Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25

– Зой, может давай потом, – сразу остановил я посыпавшиеся на меня вопросы. – С хулиганами уже есть кому заняться. Сейчас нам действительно надо подумать, что делать с новогодним балом.

Зойка недовольно поджала губы, но спорить не стала. А я посмотрел на Семёна Семёновича.

– А что у нас вообще с аппаратурой? Неужели только один усилитель на всю школу?

Лаборант покачал головой.

– Ну, наверно, не только, – немного подумав, ответил он. – В подсобке, что за актовым залом, должен ещё один лежать. Повыше мощностью. Я его сам лично видел.

– Должен? – удивился я.

– Ну а что мне-то, по-твоему, больше всех надо? Я не обязан следить, где что в школе хранится, – хмыкнул Калмыков. – Но вроде год назад был там. Только, скорее всего, сломанный.

– А колонки есть? – перебил его ворчание я.

– Две штуки тоже вроде были. Большие. Насколько помню, тоже нерабочие, – посмотрел на меня лаборант, сунув руки в карманы.

– Тогда чего мы стоим-то? – сказал я. – Семён Семёнович, идёмте глянем. Может, хоть что-нибудь удастся привести в рабочее состояние?

Подсобка находилась за актовым залом. Когда лаборант осторожно открыл дверь, оттуда сразу пахнуло пылью. Я заглянул внутрь и даже присвистнул.

Комнатка была забита буквально до потолка всяким хламом. Тут хранилось всё, чему в школе уже не находилось нормального применения, но выбросить не решались. Старые стулья, свёрнутые декорации, коробки с бумагой, какие-то деревянные рейки, плакаты и ещё фиг знает что.

– И мы должны здесь найти тот самый усилитель? – скептически разглядывая кучу барахла, произнёс я.

– Должны, – как‑то совсем спокойно ответил Калмыков и полез внутрь разбирать хлам.

Он ухватился за старую деревянную ширму и потащил её в сторону. Ножки противно заскрежетали по полу, а вокруг тут же поднялось облако пыли.

– Кхм… кхм… – лаборант помахал ладонью перед своим лицом, отгоняя пыль в сторону.

Я тоже закашлялся и прикрыл нос рукавом.

– Отлично. Только вошли, а уже дышать нечем, – хмыкнул я.

– Потерпи, Алексей.

Мы принялись разбирать завалы. Я вытаскивал коробки и ставил их возле двери, Калмыков отодвигал стулья и всякие деревянные конструкции. Несколько раз с верхних полок на нас что‑то падало, поднимая пыль, и с каждым таким разом я всё сильнее начинал чесать нос.

– Апчхи! – чихнул я так громко, что сам немного офигел.

– Будь здоров, – засмеялся Калмыков.

– Спасибо.

Я потёр нос тыльной стороной ладони и тут же посмотрел на неё.

– Вот зараза. Руки от пыли стали серыми.

Через несколько минут и со школьной формой случилось то же самое. На рукавах появились грязные полосы, брюки покрылись белёсым налётом, а когда я провёл ладонью по волосам, на пальцах осталось такое ощущение, будто я специально залез головой в мешок с мукой.

– Семён Семёныч…

– Что?

– У вас в лаборантской зеркало есть?

Он обернулся, глянул на меня и расхохотался.

– Да чего там смотреть‑то? Уже сейчас могу сказать: ты, Лёха, красавец.

– Очень смешно.

Я потёр пальцем зачесавшуюся щёку, сделав только хуже – размазав грязь по физиономии ещё сильнее.

Наконец мы добрались до очередной коробки. Калмыков дёрнул её на себя, та зацепила соседнюю, и сверху чуть не посыпались какие‑то старые папки.

– Осторожно!

Я успел подхватить коробку, а Калмыков придержал всё остальное.

– Вот ведь зараза, – пробормотал он. – Ничего нормально расставить не могли.

– Зато всё в одном месте, – съязвил я.

После ещё нескольких минут возни мы наконец обнаружили в глубине комнаты большой металлический корпус. Я присел, провёл ладонью по крышке и сразу оставил на ней чистую полосу.

– Кажется, нашли.

Я ухватился за него и потянул на себя. Усилитель, собака, оказался слишком тяжёлым. Пришлось вытаскивать его вдвоём.

Раздался скрежет, посыпалась очередная порция пыли, и я снова закашлялся.

– Кхм… Да что ж такое…

– Не дыши, – совершенно серьёзно посоветовал Калмыков.

– Очень полезный совет. А главное – вовремя, – с сарказмом прорычал я.

Наконец усилитель удалось вытащить на свободное место.

Калмыков присел рядом и смахнул ладонью пыль с передней панели.

– Тот самый, – похлопал он по нему.

– А ремонтировать его хоть когда‑то пытались? – спросил я, стряхивая осевшую пыль со школьной формы.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему лично купить для нашей школы новую аппаратуру.

– А кому это надо? – уныло спросил Семён Семёнович.

– Ну не знаю… Это так, мысли вслух, – безразлично пожал я плечами.

– Алексей, это же обычная школа. Ты что, не знаешь, как всё у нас работает? – Он поднялся с корточек, отряхнул испачканные руки и продолжил: – Директору сверху технику списать не разрешили. Сказали, мол, оборудование числится на балансе школы, значит, должно быть в наличии. Вот его сюда и снесли, чтобы глаза лишний раз не мозолило. Если проверка придёт – дверь открыли, показали: вот, пожалуйста, всё на месте. И так до следующей проверки.

– А то, что оно не работает, – это разве нормально? – удивился я.

– Так это же школа, а не мастерская по ремонту аппаратуры. Денег на починку сверху никто не выделит. Это я тебе точно говорю!

Я только головой покачал.

– Ладно. Главное – усилитель нашли, – лаборант окинул взглядом дальнейший фронт работ, посмотрел на меня и сказал, усмехнувшись: – Теперь бы нам ещё колонки откопать.

На их поиски ушло всего минут пять. За это время мы окончательно превратились в два ходячих пыльных мешка. Я несколько раз оглушительно чихнул, у Калмыкова от пыли покраснели глаза, а когда он случайно провёл ладонью по лбу, на коже осталась жирная чёрная полоса.

– Выглядим как шахтёры после смены, – со смехом заметил я.

– Да уж… – промямлил Семёнович, кашляя в кулак.

Наконец под старым, затвердевшим от времени брезентом мы обнаружили две здоровенные деревянные коробки. Калмыков хлопнул ладонью по одной из них и довольно кивнул:

– Вот они, родимые, Лёха.

Мы дружно потянули брезент на себя, и в воздух снова поднялось плотное облако пыли, так что я инстинктивно отвернулся, прикрывая нос локтем.

– Всё, хватит, – закашлялся я, отмахиваясь от серой взвеси. – Ещё немного, и новогодний бал останется без музыки только потому, что наши бездыханные тела найдут в этой каморке.

– Ой, да не драматизируй ты так, Алексей, – закашлялся лаборант, вытирая руки о халат. – Подумаешь, какая-то пыль. Тоже мне, бином Ньютона.

Я провёл рукавом под носом и посмотрел на свои руки.

Грязные, пыльные, в мелких царапинах от всяких деревяшек. Волосы и физиономия тоже наверняка выглядят ужасно.

– Вот теперь я точно знаю, Семён Семёнович, чем займусь прямо сейчас, – рассмеялся я, наблюдая за тем, как лаборант пытается очистить свой халат от пыли.

– Это чем же?

– Пойду приводить себя в порядок. Причём, мне кажется, раковины в мужском туалете будет недостаточно.

Калмыков даже растерялся от такого моего заявления и, натянув на себя халат, сказал:

– Не, Лёшка, давай сначала всё это барахло в актовый зал оттащим.

Я вздохнул и ухватился за колонку.

Ну а что поделать? Праздник сам себя не организует.

Всю следующую неделю Семён Семёнович практически жил в актовом зале, пытаясь вдохнуть вторую жизнь в школьную аппаратуру. Судя по его внешнему виду, от прежнего лаборанта оставались только глаза и немного упрямства.

Чтобы дело не встало, мне пришлось пойти на неприятный шаг для моего кармана. Из своих «незаконно заработанных» денег я, скрепя сердце, выделил целых семь рублей на какие‑то радиодетали, конденсаторы и прочие транзисторы.

А что оставалось делать? Не побежит же Семён Семёнович покупать всё это на свои кровные, которых у него и без того кот наплакал. Вот именно. А мне денег было хоть и жалко, но, в конце концов, праздник мы готовили не для галочки, а так, чтобы потом об этом событии все вспоминали.

И вложения, надо сказать, себя оправдали. Причём ещё как.

Мало того что Калмыков умудрился заставить советские деревянные изделия выдавать вполне приличный звук, так ещё и Ленка Лосева, которая временно заняла место Мишки Смирнова в культмассовом секторе после всей этой истории с дракой, совершила настоящее чудо.

Откуда она его достала, я даже спрашивать не стал. Просто однажды в комсомольскую комнату внесли катушечный магнитофон.

И не какой‑нибудь, а вполне рабочий аппарат «Дельфин‑2». Да ещё и с десятком бобин.

Когда я прочитал на коробках для катушек, что на них записано, то на несколько секунд даже офигел.

Там была не только советская эстрада, а также нашлось место и для зарубежной музыки, причём такой, которую в это время ещё надо было умудриться достать.

Когда из динамиков вдруг ударил плотный звук, я даже заслушался.

Вот это я понимаю. Не знаю уж, где Ленка сумела всё это дело нарыть, но после такого сюрприза вопрос о музыкальном сопровождении новогоднего бала можно было считать окончательно закрытым.

Оставалось придумать, как сделать сам праздник интереснее. И вот на очередном собрании актива я решил ради хохмы подкинуть ребятам одну идею.

– Значит, так, друзья, – сказал я, оглядывая всех собравшихся. – Предлагаю сделать бал костюмированным. Пусть все придут в масках. А без маски в зал вообще не пускать. Развернули на входе – и иди гуляй.

На меня уставились так, будто я только что предложил что-то совсем непривычное для них. А я в этот момент мыслями вдруг улетел далеко-далеко.

Перед глазами неожиданно всплыл Венецианский карнавал. Я сам там когда‑то бывал, гулял с родителями по улицам среди толпы людей в невероятных масках, слушал музыку, смеялся, фотографировался…

Тогда, правда, я был совсем мелким, лет тринадцать, но почему‑то сейчас я всё так отчётливо вспомнил, и тут же настроение у меня испортилось моментально.

К горлу вдруг подкатил тяжёлый комок, дышать стало как‑то тесно, а на глаза неожиданно навернулись слёзы. Мама. Отец.

В последние годы мы действительно виделись не так часто, как хотелось бы. Я тусовался в Москве, жил в своей холостяцкой двушке на Садовом, они обосновались в загородном коттедже в Подмосковье. Вроде бы всё рядом, рукой подать, а времени навестить их не хватало. То клубы. То девчонки. То ещё какая-нибудь ерунда, которая в этот момент мне казалась абсолютно неважной.

Родителей я всё время откладывал на потом. Буду через выходные. Заеду на следующей неделе. Позвоню потом. А теперь стою тут перед комсомольцами и лью слёзы, вспоминая свою прошлую жизнь.

Я сглотнул и мысленно дал себе затрещину.

«Ну и хватит, Гаранин. Развёл тут сырость, – жёстко осадил я сам себя. – Что было, то прошло. Раз уж судьба так распорядилась, теперь поменять что-либо было не в моих силах. Надо просто жить дальше».

Я на секунду задумался о времени и мысленно прикинул даты.

Чёрт. А ведь мой батя в этом году даже не родился. До его появления на свет оставалось ещё семь лет.

А моя бабушка – его будущая мать – живёт где‑то совсем неподалёку и сейчас наверняка ещё совсем молодая девушка.

От одной этой мысли по спине прошёл холодок.

Вот ведь странная штука получается. Где‑то здесь ходит человек, которого я знаю всю свою жизнь, только для него самого я вообще никто. А мне безумно захотелось хотя бы одним глазком на неё взглянуть. Просто издалека. Увидеть, какая она была в молодости. Не подходить, не знакомиться, ничего такого. Только посмотреть. Но, если честно, было немного ссыкотно.

Мало ли что там у этой пространственно‑временной дряни вдруг где‑то переклинит? Один мой неосторожный взгляд – и бабушка познакомится с кем‑нибудь другим, потом родится не мой отец, а какой‑нибудь Василий Алибабаевич. Нет уж. Пусть всё идёт своим чередом.

Я тряхнул головой, прогоняя эти мысли, и снова посмотрел на притихших комсомольцев. Все ждали от меня продолжения. Кажется, они даже не догадывались, что за последние две минуты я успел мысленно перебрать в голове сразу несколько поколений.

– В общем, – сказал я, возвращаясь к собранию, – будем делать праздник запоминающийся на всю жизнь. С масками, музыкой, без самодеятельности уровня «балалайка – три струна».

Кто‑то в конце моей речи прыснул со смеху. Я тоже усмехнулся.

Идею с карнавальными масками комсомольский актив поддержал единогласно. Даже строгая Зоя не стала возражать. Ну а что тут было возражать? В советских магазинах перед Новым годом этого прессованного картонного добра хватало с избытком. Хочешь – будь Зайцем или Лисичкой, хочешь – Волком, Котом, Буратино, Чиполлино или Доктором Айболитом. Для старшеклассников с чувством юмора имелись Баба-яга, Дед Мороз и Снегурочка. И стоило всё это удовольствие сущие копейки: тридцать-пятьдесят копеек, ну а за особо дефицитную пластиковую маску можно было отдать и рубль, не больше.

Впрочем, большинству ребят даже тратиться не пришлось. У многих эти маски ещё с начальной школы пылились где-нибудь на антресолях, а самые предприимчивые просто прошлись по соседям. Люди в этом времени вообще другие: открытые, совершенно не меркантильные, одолжить маску соседскому ребёнку на один вечер – да вообще без проблем и лишних вопросов.

Ленка тут же вызвалась нарисовать яркую афишу гуашью, чтобы каждый, едва войдя в школу, понимал главное условие: в зал только в маске. Причём режим решили сделать действительно тотальным. Даже пацаны, которых поставили дежурить у входа, должны были стоять при полном параде, чтобы народ не решил, будто правила придумали исключительно для учеников.

Когда я зашёл к директору утверждать план и, как водится, расписал ему всю эту затею с юморком, Николай Степанович сначала хмурился, а потом всё-таки не выдержал и рассмеялся. В какой-то момент он даже слезу смахнул, а затем без лишних разговоров подписал приказ.

Официальное мероприятие назначили на субботу, 26 декабря. К заветной дате школа гудела, как встревоженный улей, но мы успели подготовить абсолютно всё.

Группу комсомольцев-десятиклассников покрупнее Зойка определила в добровольную дружину – следить за порядком. Попутно она припрягла этих лосей к полезному физическому труду: они полностью освободили актовый зал от тяжёлых рядов откидных кресел, перетащив их в коридор и оставив лишь пару десятков штук вдоль стен – для тех, кто решит перевести дух между танцами.

В общем, выглядело всё это так солидно, будто мы не школьный новогодний бал собирались проводить, а открывать районный Дом культуры.

На сцене с комфортом расположился наш реанимированный «звуковой комплекс»: длинный стол, на котором гордо высился Ленкин катушечник, две здоровенные деревянные колонки и мощный усилитель. Из радиорубки мы временно позаимствовали тяжёлые наушники и хромированный микрофон на стойке. Всё это предназначалось для местного «диджея» – термин этот пишу, конечно, в кавычках, в семидесятых такого слова в СССР ещё слыхом не слыхивали, а человека у магнитофона называли просто ведущим. Пока он перематывал катушку и готовил следующую запись, кто-то должен был развлекать толпу в микрофон, объявлять белый танец и проводить конкурсы.

Программу я набросал довольно простую, но проверенную временем. Выбор самой красивой пары карнавала, старый добрый «ручеёк», несколько шуточных конкурсов и для разогрева – «Танец маленьких утят».

Была у меня грешная мысль ради хохмы научить девчонок зажигательной ламбаде, но я вовремя себя остановил. Во-первых, эта песня в мире появится ещё через два десятка лет, а во-вторых… для чопорного советского образа жизни такие откровенные вращения бёдрами выглядели бы уж слишком вызывающе. Абсолютно не по-советски, кто понимает, о чём я.

И вот, ровно в шесть часов вечера, двери актового зала распахнулись. И сказка началась!

Глава 26

Сначала очень осторожно в двери просочилась первая парочка школьников в масках. За ней вторая. А потом народ повалил уже сплошным потоком. Кто-то пришёл Зайцем, кто-то Лисой, кто-то Волком. В гудящей толпе то и дело мелькал длинный нос Буратино, рядом чинно вышагивала Снегурочка, а один особо отчаянный десятиклассник решился натянуть на лицо маску Бабы-яги. Вид у него был настолько нелепый, что все вокруг из последних сил пытались не засмеяться.

В зале вовсю играла весёлая музыка. Семён Семёнович восседал на стуле возле аппаратуры, трепетно поглаживая катушечный магнитофон, и кстати тоже – в маске Кота. Зойка, нацепив картонную Лису, нервно теребила в руках блестящий микрофон, стоя с ним рядышком. Я оглядел всю эту картину и невольно усмехнулся. Однако всё шло как мы и планировали.

Но музыка, маски, всеобщее веселье – это было ещё не главное.

Буквально за день до новогоднего бала я поехал к Вадику отвозить деньги за проданный товар. И совершенно случайно наткнулся у него на кое-что из свежего привоза. Вернее сказать, не обнаружил, а он сам мне похвастался: смотри, мол, Лёха, какую мне красоту на продажу подогнали!

И он не соврал. Импортный женский джинсовый костюм – куртка и брюки. Сначала я хотел прикупить его для мамы. Но вовремя сообразил, что размерчик-то не тот, да и лежит уже для неё подарок, припрятанный поглубже в недрах письменного стола.

В сорок четвёртый размер курточки она, может, и влезла, а вот брюки на бёдрах точно не сошлись бы. Ну а что вы хотите? Мама всё-таки двоих детей родила. Хотя фигурка у неё, надо признать, до сих пор была дай бог каждой. Видимо, природа постаралась. В общем, теперь это не так важно.

Я прикинул в уме и неожиданно понял: на моей Таньке этот костюм сядет как влитой. Да, согласен, дорого, но как представил его на ней – у меня аж верхняя голова моментально отключилась и заработала нижняя. Ну, мужики меня поймут. Так бывает.

Вадик, конечно, долго выкабенивался, заламывая цену, но я насел на него, как саблезубый мамонт на туриста. Популярно объяснил ему, что шмотки беру не ради перепродажи, а исключительно для любимой девушки. И спустя минут пять он наконец-то сдался, скинув цену.

Себе я тоже кое-что прикупил. Нашёл у него отличные классические брюки и венгерскую приталенную рубашку. Вадик ещё пытался всучить мне клёш, рассказывал, что сейчас это самое оно и вообще последняя мода, но я только головой покачал. Может, кому-то и идёт, а мне такой фасон почему-то не нравился даже в прошлой жизни. А в этой тем более такое ни за что не надену.

В конечном итоге мы расстались вполне довольными друг другом. Вадик с бабками, а я с обновками. Как говорится, всё по моде, всё по красоте.

Ой, сколько же было радости в Танькиных глазах, когда я в этот же день неожиданно нагрянул к ней в гости и она примерила мой подарок! А потом ещё до половины седьмого очень нежно и чувственно благодарила меня. Ну вы поняли как. Девочки они такие девочки.

Кстати совсем забыл вот ещё о чём рассказать. До новогоднего бала я успел пару раз заскочить к Мишке домой – вроде как под предлогом уроков гитары для его отца, но по большому счёту просто проведать друга.

Мишка выглядел, прямо скажем, паршиво. Его мать сокрушённо шепнула мне на кухне, что у него сотрясение мозга, но в больницу они его отдавать наотрез отказались. Решили лечить дома, своими силами. И я их прекрасно понимал.

Как раз во время второго моего визита вся семья оказалась в сборе, и отец Михаила, хитро подмигнув мне, сдал сына с потрохами: «Лёх, а ты знаешь, что к нашему-то больному девушка каждый день как на работу ходит. Проверяет его».

Ну тут дело понятное, любовь у них, волнуется за него она. Светлана, кстати, тоже оказалась тут, в комнате Мишки, смущённо покраснев, увидев меня.

Кстати, Мишкин отец к тому моменту уже делал кое-какие успехи на музыкальном поприще. Он даже попытался продемонстрировать мне свои таланты и спел какую-то дремучую дворовую песню своей молодости, безбожно не попадая в ноты, но с колоссальным надрывом.

Естественно, после этого Смирновы всем семейством дружно насели на меня. Требовали, чтобы я сбацал что-нибудь новенькое. Особенно загорелась Светка этой идеей – она-то ещё ни разу не слышала, как я пою. Но здесь я ушёл в глухую оборону и наотрез отказался. Не было у меня сейчас ни времени, ни подходящего настроения устраивать домашний концерт.

– Значит так, – примирительно поднял я руки. – Хотите песен? Приходите к нам в гости на Новый год. Вот там я вам и спою, а если компот будет нужного градуса – может, ещё и станцую. В общем, ждём.

Я прекрасно знал, что наши матери хоть и не числились в лучших подругах, но общались вполне дружелюбно, так что идея общего праздника напрашивалась сама собой. И да, в это время вообще не считалось чем-то зазорным ходить в гости друг к другу и не только по праздникам.

Уже вечером, вернувшись домой, я мимоходом закинул удочку своим женщинам:

– Мам, бабуль, к нам на Новый год, возможно, Смирновы всей семьёй нагрянут. И да, чуть не забыл… Я тоже буду не один. Приду с девушкой.

Ох, что тут началось! У мамы с бабушкой моментально включился режим следственного комитета. Вопросы посыпались на меня со скоростью пулемётной очереди: «А кто она?», «А где живёт?», «А из какой семьи и кто родители?». Я сразу же пресёк эту лавину любопытства, чтобы не тратить время на пустую болтовню:

– Так, дорогие девушки, – улыбнулся я, – отставить допрос. Всё равно не скажу. Придём с Татьяной тридцать первого числа – сами у неё всё и узнаете.

На том и порешили, хотя интригу я закрутил знатную.

Бал катился по привычным рельсам советских школьных вечеров, пока не пришло время конкурсов. И, забегая вперёд, конкурс на лучшую танцевальную пару выиграли мы с Татьяной. А всё потому, что когда Зойка объявила белый танец и зазвучал классический вальс, из всех присутствующих парней его, похоже, умел правильно танцевать только я один.

Откуда умею, спросите? Так у меня там, в будущем, выпускной, как и у всех, был. И нас всех, парней и девчонок, добровольно-принудительно загнали на хореографию. Мы, наверное, полгода трижды в неделю до седьмого пота учились кружиться в правильном ритме. Директору нашей школы тогда стукнуло в голову устроить настоящий выпускной бал в стиле девятнадцатого века.

Скажете, так не бывает? А вот бывает. Не забывайте, кто мои родители. Учился я не в обычной общеобразовательной, а в элитной частной гимназии. Вот так-то.

И сейчас, ведя Таньку в уверенном, красивом туре вальса под завистливые вздохи всех школьных девчонок, я мысленно передал своей бывшей директрисе огромное человеческое спасибо за науку. Поворот, ещё поворот – джинсовая ткань Танькиного костюма мягко шуршала, а её счастливые глаза сияли сквозь маску ярче новогодних гирлянд.

Постепенно к нам начали робко присоединяться и другие пары. Ну, как пары – в основном девчонки с девчонками. Наши пацаны, как и следовало ожидать, вальсировать не умели совершенно и теперь уныло подпирали стены актового зала.

Продолжая кружить счастливую Таньку, я краем глаза заметил, как на паркете появилась неожиданная пара – сам директор школы в маске Деда Мороза и учительница химии Анна Сергеевна. Их стать не могла скрыть никакая карнавальная маска.

Но самое интересное кино разворачивалось на сцене. К Калмыкову, сосредоточенно сидевшему за аппаратурой, подошёл не кто иной, как Виктор Михайлович. Наш учитель биологии, ещё недавно строчивший на лаборанта подлые кляузы, сейчас мирно о чём-то с ним беседовал, а потом он крепко пожал Семёну Семёновичу руку. Более того, ближе к финалу вечера я своими глазами застал сцену, как при полном параде и с маской на лице учитель биологии лихо вытанцовывал с той самой пышной поварихой из школьной столовой, из-за которой весь этот любовный треугольник и начался. Похоже, жизнь у биолога налаживалась по всем фронтам.

Ровно к десяти часам вечера бал подошёл к концу. Уже после того как смолкла музыка, я узнал о небольшом ЧП, случившемся ещё в самый разгар праздника. Зойкины «лоси» – самые крепкие десятиклассники из комсомольского патруля – накрыли в мужском туалете компанию девятиклассников, которые втихаря распивали портвейн.

Чтобы не портить людям праздник, Зойка проявила чисто женскую мудрость и завидную комсомольскую гибкость. Она приказала тихонько вывести нарушителей из школы, пообещав, что после выходных лично проведёт с ними долгую беседу о вреде алкоголя. Пацанов турнули без шума и пыли, так что ни директор, ни присутствовавшие в зале педагоги ничего не заметили.

И вот наконец наступило долгожданное тридцать первое декабря. Мама с бабушкой с самого утра летали по кухне аки пчёлки: тоннами крошили овощи на оливье, возились с селёдкой под шубой и непрерывно гремели кастрюлями. Праздник намечался грандиозный. Буквально накануне родителям на работе через профсоюз выдали заветные праздничные «заказы» с дефицитными продуктами: шпроты, баночку красной икры, сухую салями и даже майонез в маленьких стеклянных баночках. Так что новогодний стол обещал не просто ломиться, а буквально трещать от праздничных яств.

Отец к кулинарным подвигам наших женщин относился с глубоким уважением, но усидеть без дела в четырёх стенах просто не мог. Ближе ко второй половине дня он решил, так сказать, провести генеральную репетицию праздника.

– Я это… Полин, слетаю в булочную за свежим хлебом, пока всё не разобрали! – зычно объявил он из коридора, спешно натягивая пальто, после чего тихонечко прикрыл за собой дверь.

Ушёл он, надо сказать, недалеко. Минут через двадцать я вышел вынести ведро к мусоропроводу и застал красивую картину: батя вместе с соседом с верхнего этажа устроился на лестничной площадке напротив мусоропровода и вовсю причащался «беленькой».

Закуска была разложена прямо на ступеньках, на обрывке газеты «Правда»: аккуратные ломтики розового сала и четвертинка чёрного хлеба. Наш сосед, дядя Юра, заговорщически подмигнул мне и приложил палец к губам, после чего они продолжили тихо и душевно обсуждать международную панораму, ожидая, пока на кухнях закончатся основные баталии. Похоже, праздник у них уже начался.

Я вернулся в квартиру. Из кухни тянуло умопомрачительным запахом запекающегося мяса, а по телевизору как раз начинался художественный чёрно-белый фильм «Два друга». Время неумолимо близилось к вечеру. Скоро должны были нагрянуть Смирновы, а самое главное – моя Танька.

Первой в новогодний вечер на пороге появилась Таня. Я открыл дверь – и на секунду даже дыхание спёрло. Она стояла, слегка припорошённая снегом, в тёмном зимнем пальто, из-под которого виднелся тот самый джинсовый костюм. Из-под пушистой кроличьей шапки выбивались светлые локоны, а на щеках горел румянец. Вид у неё был такой, словно она не просто прошла от остановки, а всю дорогу спешила, боясь опоздать.

– Привет, Лёш, с наступающим, – робко улыбнулась она и протянула мне торт в картонной коробке, перевязанной бечёвкой.

Я взял коробку и тут же передал её бабушке, которая как раз выглянула из кухни вместе с мамой, а сам снова повернулся к гостье.

– Давай, Танюшка, пальто помогу снять. И шапку тоже, – предложил я, потянувшись к её воротнику.

Она чуть смущённо кивнула и позволила поухаживать за собой. Я снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, потом забрал шапку и тут же подал домашние тапочки.

Татьяна сунула в них ноги, и в этот момент дверь распахнулась, впуская отца. Под мышкой он нёс батон белого хлеба, а от самого бати отчётливо тянуло чесноком и «беленькой». Поддатым он, правда, не был – так, слегка хмельным, довольным жизнью и явно уже настроенным на праздник.

Увидев в коридоре незнакомую нарядную гостью, отец расплылся в улыбке и прямо с порога решил проявить гостеприимство:

– О, а у нас гости? – Батя перевёл взгляд с меня на Таню и довольно усмехнулся. – Какая красавица к нам пришла! Полин, ты только погляди – артистка кино! Прямо из телевизора!

– Олег, ну-ка не мели чепуху! – мама, высунувшаяся из кухни, тут же махнула полотенцем и слегка хлопнула его по плечу. – Вон, девушку в краску вогнал. Раздевайся давай, балабол.

– Да я что? Я ничего, – миролюбиво поднял руки отец, но улыбаться не перестал.

А мама с бабушкой тем временем ловко взяли Таню в оборот.

– Танечка, ну что ты в коридоре стоишь, проходи, – хитро заулыбалась мама и махнула ей рукой. – Пойдём к нам, поможешь, а то мы тут завертелись, рук не хватает. Хлебушек надо порезать, шпроты разложить.

– Конечно, – тихо ответила Таня, ещё сильнее покраснев.

И они тут же увели её в свои кулинарные владения.

Я посмотрел им вслед и понимающе усмехнулся. Ага, «помочь с готовкой», как же! Знаю я этот женский манёвр. Сейчас усадят её резать хлеб или чистить яйца и под шумок, как бы между прочим, начнут выпытывать всю подноготную. Супротив такой связки из мамы и бабушки ни один партизан на допросе долго бы не продержался.

Отец, сидя на табуретке и стягивая зимние сапоги, поймал мой взгляд. Заговорщически подмигнул и показал большой палец – мол, молодец, Лёха, хорошую девчонку выбрал.

Потом он поднялся, пристроил сапоги в сторону и отправился в большую комнату. Там его уже ждал любимый телевизор: минут через пятнадцать по первой программе должна была начаться программа «Время».

Потом гости начали прибывать один за другим. Сначала приехала мамина подруга с мужем – та самая, которая когда-то купила у меня немецкие кроссовки «Цеха» из ГДР за бесценок, а потом я почти три недели ждал, пока она наконец вернёт деньги.

Следом нагрянули Смирновы со Светкой. Мишкина мать, в отличие от маминой экономной подруги, пришла не с пустыми руками, а с полными сумками всякой снеди, а дядя Володя, Мишкин отец, гордо нёс две бутылки «Советского шампанского».

В общем, компания подобралась что надо.

В прихожей все довольно быстро разделись и разбрелись по интересам: мужчины собрались в большой комнате, женщины оккупировали кухню, и Светку наши барышни тут же уволокли к себе. Мы с Мишкой забились ко мне в комнату, куда вскоре притопала и моя младшая сестра Ирка.

Я достал свой немецкий транзистор «Штерн» и сунул его другу в руки.

– Вещь! – многозначительно цыкнув языком, одобрил аппарат Мишка.

Он крутил ручку настройки, прислушиваясь к шороху и треску, пока наконец не поймал какую-то зарубежную волну.

Сквозь глушилки и постоянную статику пробивался «Led Zeppelin – Friends». Мы уселись на диване и какое-то время просто молча слушали. Вроде бы ничего особенного, а всё равно каждый раз, когда удавалось поймать такую музыку, я испытывал странное чувство. Будто на несколько минут снова заглядывал в привычный мир, который остался где-то очень далеко.

Старшее поколение мужчин тем временем то и дело выбегало на лестничную клетку «покурить». Правда, у меня быстро появились серьёзные подозрения, что одним табачным дымом дело там не ограничивается. После каждого такого перекура и отец, и дядя Игорь, и дядя Володя возвращались с подозрительно довольными физиономиями и раскрасневшимися щеками.

«Наверняка вовсю уже репетируют встречу Нового года», – подумалось мне.