Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Ну а сразу после уроков мой путь лежал прямиком в радиоузел, где мы договорились встретиться с лаборантом.

Впрочем, сразу после уроков мы с Зойкой не пошли к радиоузлу, а спустились в комсомольскую комнату. Там нас уже ждал актив из нескольких ребят во главе с моим верным другом Мишкой. Время поджимало.

Я зашёл и, даже не проходя к своему столу под портретом Ильича, прямо с порога взял быка за рога:

– Друзья, у нас на носу конкурс, а, как говорится в народе, конь ещё не валялся. Зой, раздай ребятам сценарий. Пусть завтра же с утра собирают всех участников и начинают репетиции. Ключи от актового зала я утром сам возьму у директора. А вам, ребята, задача – собрать всех отобранных девочек и приступать к прогонам. Миш, вся ответственность на тебе. Ты у нас главный по культурно‑массовым мероприятиям, так что отвечаешь головой. А мы после уроков с Зоей придём и проверим, что у вас получается. Может, где поправить что‑то нужно, подсказать. Ну а на сегодня всё, никого не задерживаю. У нас ещё дел выше крыши.

Активисты дружно закивали и потянулись к выходу. Когда комсомольская комната опустела, я запер дверь на ключ, повернулся к Зое и кивнул на лестницу.

Мы поднялись на третий этаж, прямо к лаборантской. Нужно было перехватить Калмыкова, пока этот товарищ не свинтил домой под шумок. Ищи его потом свищи по всему городу. А нормальный звук в школе нам сейчас был нужен кровь из носу – без него никакой конкурс было не потянуть. Я даже мысленно поклялся себе, что в лепёшку расшибусь, но этот тихий неудачник сегодня обязательно починит мне радиоузел. Или я не я.

Калмыков обнаружился прямо у дверей своей лаборантской – он как раз закрывал её на ключ. Убегать этот товарищ, к нашему облегчению, даже и не думал. Наоборот, ждал, пока мы с Зоей появимся. У его ног стоял увесистый ящик с инструментами: отвёртки, паяльник, припой с канифолью, изолента и даже тестер. Вид у лаборанта был однозначно решительный.

– А, Алексей! Зоя! – засуетился Семён Семёнович, завидев нас ещё на подходе. – Ну что, пошли, ребята, посмотрим, что там можно сделать, – сказал он, кидая ключ в карман серого рабочего халата.

– Вот это правильный, комсомольский подход, Семён Семёнович, – одобрительно похвалил его я, нащупывая в кармане брюк ключ от радиорубки.

И мы втроём решительно двинулись по опустевшему школьному коридору.

Радиорубка, расположенная в небольшом тупиковом ответвлении коридора, встретила нас тяжёлым, застоявшимся воздухом. Когда я провернул ключ в замке и распахнул дверь, в нос сразу ударил запах старой бумаги, пересохшей изоляции и тонны пыли. Кажется, сюда не ступала нога человека несколько последних лет.

На узком столе сиротливо высилась массивная тумба старого лампового трансляционного усилителя, покрытая таким слоем пыли, что на ней можно было рисовать картины пальцем. Рядом громоздились стопки пожелтевших газет, какие‑то коробки с радиодеталями и допотопный перевёрнутый проигрыватель виниловых пластинок. А из каждого угла высовывались мотки путаных, похожих на змей проводов. Пыль, оседавшая здесь годами, ковром покрывала каждый сантиметр пространства.

– Да‑а, – Зоя брезгливо прикрыла нос ладонью и закашлялась. – Сюда без уборки мне даже входить страшно.

– Так, друзья, давайте без паники. Сейчас наведём порядок, – скомандовал я сам себе, снимая школьный френч и закатывая рукава рубашки.

– Семён Семёнович, вы паяльник пока в сеть не втыкайте, а то замкнёт где‑нибудь, и мы тут все задохнёмся к чертовой матери.

Следующие полчаса я занимался самой неблагодарной работой: нашёл внизу уборщицу и, временно экспроприировав у неё веник, ведро с водой и ветошь, принялся вылизывать каморку.

Я вытаскивал стопки старых газет и прочий мусор в коридор, а Зоя шустро подавала мне влажные тряпки. Я аккуратно протирал панели приборов, чтобы меня вдруг не шарахнуло током, хотя Калмыков заверил меня, что всё оборудование в коморке пока отключено. Но, как говорится, бережёного бог бережёт.

Наконец, когда в радиорубке стало можно работать, а помещение обрело свой первоначальный вид, я облегчённо вздохнул и вытер пот со лба.

– Ну вот ребята, теперь и повоевать можно, – повеселел Семён Семёнович. Он с воодушевлением разложил на чистом столе свой инструмент, щёлкнул тумблером тестера и с головой погрузился в хитросплетения проводов.

Откинув верхнюю крышку усилителя, лаборант принялся сосредоточенно прозванивать контакты, то и дело бормоча себе под нос что‑то про «руки из задницы» и «ту самую мать», без которой не начинается ни одно хорошее дело.

Пока Калмыков сосредоточенно копался в потрохах древнего усилителя – то и дело тыкая щупами тестера в потемневшие от времени спайки контактов, – я стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Зоя примостилась на краешке чистого школьного подоконника в коридоре, и мы внимательно наблюдали за происходящим. Из каморки приятно потянуло разогретой канифолью: лаборант уже включил паяльник в розетку.

– Семён Семёнович, – негромко нарушил я тишину, которую прерывало лишь щёлканье переключателя его тестера, – а Виктор Михайлович к вам заходил сегодня?

Калмыков от неожиданности вздрогнул, едва не выронив паяльник, медленно повернул ко мне удивлённое лицо и как-то совсем по-детски заулыбался.

– Заходил, Алексей, заходил… – тихо, словно до сих пор не веря в случившееся, ответил лаборант. – Я как раз ящик с инструментами собирал, думал, вы за мной зайдёте и мы сразу отправимся сюда. Представляешь, Лёш, дверь открывается – и на пороге стоит он. Вошёл, мнётся, портфель к груди прижал. Я, грешным делом, подумал – опять ругаться пришёл, кулаками махать…

Он на секунду замолчал, аккуратно убирая паяльником лишний припой с какой-то детальки.

– А он? – не выдержала Зоя, соскочив с подоконника и подойдя к двери каморки: она прямо сгорала от любопытства.

– А он мне руку протягивает и говорит: «Извини меня, Семён. Бес попутал. Дурак я, анонимку эту идиотскую на тебя накатал, в горком хотел отправить. Прости, если сможешь, больше такого не повторится, обещаю». У меня аж челюсть отвисла, ребята. Мы ведь с ним уже три года в одной школе работаем, и он со мной всегда сквозь зубы разговаривал, как с пустым местом. А тут – извини…

Семён Семёнович благодарно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось искреннее уважение.

– Ну а вы что? – не дала затянуться паузе Зоя: ей явно не терпелось узнать финал.

– Да что я… Сказал, что зла не держу. Пожали руки. Вот такие дела.

Семён Семёнович покачал головой, возвращаясь к работе.

– Вы, ребята, прямо смогли сделать невозможное. Я-то уж подумывал, мне из школы уходить придётся после той записки, а оно вон как повернулось.

– Ну всё, ладно, не отвлекайте меня! Кажется, я нашёл обрыв. Сейчас припаяем этот контур, и можно будет пробовать давать напряжение.

Глава 20

Семён Семёнович аккуратно коснулся жалом паяльника оголённого провода. Каморку на мгновение окутало сизым дымком канифоли. Лаборант отложил инструмент на кусок асбеста, выждал пару секунд, пока припой схватится, и решительно щёлкнул чёрным тумблером на лицевой панели усилителя.

Древний аппарат гулко, утробно загудел. Зелёный глазок индикаторной лампы на панели плавно налился светом. Калмыков крутанул массивную ручку настройки радиоприёмника – в динамиках зашуршало, зашипело, а затем сквозь треск статики прорезался чистый, хрустальный звук. Ещё один ловкий поворот рукоятки – и по коридорам школы поплыл до боли знакомый, нежный голос Майи Кристалинской: «Опустела без тебя земля-а-а…»

– Ну вот, вроде работает! – довольно потёр руки Семён Семёнович. – Вам бы сюда, ребята, ещё катушечный магнитофон поставить – для полного счастья. Но чего нет в школе, того нет, – развёл руками лаборант. – Правда, Лёш, есть другой вариант, – он пристально посмотрел на меня. – Иногда знакомые приносят подобную технику отремонтировать мне на дом. Могу поспрашивать у народа – если кто продавать надумает, недорого.

– О, это было бы просто отлично, Семён Семёнович, – усмехнулся я. – Только откуда у бедного школьного комсомольца столько денег на подобную аппаратуру? Катушечник сейчас – вещь дефицитная и дорогая.

– Моё дело – предложить, – пожал плечами лаборант, собирая отвёртки обратно в ящик. – А там, глядишь, вдруг деньги найдутся!

– Ха-ха! – рассмеялись мы с Зойкой. – Скажете тоже – прям на дороге валяются, только и ждут, пока Лёха Гаранин их подберёт. Кстати, – пришла мне одна идея в голову. – А может, кто из ваших знакомых даст нам просто попользоваться своей техникой? Мы аккуратненько. Нам всего-то один конкурс провести да новогодний бал. И числа тридцатого декабря мы бы вернули всё в целости и сохранности. Как вам такая идея? – уставился я на лаборанта.

– Ничего не обещаю, Алексей, но обязательно поспрашиваю.

– Вот спасибо вам, Семён Семёнович! – вклинилась в наш разговор Зоя Мартынюк. – Это сразу бы решило кучу наших проблем с музыкальным сопровождением. Просто если, как предложил Алексей, кто-то будет нам подыгрывать вживую, всё это будет выглядеть как школьная самодеятельность. А хотелось бы, чтобы все видели: мы, комсомольцы, ребята серьёзные.

– Ой, Зойка, – перебил я свою замшу, – скажешь тоже. Почему это живая музыка – плохо? Мне кажется, наоборот, тут будет присутствовать некий шарм.

– Чего? – переспросили эти двое одновременно.

– Ну как вам объяснить… – я попробовал найти подходящее слово и на мгновение задумался. – Изюминка. Понимаете, о чём я?

– Ну, не знаю, – скептически пожала плечами Зоя. – На мой взгляд, магнитофон всё-таки гораздо удобнее. Но кто я такая, чтобы спорить со своим начальником? – хлопнула она меня по плечу и рассмеялась.

– Ладно, Зой, в твоих словах, безусловно, есть толика правды. Я в принципе не против. Если Семён Семёнович сможет достать нам на время этот агрегат, то сделаем всё по-твоему.

Мы ещё несколько минут пофантазировали, как бы выглядел конкурс с нормальным музыкальным сопровождением, и на этом закончили. Надо было идти домой.

Мы искренне похвалили Семёна Семёновича за отличную работу, пожали ему на прощание руку и пообещали, что от школьного комитета комсомола он может рассчитывать на полную поддержку.

Мы с Зоей вышли на улицу. Вечер уже вовсю вступал в свои права, укутывая школьный двор белоснежным покрывалом. Мы прошли вместе до школьных ворот, а затем, тепло попрощавшись, разошлись в разные стороны.

Сегодня я планировал ещё заглянуть в Вадькин подвал: пообещал химичке достать французские колготки для её подружек. А слово надо держать – иначе уважать тебя никто не будет.

Оставшись один, я вскинул руку и поглядел на часы. Стрелки неумолимо приближались к шести вечера. Я немного подумал и прыгнул в трамвай, идущий до ближайшего метро. Я как раз успевал смотаться до знакомого фарцовщика и уже вечером провести первый урок игры на гитаре с Мишкиным отцом.

До Вадика я добрался уже когда совсем стемнело. Снег под ногами скрипел, мороз заметно усилился, а от дыхания в воздухе тут же повисали белые облачка пара. Я свернул во двор, огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, спустился к знакомой двери подвала.

Постучал условным стуком и прислушался.

Внутри что-то загремело, потом послышалось недовольное ворчание, шорох и тяжёлые шаги. Наконец за дверью щёлкнул замок, и она приоткрылась.

– О, Лёха, ты? – Вадик выглянул наружу и тут же усмехнулся. – Опять за французскими колготками для химички?

– Ага, – согласно кивнул я и прошёл внутрь.

Вадик захлопнул за мной дверь, после чего вернулся к своему нехитрому хозяйству. Его подвал по-прежнему больше напоминал склад какого-то подпольного универмага. Вдоль стен громоздились коробки, ящики и свёртки, накрытые старой ветошью. Что именно находилось под каждым из этих покрывал, с первого взгляда понять было невозможно, да Вадик и не спешил раскрывать все свои секреты.

Он присел на корточки возле одной из стен и снова зашуршал коробками, перебирая их одну за другой.

– Где-то здесь были, – пробормотал он. – Сейчас…

Наконец одна из коробок с глухим стуком выдвинулась наружу. Вадик сдул с крышки пыль, откинул её и начал перебирать содержимое.

Внутри лежало около двадцати упаковок с французскими колготками – разных размеров и, судя по всему, расцветок.

– Вот, выбирай, – сказал он, протягивая мне коробку.

Выбирать, собственно, было из чего, но необходимости в этом не возникло. Анна Сергеевна заранее сообщила мне размеры, поэтому долго копаться не пришлось. Я быстро отыскал нужные упаковки и сложил их отдельно.

– Всё, вроде то, что надо.

Вадик пересчитал упаковки, после чего аккуратно убрал оставшиеся обратно в коробку.

– Смотри только, Лёх, не перепутай там ничего. А то потом химичка придёт и скажет, что я ей вместо французских колготок чулки от бабушки продал.

– Не переживай, разберёмся, – усмехнулся я.

Я убрал дефицит поглубже в сумку, так, на всякий случай, и, перед тем как уйти, обернулся и сказал:

– Короче, дружище, завтра, как получу деньги за товар, вечером, как обычно, привезу и рассчитаюсь.

– Да без проблем, – сразу согласился фарцовщик. – Мне торопиться некуда.

– Тогда договорились.

– Договорились.

Я ещё раз оглядел знакомый подвал, где среди коробок, ветоши и всевозможного дефицита Вадик чувствовал себя почти как хозяин собственного магазина, только вывески над дверью ему явно не хватало.

– Ладно, Вадь, до завтра.

– Давай, Лёха. И смотри там – без приключений.

– Постараюсь.

Я вышел на улицу, плотно прикрыл за собой дверь и вдохнул морозный вечерний воздух. Времени оставалось не так много. Если хотел успеть к Мишкиному отцу на первый урок игры на гитаре, нужно было поторапливаться.

До дома я добрался довольно быстро. Правда, вместо своего подъезда свернул к соседнему – там жил мой друг Мишка. Поднялся на третий этаж и позвонил в дверь.

Прошло с полминуты, прежде чем за дверью послышались шаги. Наконец замок щёлкнул, и на пороге появился Михаил – в домашних трениках и простой майке.

– О, Лёх! – поприветствовал он меня. – А мы уж гадаем с батей, придёшь ты или нет.

Я взглянул на часы и усмехнулся.

– Ну, опоздал, дружище, всего-то на три минуты, а вы уже панику подняли.

– Ага, три минуты, – фыркнул Мишка. – Для некоторых это, между прочим, целая вечность.

– Так где наш ученик? – пошутил я, снимая зимние ботинки и куртку.

– На кухне, где же ещё.

Я надел гостевые тапки и прошёл на кухню поздороваться. Мишкин отец сидел за столом, пил чай, а рядом с ним стоял главный инструмент сегодняшнего вечера – гитара, прислонённая к батарее.

– Мишка, налей другу чайку, – распорядился отец. – Он поди с мороза пришёл, руки у него вон какие холодные, околел поди?

Я был совсем не против горячих напитков. Если честно, мне и самому хотелось сначала немного согреться. К тому же ещё имелось одно неотложное дело. Пока на кухне закипал поставленный на газ чайник, я успел сходить в туалет и помыть руки.

Выйдя, я сразу подошёл к батарее и взял в руки гитару.

Вообще-то обучением игре на музыкальных инструментах я никогда не занимался, но показать взрослому человеку самые простые три аккорда особого труда не составляло. Поэтому начал примерно так же, как когда-то учили меня самого: с постановки пальцев на грифе.

– Вот сюда указательный. Безымянный – сюда. Теперь прижми струну плотнее… Да, вот так. Не торопись.

Мишкин отец внимательно следил за моими руками и старательно исполнял каждое моё наставление.

– А теперь попробуйте провести пальцами по струнам.

Он неуверенно провёл рукой по гитаре. Получилось, прямо скажем, пока не очень музыкально.

– Ничего, – подбодрил я. – Первый раз у всех примерно так. Главное – пальцы правильно поставили.

Постепенно дело пошло. Через полчаса Мишкин отец уже вполне уверенно переставлял пальцы и запомнил те самые три блатных аккорда. Более того, он даже начал что-то напевать себе под нос, пытаясь поймать подходящий ритм.

Правда, вскоре сказалась непривычка. Подушечки пальцев у него заметно покраснели и начали болеть.

– Всё, пожалуй, на сегодня хватит, – сказал он, осторожно отложив инструмент. – А то пальцев завтра вообще не почувствую.

– Это нормально. Через несколько дней точно привыкнете если будете хоть по пол часа в день заниматься.

Я тут же подхватил гитару.

– Давайте-ка теперь я покажу, что из этих трёх аккордов вообще можно сделать.

Устроившись поудобнее, я провёл пальцами по струнам и заиграл знакомую песню «Конь» группы «Любэ».

Выйду ночью в поле с конём

Ночкой тёмной тихо пойдём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём

(Слова Александр Шаганов, Музыка Игорь Матвиенко )

В комнате мгновенно стало тихо.

Мишка и его отец сидели напротив меня с выпученными глазами, словно я только что продемонстрировал какой-то невероятный фокус. Они явно не ожидали услышать от меня ничего подобного.

Я закончил песню и поднял взгляд.

– Ну что?

В ответ – тишина.

Только теперь я заметил, что в дверях кухни стоит Мишкина мама. Видимо, она всё это время слушала меня, а когда я закончил, ещё несколько секунд молчала, будто не знала, что сказать.

Потом негромко произнесла:

– Лёш… а сыграй ещё чего-нибудь?

– А вам песни про любовь нравятся? – поинтересовался я, посмотрев на Мишкину маму.

Та аж в ладоши захлопала, словно я задал совершенно очевидный вопрос.

– Конечно! – воскликнула она. – Ещё спрашиваешь!

А вот Мишка с отцом почему-то одновременно скривили физиономии.

Ну это понятно. Настоящие мужики. Какие ещё сопливые песни про любовь? Им подавай что-нибудь про войну, трактор, рыбалку или, на худой конец, про водку и друзей.

– Ага, сейчас посмотрим, – мысленно усмехнулся я.

Я подстроил немного гитару, перебрал пальцами струны и без лишних слов начал новую песню.

Первые аккорды прозвучали мягко, почти задумчиво.

Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой.

Встречать рассветы, слышать, как проснёшься не со мной.

Мне стало так легко дышать в открытое окно,

И повторять ей лишь одно…

Голос сам собой стал тише, проникновеннее, а пальцы уверенно перебирали струны.

Мишкина мама сразу притихла. Она уже не хлопала в ладоши и не улыбалась – просто стояла в дверях и внимательно слушала.

А вот мужчины поначалу сохраняли свои скептические выражения лиц.

Ну-ну, думал я, продолжая играть.

Песня постепенно набирала силу. Я сделал небольшой проигрыш, на секунду прикрыл глаза и затем резко вошёл в припев.

Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог

Шла босиком не жалея ног.

Сердце его теперь в твоих руках, –

Не потеряй его и не сломай.

Голос стал пронзительнее. В нём уже не было той спокойной мягкости, с которой я начинал. Теперь это была настоящая история о любви, которую можно либо сохранить, либо собственными руками превратить в пепел. Я тянул последние слова каждой строки, позволяя им повиснуть в тишине комнаты, а затем снова возвращался к перебору.

Мишка перестал кривиться.

Его отец тоже как-то незаметно выпрямился на стуле и теперь смотрел исключительно на меня.

А Мишкина мама вообще застыла в дверях, прижав ладонь к груди.

Я закончил припев, сделал короткий проигрыш и снова запел. Теперь уже никто не разговаривал и не пытался делать вид, что происходящее их не интересует.

Даже Мишка, который ещё пару минут назад всем своим видом демонстрировал, что песни про любовь его совершенно не волнуют, сидел молча и внимательно следил за моими руками.

Я закончил последний куплет и мягко провёл пальцами по струнам. Последний аккорд постепенно растворился в тишине.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Мишкина мама первой нарушила молчание:

– Лёш… – тихо сказала она. – Господи, какая же красивая песня…

Она посмотрела на мужа, словно ожидая от него подтверждения.

Тот кашлянул, почесал подбородок и нехотя признался:

– Ну… ничего так.

Я едва сдержал улыбку.

– «Ничего так»? – переспросил я.

– А что? – буркнул он. – Я просто говорю, что нормально.

– Пап, – вдруг вмешался Мишка, – ты сейчас врёшь.

Отец посмотрел на него исподлобья.

– Чего это я вру?

– Да потому что ты уже минут пять сидишь и улыбаешься.

Мишкина мама рассмеялась.

Я тоже не выдержал и засмеялся вместе с ними.

– Ну вот, – сказал я, поставив ладонь на корпус гитары.

– А вы говорили – песни про любовь не для настоящих мужиков.

– Я такого не говорил, – тут же возмутился Мишкин отец.

– А лицо у тебя говорило именно это.

– Ладно, – махнул он рукой. – Давай ещё что-нибудь сыграй.

Я посмотрел на Мишкину маму.

– Ну а вы-то чего хотите послушать?

– Всё равно что, – ответила она с улыбкой. – Только играй.

Я немного подумал, перебирая пальцами струны. После такой лирической песни хотелось сыграть что-нибудь совершенно другое – лёгкое, задорное, чтобы окончательно разрядить обстановку.

– А давайте я вам одну весёлую песенку сыграю. Только вы её, скорее всего, не знаете.

– Как это – не знаем? – удивилась Мишкина мама.

– А вот так. Песня совсем новая, – усмехнулся я.

Я взял первые аккорды «Любите, девушки» группы «Браво».

Мелодия звучала легко и необычно. В ней было что-то совершенно не похожее на те песни, которые привыкли слушать в семидесятых.

Я пел, стараясь не слишком выпендриваться своей манерой исполнения, но довольно быстро заметил, что все трое слушают меня с неподдельным интересом.

Мишкина мама улыбалась, внимательно следя за моими руками.

– Какая забавная мелодия, – сказала она, когда я закончил первый куплет.

– Нравится?

– Очень.

Мишка тоже уже не выглядел скептически настроенным.

– Лёх, а кто её поёт?

Я на секунду замялся. Вот тут-то и была небольшая загвоздка.

– Пока никто, – ответил я после короткой паузы.

– В смысле? – нахмурился Мишка.

– В прямом.

Мишка посмотрел на меня удивлённо распахнув глаза и с видом знатока заявил:

– Ты сам её придумал!

– Ну… можно и так сказать, – неопределённо ответил я и хотел продолжить, но вмешался Мишкин отец:

– Странно. Мелодия такая заводная, и я ничего подобного раньше не слышал.

– Значит, выходит, вы первые мои слушатели, – ответил я и снова заиграл.

На этот раз Мишкина мама попыталась тихонько подхватить мелодию. Слов она, конечно, не запомнила, поэтому сначала просто напевала отдельные строчки, прислушиваясь к тому, что я пою.

Мишка тоже постепенно осмелел и начал повторять за мной последние слова припева.

– Вот так, – подбодрил я его. – Через пару куплетов запомнишь.

– Ага, конечно, – усмехнулся он и продолжил подпевать.

Мишкин отец сначала только отбивал ладонью ритм по столу. Потом всё-таки не выдержал и присоединился. Слова он путал, временами фальшивил, но это уже никого особо не волновало.

К последнему припеву мы пели уже все вместе.

Мишкина мама смеялась, Мишка старательно выпевал новые слова, а его отец, который совсем недавно скептически морщился при разговоре о песнях, теперь вовсю отбивал ритм ладонью по столу и подпевал вместе со всеми.

Я закончил петь, проведя пальцами по струнам длинным завершающим аккордом.

В кухне повисла тишина.

– Лёш, – первой сказала Мишкина мама, – а ты точно говоришь, что эту песню пока ещё с нашей эстрады никто не поёт?

– Точно.

– Очень странно, – задумалась она. – Хорошая песня. Слова тоже. Такая… солнечная.

Мишка покачал головой.

– Всё-таки странный ты человек, Лёха. Знаешь столько песен, которых ещё никто не слышал, а сам совсем не поёшь их.

Я лишь усмехнулся и поставил гитару обратно к батарее.

– Мало ли что я ещё знаю. Некогда мне, Миш, песни горланить во дворе. Сам знаешь – у нас в школе конкурс на носу, а потом ещё этот новогодний бал. А сказать честно – у нас даже конь не валялся. Мы только только с Зойкой сценарий написали. Вот, кстати, завтра собираем собрание, чтобы, так сказать, репетировать начинали. На сколько мне помнится, именно ты отвечаешь за культмассовый сектор у нас в комитете. Так что, Мишка, вся надежда на тебя!

Я ещё несколько секунд поперебирал струны, а потом, будто случайно, взглянул на часы, висевшие над кухонным столом. Стрелки уже успели прилично убежать вперёд.

– Ох, ребята, мне пора, – спохватился я.

– Может, посидишь ещё? – тут же начала упрашивать Мишкина мама. – Спой, Лёшка, ещё что-нибудь.

– С удовольствием, но в другой раз. Я и так у вас засиделся.

«Петь песни, конечно, замечательно, – подумал я, – но дома меня ждёт домашнее задание по литературе, которое я так и не сделал. А комсоргу школы получать двойки было как-то откровенно не комильфо. Одно дело – хулиганам каким-нибудь, им терять нечего, а другое – подвести собственным примером весь комсомольский актив».

– Обещаю, в следующий раз приду пораньше и обязательно что-нибудь новенькое сыграю, – пообещал я Мишкиной маме, поднимаясь с табурета.

– Ну смотри, сам пообещал, – улыбнулась она. – Теперь буду ждать.

Я поставил гитару обратно к батарее и повернулся к Мишкиному отцу.

– А вы занимайтесь ежедневно. Хотя бы понемногу, минут по двадцать-тридцать. И уже через месяц мы с вами разучим первую настоящую песню – будете своих домашних радовать.

– Хорошо, – серьёзно кивнул он. – Обещаю заниматься.

– Вот и отлично. Только пальцы первое время поболят – не пугайтесь. Это нормально.

– Уже понял, – усмехнулся он, взглянув на покрасневшие подушечки пальцев.

Мишка проводил меня до прихожей.

– Давай, Лёх.

– Давай. И отцу напоминай, чтобы не филонил.

– Напомню, – засмеялся он.

Я быстро натянул пальто, обулся, закинул лямку сумки на плечо и вышел в подъезд.

Спустившись по лестнице, я толкнул тяжёлую входную дверь и оказался на улице. Мороз сразу бодро щёлкнул по щекам. Я поправил сумку и пошкандыбал домой, если точнее – до соседнего подъезда.

«Мать там, поди, уже вся изнервничалась!» – подумал я и ускорил шаг.