Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– О го, а вот Гаранин прибыл! Да ещё и с подмогой! – зычно хохотнул усатый крепыш в каракулевой шапке, заметив нас. Он хлопнул отца по плечу, встряхнул головой, и с шапки осыпался лёгкий снежок. – Здорово! – пожал он крепко батину руку. – А малец-то твой вон как вымахал – настоящий богатырь. Не то что мои оболтусы!

Батя степенно пожал коллегам руки, с ходу включившись в мужицкие разговоры про план, литейку и какие-то разнарядки. Снегопад тем временем усиливался: крупные хлопья летели прямо в лицо, таяли на ресницах, а ноги в ботинках уже начинали подмерзать. Стоять в этих «отстойниках» до команды начала движения можно было часами.

– Так, братья славяне, – заговорщически подмигнул усатый, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. – Четверть часа до построения осталась. Морозец прижимает, надо бы превентивно организм изнутри подогреть, а то до Мавзолея стопудово околеем. Петрович, веди контингент!

Вся их весёлая, шумная банда – человек шесть – технично так, почти гуськом перетекла с тротуара вглубь ближайшей подворотни. Я двинулся следом, с интересом наблюдая за отлаженным механизмом советской праздничной конспирации. Мужики рассредоточились за выступом кирпичной стены, надёжно скрывшись от бдительного ока сновавших по улице милицейских патрулей.

Усатый ловким, заученным движением нырнул под полы своей тяжёлой телогрейки и извлёк на свет заветную, запотевшую «поллитрушку» водки с тусклой бескозыркой-пробкой. Из кармана Палыча – ещё одного батиного коллеги – тут же материализовался гранёный стопарик. Послышался характерный, ласкающий ухо советского человека хруст вскрываемого алюминия.

Жидкость с глухим бульконьем пролилась в стекло. Первым, как самый старший, лихо бахнул усатый, смачно выдохнул в рукав и крякнул. За ним – Палыч, затем очередь дошла до бати. Тот привычно закинул стопку, крякнул и закусил куском тонко нарезанного сала, который вовремя выудил из сумки один из мужиков.

И тут усатый, хитро прищурившись, налил четверть стопки и протянул её мне:

– Ну что, Лёха? Скоро, считай, мужик – школу оканчиваешь. Давай-ка, дёрни малёха для сугрева да праздничного настроения. Настоящий рабочий класс простуды не боится! А комсомолу сам бог велел за Великий Октябрь немного пригубить!

Батя промолчал, только посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно проверяя: сдрейфит сынок или покажет характер перед мужиками? Он чуть сдвинул брови, но в глазах мелькнуло что-то ещё – не строгость даже, а ожидание: мол, решай сам, ты уже взрослый.

Но не успел я протянуть руку к стопке, как со стороны входа в подворотню раздался тяжёлый хруст шагов по свежему снегу. Прямо перед нами выросли две фигуры в серых милицейских шинелях.

– Так, товарищи демонстранты, – раздался строгий, простуженный голос. – Почему порядок нарушаем? Распиваем в неположенном месте?

Судя по погонам и новой портупее, это был старший лейтенант. Мужики мгновенно замерли. Усатый мужик ловким движением фокусника задвинул недопитую бутылку за спину и примирительно улыбнулся:

– Дык, товарищ старший лейтенант, мы ж не безобразия ради! Исключительно в честь великого праздника, ну и для сугрева. Ноги уже совсем онемели от холода, а нам тут ещё стоять и стоять.

– Значит, говорите, в честь праздника? – повторил офицер, строго оглядывая притихшую компанию. Его взгляд на секунду задержался на свёртке с ароматным салом.

– А может, вы это, того… тоже, так сказать, пригубите в честь Октября? – заговорщически прошептал усатый, подавшись вперёд и протягивая лейтенанту гранёный стопарик. – Вон ведь вижу – сами насквозь продрогли в своих хромачах, а вам тут дежурить ещё ого-го сколько.

Лейтенант замер. Проверил взглядом улицу за спиной, шумно шмыгнул покрасневшим носом и, махнув рукой в тёплой трёхпалой рукавице, крякнул:

– Эх, была не была! Давай, наливай по-быстрому.

Он снял перчатку перехватил стопку и лихо опрокинул её внутрь. Смачно крякнув и утерев губы тыльной стороной ладони сунул в рот пару ломтиков сала. А вслед за ним свою порцию получил и его подчинённый – плотный сержант с роскошными, окладистыми усами, точь-в-точь как у маршала Будённого. Сержант выпил чинно, ухмыльнулся в усы и довольно подмигнул мне.

– Ладно, мужики, – натягивая на руку перчатку, лейтенант снова попытался напустить на себя строгий вид и предупредил всех. – Особо тут не безобразничайте и до визга не напивайтесь. Колонна минут через десять тронется. Давайте, допивайте и подтягивайтесь к своим.

Милиционеры развернулись и бодрым шагом вышли из подворотни обратно на заснеженную улицу.

Глава 3

– Вот же принесла их нелёгкая… – с искренним сожалением буркнул усатый и с досадой плюнул в сторону уходящих милиционеров.

В бутылке оставалось совсем немного – грамм двести, не больше. Работяги быстро употребили горячительную жидкость, хлопнув каждый из единственной стопки по очереди, и наскоро закусили ароматным салом, не тратя времени на разные сантименты. Предлагать выпить мне, само собой, уже никто и не подумал. Полагаю, после незапланированного визита «халявщиков» в погонах им и самим-то было мало.

Принявшие на грудь батины коллеги словно по команде достали курево и дружно задымили. Они стояли, шумно топая ногами, чтобы согреться, и перебрасывались хлёсткими шуточками.

Неожиданно со стороны заснеженной улицы из громкоговорителя раздался хорошо поставленный баритон:

– Внимание, товарищи! Колоннам заводов Первомайского района приготовиться к движению! Начальникам цехов приступить к построению бригад! Повторяю…

Мужики побросали окурки в снег, усатый спрятал пустую тару за кирпичный выступ, и вся бригада во главе с бригадиром торопливо двинулась на выход из подворотни. Стоило нам сделать несколько шагов и миновать арку, как набежавший морозный ветер швырнул в лицо целую охапку снежной крупы, а вместе с ней – оглушительный, раскатистый рёв многотысячной толпы.

На улице разворачивалось грандиозное шествие. Из мощных репродукторов на столбах и где‑то далеко впереди одновременно грянули звонкие марши духовых оркестров – от них земля под ногами, казалось, слегка завибрировала. Вокруг колыхалось безбрежное, бушующее море кумача: огромные красные полотнища, шёлковые флаги союзных республик, пушистые разноцветные помпоны и целые леса деревянных транспарантов высились над головами людей.

Рабочие из батиного цеха на ходу встроились в шеренгу, подхватывая транспаранты и флаги. Народ вокруг, несмотря на лёгкий ноябрьский морозец и летящий хлопьями снег, улыбался совершенно искренне. Мужики в каракулевых и цигейковых шапках задорно подмигивали друг другу, женщины в плотных платках и тяжёлых пальто дружно подхватывали гремящее по всей улице раскатистое «Ура‑а‑а‑а!», стоило очередному дикторскому голосу из динамиков прославить советский рабочий класс.

Я шёл бок о бок с отцом, засунув руки глубоко в карманы куртки, и во все глаза смотрел на эту ожившую историческую хронику. Ни один учебник истории из моего двадцать первого века, ни один самый продвинутый цифровой реставратор не могли передать это чистое, бьющее через край человеческое единение. Колонна нашего района, чеканя шаг по заснеженному асфальту, неудержимо приближалась к Манежной площади – сейчас она называлась площадью 50‑летия Октября.

Колонна шла размеренно – шаг в шаг, плечом к плечу, будто одно огромное живое существо. Я старался не сбиться с шага, приноравливаясь к этому уверенному ритму. Рядом шагал батя – спокойно, привычно: видно, демонстрации для него были делом обычным, почти будничным. И в этой его невозмутимости я черпал уверенность, невольно копируя его прямую спину и выверенный шаг.

Вдруг Палыч, шедший чуть впереди, резко обернулся, поймал мой взгляд и, перекрывая гул толпы и рёв оркестров, прокричал в мою сторону, размахивая рукой, чтобы я точно его заметил:

– Что, Лёха, нравится? Ты главное, не дрейфь! Ну и не зевай! А то наш парторг ненароком заметит – потом всю смену будет на лекции таскать, рассказывая про сознательность! Да ещё и в стенгазете пропесочит нашу бригаду: вот, мол, какой хреновый пример для молодёжи подаём!

Мужики рядом загоготали. Кто‑то хлопнул Палыча по плечу, а другой, щурясь от летящей снежной крупы, прокричал, прикрывая ладонью рот:

– Да ладно тебе парня пугать! Он вон как старается – смотри, какие глаза у него шалые!

Этот обычный смех, прорвавшийся сквозь оркестры и выкрики дикторов, вдруг стёр из головы все мысли о «двадцать первом веке». В эту секунду я был просто обычным мальчишкой в колонне – рядом со взрослыми, которые меня опекали и уже считали почти своим. Я даже невольно расправил плечи, будто хотел показать: «Не ссыте, мужики. Я‑то точно не подведу». И тут же, поймав взгляд отца, чуть прибавил шагу, чтобы держаться с ним ровно, не отставая.

Мы миновали какой‑то перекрёсток, и пространство будто распахнулось: впереди, за милицейскими кордонами, показалась площадь – огромная, заснеженная. Над ней вздымались алые полотнища. На трибуне уже виднелись фигуры в тёплых пальто – неподвижные, торжественные, словно отлитые из бронзы.

– Почти пришли, – тихо сказал батя и чуть замедлил шаг, когда толпа впереди притормозила. – Сейчас дадут команду – пойдём мимо трибуны. Голову держи прямо и шаг не теряй.

Я кивнул, сглотнул. От волнения и мороза перехватывало дыхание. Где‑то совсем рядом рявкнул громкоговоритель:

– Колонна Первомайского района – равняйсь! Смирно! Шагом марш!

И мы пошли ещё ровнее, собраннее. Каждый вдруг подтянулся, выпрямился, стал чуточку выше. Оркестр грянул мощнее, барабаны забили так, что их ритм отдавался в груди. На трибуне кто‑то из «небожителей» поднял руку в приветствии, и колонна, как по команде, отозвалась раскатистым «Ура‑а‑а!».

Я тоже крикнул – громко, почти до хрипоты, – и сам себе удивился. Батя покосился на меня и едва заметно улыбнулся.

Мы двигались мимо трибуны Мавзолея Ленина, и я вдруг поймал себя на том, что больше не думаю, как это выглядит со стороны. Не пытаюсь анализировать происходящее вокруг и разложить всё по полочкам с точки зрения попаданца.

Я просто шёл. Чувствовал, как мороз щиплет щёки, как рядом твёрдо шагает отец, как вокруг гудит, поёт и живёт этот огромный, удивительный мир. И впервые за всё время мне показалось, что я в нём не случайный гость. Я – свой.

На обратной дороге, решив не лезть в самую толчею в метро после того, как демонстранты массово принялись разъезжаться по домам, мы с батей благоразумно отошли в сторонку. Укрывшись от ветра в соседнем дворе, отец расстегнул сумку и достал термос с горячим чаем и мои немного замёрзшие бутерброды, которые я утром так удачно успел нарезать. Мы неспешно перекусили, деля один пластиковый стаканчик на двоих. Горячий сладкий чай с ароматом смородинового листа и слегка задубевшая на морозе докторская колбаса зашли просто великолепно. И только после этого мы спустились под землю.

Вход в метро всё равно пришлось штурмовать с боем – станция была забита народом под завязку. Мы с трудом втиснулись внутрь вагона и так простояли у самых дверей, прижатые друг к другу, несколько остановок, пока в вагоне не освободилось немного места.

Стоило нам переступить порог квартиры и хлопнуть входной дверью, как из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем, вышла мама. Её взгляд скользнул по нашим раскрасневшимся от мороза лицам – и тут же тоном, не терпящим возражений, она скомандовала:

– Так, мальчики, быстро раздевайтесь, мойте руки – и дуйте за стол! Мы с бабушкой уже почти всё накрыли и все ждут только вас.

Как оказалось в гостиной за лакированным раздвижным столом уже собрались гости. Память реципиента услужливо подкинула мне нужную информацию: эту семью Зариповых я знал довольно неплохо. Мы часто отмечали большие праздники вместе – то они к нам нагрянут, проехав через всю Москву, то мы к ним.

У окна расположилась тётя Лена – мамина институтская подруга, интеллигентная женщина в модных роговых очках и с причёской, актуальной в этом сезоне. Чтобы не сидеть без дела, она принялась поправлять на столе приборы и тарелки с закусками, о чём-то своём воркуя с моей родительницей.

Рядом пристроился дядя Ильдар – невысокий татарин с густой седеющей шевелюрой, который на фоне своей супруги выглядел немного субтильно и даже как-то неказисто. Он то и дело пытался расправить плечи и выпятить грудь вперёд, видимо, чтобы казаться немного крупнее, и постоянно зачем-то неуверенно ёрзал на стуле. Как бы дядя Ильдар ни старался, он всё равно смотрелся каким-то придатком на фоне такой статной женщины, как его благоверная. Рядом с ними, тихо положив руки на колени, молча сидела их дочь Эльмира. Прям скромница-красавица.

Прежний Лёха всегда жутко стеснялся Эльки. Стоило ей появиться на горизонте, как он мгновенно бледнел, начинал заикаться и прятать глаза, стараясь незаметно уползти в свою комнату, лишь бы не выдать перед красивой девчонкой собственную подростковую неловкость. Эльмира, прекрасно это зная, частенько над ним беззлобно подшучивала, отчего парень готов был сквозь землю провалиться.

Но сейчас всё было иначе. Циничный взгляд мажора из двадцать первого века сразу отметил, что девчонка чертовски хороша собой: восточные корни наградили её роскошными тёмными волосами, стройной, точёной фигуркой, миндалевидными карими глазами и в меру пухлыми губами. Одета Элька была, конечно, не по последнему писку моды, но импортный приталенный джемпер и аккуратная короткая югославская юбка недвусмысленно намекали, что её семья отнюдь не бедствует. Насколько мне подсказывала память реципиента, тётя Лена работала учителем английского языка и вполне прилично зарабатывала, беря дополнительные часы для подтягивания отстающих. Дядя Ильдар же трудился в каком-то крупном НИИ и занимал должность начальника среднего звена.

Что касается самой Эльки, она явно привыкла быть в центре внимания среди сверстников и сейчас откровенно скучала. Девчонка лениво покручивала на пальце тонкое серебряное колечко, краем уха слушая унылые разговоры взрослых про домашние закрутки и дефицитный хрусталь.

– О, а вот и наши опоздавшие! – зычно поприветствовал нас дядя Ильдар, поднимаясь навстречу и крепко, по-мужски пожимая мне и бате руку. – Олежа, здорово! Замёрзли поди там на параде-то? Садитесь, ребята, быстрее, накатим за праздник!

Батя с удовольствием занял своё место во главе стола, а мама убежала в спальню, чтобы снять фартук и, как полагается, принять праздничный вид. Меня же технично пристроили на единственный свободный стул – как раз напротив Эльмиры.

Едва наши взгляды пересеклись, девица по привычке приподняла идеально выщипанную бровь и окинула меня оценивающим, откровенно кокетливым взглядом, явно приготовившись к очередной порции подколок. Она-то отлично помнила прежнего Лёху – стеснительного, вечно притихшего паренька. Вот только сейчас перед ней сидел парень с совершенно иной осанкой, уверенным разворотом плеч и опасным, цепким прищуром человека, который таких, как она, в своё время таскал к себе в кровать пачками.

– Привет, – мурлыкнула Эльмира, склонив голову набок и застенчиво, но с явным вызовом посмотрев на меня сквозь пушистые ресницы. Она чуть наклонилась вперёд, будто пытаясь разглядеть во мне что-то новое.

– А ты изменился, Алексей. Возмужал прямо. – В её глазах мелькнул неподдельный интерес, а на смуглых щеках проступил едва заметный румянец.

Что уж там она себе нафантазировала – хрен её знает, но мой единственный и не подводивший меня никогда навык – умение виртуозно запудрить девчонкам мозги – сработал словно на автомате, как безусловный рефлекс. Вместо того чтобы, подобно прежнему хозяину этого организма, сидеть и густо краснеть, уставившись в тарелку, я вальяжно откинулся на спинку стула, подмигнул ей и с лёгкой полуулыбкой ответил:

– Привет, Эльмира. Кстати, у тебя не найдётся свободной минуты? Ущипни меня, пожалуйста, – попросил я её негромко, подавшись чуть вперёд.

– Зачем? – опешила Элька и непонимающе захлопала глазами.

– Понимаешь, – вкрадчиво продолжил я, – мне кажется, что прямо сейчас я вижу перед собой ангела.

Эльмира от такой дерзости даже растерялась. Она на секунду замерла, совершенно не представляя, как себя вести и реагировать в этой ситуации, – ведь какой-то новый и непривычный тон ещё недавно смущающегося пацана определённо поставил девушку в тупик. Её румянец мгновенно стал гуще, а в карих глазах вместо прежней снисходительности разгорелся азарт.

Когда мама наконец заняла своё место, дядя Ильдар, улучив минуту, торжественно поднялся, высоко подняв хрустальную стопку с водкой, и произнёс:

– Ну что, товарищи! – зычно провозгласил он, обводя собравшихся взглядом. – За Великий Октябрь! За нашу великую Родину, за рабочий класс и за новые свершения! Ура!

– Ура-а-а! – дружно подхватили взрослые, со звоном сдвигая рюмки над центром стола.

Нам же с Элькой, само собой, вместо алкоголя плеснули в бокалы домашнего вишнёвого компота. Пока старшие шумно выдыхали, тянулись к закуске и обменивались впечатлениями, я решил времени даром не терять и пошёл в решительное наступление.

Отставив в сторону стакан с компотом, я принялся демонстративно, но очень галантно ухаживать за Эльмирой. Спокойно взял общую ложку, придвинул поближе хрустальный салатник и аккуратной горкой положил ей на тарелку столичного салата, а следом – пару ломтиков ароматной сырокопчёной колбасы, ну и бабушкин знаменитый холодец – куда же без него.

Элька сидела, уставившись на свою тарелку буквально выпученными глазами, и не могла вымолвить ни слова, только смешно покусывая губы. На её памяти – да и вообще за всё время, что она себя помнила – ни один парень из её окружения, а уж тем более прежний стеснительный Лёха Гаранин, так красиво и по-взрослому за ней не ухаживал. Её пацаны из десятого класса в лучшем случае могли портфель до подъезда донести или за косичку дёрнуть, а тут перед ней разворачивалось нечто такое, чему она никак не могла дать название.

Спустя полчаса, когда праздничный обед был в самом разгаре, мужчины порядком захмелели. Дядя Ильдар, раскрасневшийся от выпитого, уже вовсю хлопал отца по плечу, доказывая что-то про планы снабжения. Наконец они синхронно отодвинули стулья.

– Дамы, мы пойдём покурим! – заявил отец Эльмиры, и они вместе с моим отцом вышли на лестничную клетку.

Мама, улучив нужный момент, тут же потащила тётю Лену в комнату хвастаться своими обновками. Женщины – что с них взять. Впрочем, тётя Лена хотела взять с собой и Эльмиру, но та скривила такую физиономию, что мать от неё тут же отстала.

Я проводил их взглядом и внутренне усмехнулся. Среди прочих вещей мама стопроцентно собиралась продемонстрировать подруге те самые новенькие кроссовки фирмы «Zeha» из ГДР, ещё пахнувшие настоящей заграницей. Я припёр их домой после той памятной встречи с немецкой делегацией, и теперь они должны были стать главным козырем в разговоре двух давних подруг.

В гостиной мы остались вдвоём. Бабушка, подхватив Иринку, тоже ушла на кухню возиться с горячим. В комнате повисла звенящая, почти интимная тишина – будто весь дом отодвинулся куда-то, оставив только нас двоих. Элька, наконец освободившись от строгих родительских взглядов, тут же расслабилась. Она медленно повернула голову ко мне, и её карие глаза блеснули в мягком свете люстры.

– А ты, Лёшка, сильно изменился, – тихо произнесла она и, будто спохватившись, добавила: – Впрочем, я это уже говорила… Просто не знаю, как на всё это реагировать, – призналась она.

– Есть маленько, – я приосанился, не без удовольствия демонстрируя перемены. – Спортом вот занялся, бегаю по утрам.

– Да вижу, вижу, – она пересела поближе и, не сводя с меня заинтригованного взгляда, легонько потрогала мой бицепс, который заметно выпирал из-под рукава белоснежной футболки.

Правда, побыть наедине нам надолго не дали: отцы вернулись с перекура. Пока их жёны что‑то обсуждали за закрытыми дверьми, мужчины быстро накатили ещё по одной – еле слышно чокнулись, чтобы никто не услышал, – и опрокинули по рюмочке.

Впрочем, женщины в спальне задержались ненадолго. Едва дверь открылась, тётя Лена решительно направилась ко мне. На её интеллигентном лице горел неподдельный потребительский азарт.

– Лёша, тут такое дело, – без лишних предисловий заявила она, поправляя модные роговые очки. – Полина мне тут по секрету шепнула, что папке твоему кроссовки малы оказались. Можно мы их посмотрим? Может, моему Ильдару как раз будут? У него нога как раз сорок первого.

Дядя Ильдар при упоминании дефицитной обуви мгновенно перестал жевать салат и выжидающе замер. Элька удивлённо округлила глаза.

– Ну правда, Лёш, – тут же вклинилась в разговор мама, заискивающе заглядывая мне в глаза. – Они же ещё дома? Ты их случайно никуда не отнёс?

Она явно намекала, что заграничный трофей пора пустить в оборот.

– Дома, – спокойно ответил я, поднимаясь и бросая на Эльку многозначительный взгляд. – Куда же я их унесу. Сейчас покажу.

Я развернулся и направился в свою комнату.

В общем, семья Зариповых уезжала от нас довольной и счастливой. Особенно дядя Ильдар – он так и сиял, бережно прижимая к груди свёрток с новыми кроссовками. Мне пришлось отдать их ему почти по себестоимости. Правда тётя Лена, пообещала отдать деньги только с первой зарплаты, но тем не менее червонец сверху я с них всё-таки наварил. Конечно, таким результатом я был не очень-то доволен. В первоначальных планах фигурировала куда более солидная сумма, которую я рассчитывал выручить, но реализовать товар просто не успел – да и некогда, если честно, было. Ну и шут с ними! Всех денег всё равно не заработаешь, а хорошие друзья на дороге не валяются.

Даже Элька, которая, судя по всему, изначально ехала к нам в гости просто ради того, чтобы в очередной раз поиздеваться надо мной, уезжала чертовски озадаченной. Тот робкий мальчишка, которого она знала с самого детства, на её глазах превратился во вполне достойного, уверенного в себе кавалера, который к тому же имел какие-то свои выходы на дефицитные заграничные шмотки. В это время подобные связи являлись чем-то вроде выигрыша в лотерею.

Провожая гостей у двери, я поймал на себе долгий, многообещающий взгляд. Элька явно собиралась продолжить наше знакомство, и это была однозначная победа. Девка поплыла. Впрочем, вступать с ней в близкие отношения в мои планы не входило – да и если вдруг её родители узнают о чём-то подобном, мне точно голову оторвут. Уверен на сто процентов. А оно мне надо? Вот то-то и оно. Поэтому, Эльмира, извини, но нет.