микроскопа?

– Веронику… – Калмыков покраснел ещё сильнее, став цвета пионерского галстука. – Веронику, повариху из школьной столовой. Ей тридцать пять в этом году исполнилось, женщина видная, одинокая. Я ей… ну, приёмник починить помог, домой заносил. А Виктор Михайлович вокруг неё уже месяца три вьётся, дорогие конфеты «Мишка косолапый» носит. Вот он нас на днях заметил. Сказал, если я ещё раз к ней подойду, он мне устроит такую весёлую жизнь, что до конца дней буду на лесоповале дрова заготавливать.

В голове моментально эта мыльная опера разложилась по полочкам. Ну конечно! Банальная мужская ревность. Учитель биологии просто решил так устранить конкурента, обвинив тихого лаборанта в самом страшном грехе семидесятых – в идеологической диверсии и прослушивании «вражеских песен».

– Понятно. Тут никакая не антисоветчина, тут сугубо личное, – я небрежно забрал листок в клеточку со стола и спрятал его обратно в карман брюк.

– Значит, так, Семён Семёнович. Успокойтесь. С Виктором Михайловичем и его литературным творчеством я разберусь, но это не главное. Комсомол порядочных людей в обиду не даёт. Но с вас – должок. Сегодня после уроков вы открываете школьный радиоузел и ремонтируете там всю систему для подключения колонок. Сделаете?

– Сделаю, Алексей, всё сделаю! – лаборант закивал так часто, словно я ему только что лично подписал амнистию.

В этот момент дверь лаборантской без стука распахнулась, и в кабинет, тяжело дыша и придерживая рукой сползающую повязку дежурного, влетела запыхавшаяся Зоя Мартынюк.

– Лёш! Я всё узнала! – выпалила она с порога, испуганно зыркнув на замершего Калмыкова. – Рядом с нашей комнатой как раз был урок у седьмого «А». Я девчонок на перемене расспросила. Одна из них видела, как перед уроком у нашей двери ошивался…

Она не успела договорить, как я прервал её:

– Отдышись, Зой, всё в порядке, я уже разобрался и понял, откуда растут ноги у этой анонимки.

Уже на следующей перемене мы с Зоей подошли к кабинету биологии. Дождавшись, пока последний зазевавшийся ученик покинет класс, мы решительно вошли внутрь.

Виктор Михайлович сидел за своим столом и перебирал какие-то карточки. При нашем появлении он слегка напрягся. Я молча подошёл к столу, достал из кармана листок в клеточку, развернул его и положил перед учителем.

– Это ваша работа? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Биолог пробежал глазами по строчкам. На его щеках выступили багровые пятна, но он сразу же попытался взять себя в руки:

– Алексей, я не понимаю, о чём ты… Что это такое? Почему я? Мало ли кто мог это написать!

– Виктор Михайлович, а давайте начистоту, – жёстко оборвала его Зоя, шагнув вперёд. – У меня есть как минимум пять свидетелей среди девчонок. Они прекрасно видели, что именно вы крутились перед уроком у дверей комсомольской комнаты и подбрасывали эту мерзкую анонимку.

Учитель по очереди посмотрел на нас, ещё несколько минут пытался упираться и уходить в отказ, но аргументы были слишком весомыми. Видя, что он всё ещё упрямится, я решил зайти с козырей:

– Послушайте, Виктор Михайлович. Если вы не признаетесь сами, мы от лица комсомольской организации школы инициируем товарищеский суд. И я приложу все свои связи в райкоме и горкоме, чтобы он состоялся. А там разговор будет короткий и гораздо серьёзнее – вплоть до исключения вас из партии. Вы, кстати, партийный?

Биолог молча и понуро кивнул.

– Ну вот, теперь сами представьте, чем эта ваша писулька может обернуться для вас, – продолжил я, закрепляя успех. – Если вас даже из партии не турнут за подобные пасквили, то из школы точно попросят уйти по статье с волчьим билетом. Вам действительно это надо? Вы поймите, Виктор Михайлович, мы вам, – я коротко переглянулся с Зоей, – плохого не желаем. Каждый может совершить ошибку. Тем более мне прекрасно известны ваши истинные мотивы.

– Женщины… – обречённо вздохнул учитель, разом как-то сдувшись и потеряв всю свою холёную уверенность. – Всё из-за них. – Он потёр раскрасневшиеся щёки руками.

– Ну вот, видите, это оказалось не так уж и сложно, – победоносно улыбнулась Зоя. – Нас же всех ещё с самого детства учат, что говорить правду всегда легче и приятнее, чем врать и изворачиваться.

Биолог лишь согласно и понуро закивал, разглядывая что-то за окном, явно прикидывая перспективы, как бы выскочить из этой щекотливой ситуации с наименьшими потерями.

– В общем, так, – перебил я Зоины нотации. – Сходите прямо сейчас к Семёну Семёновичу и просто по-человечески извинитесь. Он поймёт, даю вам слово. А потом спокойно поговорите с ним. Уверяю, он вам расскажет, как всё обстоит на самом деле, а не то, что вы себе напридумывали и пытались сначала решить силой, а затем – подлостью. Ладно, Виктор Михайлович, оставляю вам этот шедевр на память. А нам пора.

Я пододвинул листок ближе к нему и кивнул Зое на выход.

– Надеюсь, мы договорились, и эта неприятная история никогда не покинет стены этого кабинета.

– Вы абсолютно правы, Алексей, – тихо ответил учитель биологии, пряча анонимку в ящик учительского стола. – Я прямо сейчас схожу к нему и попрошу прощения.

– Ну вот и замечательно, – сказал я, разворачиваясь к дверце. – Зоя, идём, не отставай! – я аккуратно дёрнул за рукав школьного платья свою помощницу, и мы вышли в гудящий коридор.

Перемена хоть и была длинной, двадцатиминутной, но надо было ещё успеть попасть в столовую, продираясь сквозь толпу второклашек. Тем более что у меня с самого утра в животе маковой росинки не было, и желудок то и дело требовательно напоминал о своём существовании.

Школьная столовая встретила нас гулом голосов, звоном гранёных стаканов, ложек и вилок. Еда уже стояла на столах: дежурный класс успел всё разнести.

Мы с Зоей немного припозднились из‑за разборок с учителем биологии, а для школьной столовой это было почти катастрофой: опоздай на пять минут – и твою порцию непременно кто‑нибудь слопает.

– Ну ладно, Лёш, после уроков у радиоузла, – на ходу бросила Зоя и поспешила за стол своего класса.

К счастью, Мишка, сидевший почти на углу стола, бдительно охранял мою порцию, грудью закрывая еду от чужих посягательств. Пара парней из нашего класса уже косилась на мою тарелку, но связываться с другом комсорга не рисковали.

– О, ну наконец‑то, Лёх! – буркнул Мишка с набитым ртом, когда я плюхнулся рядом на стул. – Твоей жрачке чуть ноги не приделали. Серёга вон облизывался. Где тебя носит?

– Да так, Миш, – не стал я вдаваться в подробности. – Спасибо, что присмотрел, – улыбнулся я.

На тарелке лежали слегка остывшие картофельное пюре и котлета. Рядом – алюминиевая вилка, кусок чёрного хлеба и стакан с компотом, на дне которого плавали яблоки.

Мишка допил компот, бесцеремонно толкнул меня локтем и заговорщически понизил голос:

– Слышь, Лёх, ты сегодня вечером занят?

– А ты чего хотел‑то? – озадаченно уставился я на приятеля, жуя кусок котлеты и запивая компотом.

– Понимаешь, Лёх, тут такое дело… – Мишка замялся, оглянулся по сторонам и придвинулся ближе. – Бате моему гитару подарили на работе, на юбилей. А он в ней – ну вообще ни в зуб ногой. Может, зайдёшь к нам вечерком? Хоть объяснишь ему, с какого бока к ней подходить и как играть вообще. А то ведь я вижу, что он очень хочет научиться, а стесняется кого‑то со стороны спрашивать. Всё‑таки взрослый мужик, должность не последняя, а тут словно первоклассник.

Я улыбнулся, сжимая в кулаке вилку, и задумчиво почесал подбородок. Шестиструнка в эти годы – не просто музыкальный инструмент, а для молодёжи лучший способ стать душой любой компании. Любой пацан с гитарой во дворе – первый парень на деревне. А тут взрослый мужик потянулся к музыке – это точно не для души. «Может, бабу себе завёл на стороне?» – подумал я, хотя какое моё дело, тут же осадил себя. Ну, нашёл и нашёл.

Хотя эта мысль показалась мне совершенно глупой. Видели бы вы Мишкиного отца – сами бы поняли, почему. Какой женщине он приглянется? Толстый, лысый, в очках, да ещё и отдышка у него такая, как у паровоза. Впрочем, опять меня куда‑то не туда понесло. Мне‑то какое дело, как выглядит его батя?

С одной стороны, вечер у меня и так был забит под завязку: сначала уроки, потом с Калмыковым в радиоузле – надо постоять рядом и проконтролировать, чтобы тот не свистнул какую‑нибудь деталь. Шучу, конечно, но постоять всё равно придётся, тут без вариантов. Да ещё и с Зоей надо дела комсомольские обсудить.

С другой стороны, Мишка – мой лучший друг, вон он сегодня мою котлету как охранял. Да и с его отцом портить отношения не хотелось: мужик он нормальный, ровный.

– Надо подумать, Миш, – чуть помедлив, ответил я и прикинул в уме, во сколько освобожусь. – Слушай, а если в половине девятого вечера загляну? Вы спать ещё не будете?

– Да ты что! – рассмеялся приятель, махнув рукой. – Мои в лучшем случае в двенадцатом часу только укладываться начинают. Отец после работы в телевизор как уставится – и смотрит всё подряд, пока вещание не закончится. Так что полдевятого – нормально будет!

– Ну тогда ладно, – я отправил в рот последний кусочек серого хлеба, собрав им остатки подливки с тарелки. – Договорились, Миш, обязательно постараюсь заглянуть к вам сегодня. Так что готовь инструмент, Паганини! – хлопнул я его по плечу и понёс грязную посуду на мойку.

Оставшиеся уроки тянулись со скоростью сонной улитки. Я сидел за партой, подперев голову кулаком, то и дело поглядывая на часы. Стрелка на них двигалась так медленно, словно её изнутри кто-то придерживал за хвост. Мыслями я был где-то далеко – весь в делах и заботах.

По идее, после занятий можно было бы заглянуть к Татьяне, но этот вариант сегодня отпадал сам собой – у неё начались чисто физиологические «каникулы», так что ловить там сейчас было абсолютно нечего. Зато по комсомольской линии хвостов накопилось выше крыши. Бумажной работы в комитете, на которую я в последние дни, признаться, немного подзабил, с каждым днём прибавлялось.

Все эти отчёты для райкома, планы по сбору макулатуры, списки на Ленинский зачёт… Рутина пожирала время тоннами. И если бы не Зойка, которая со всей своей искренней комсомольской отвагой тащила на себе львиную долю этой чертовой канцелярии, мне бы в конце недели пришлось торчать в школе до самой ночи, разгребая эти завалы. Надо будет ей потом какую-нибудь шоколадку прикупить в знак благодарности, что ли.