Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Мы с ребятами посидели ещё немного, увлечённо обсуждая предложения Зои и директора школы. Набросав черновой план работы на следующую неделю, комсомольцы начали потихоньку расходиться.

Когда в кабинете я остался один, бегло просмотрел документы, скопившиеся за неделю. Вникать в отчёты совершенно не хотелось – так, мельком пробежался глазами, а потом сунул их в ящик стола: никуда не убегут. И отправился в раздевалку.

Выйдя на крыльцо школы, я сразу заметил Коровкину: она с физиономией бультерьера поджидала меня у ворот, сердито прохаживаясь туда-сюда по подмёрзшей дорожке.

«Вот ведь познакомился на свою голову, – мысленно выругался я, застыв на верхней ступеньке. – И что теперь делать? Мне только скандалов у всех на глазах ещё не хватало. Может, просто жёстко отшить её? Сказать, чтобы даже не подходила, и поставить точку? Но обиженная баба в ярости – страшная сила. Коровкина, может, и недалёкая, но от ревности вполне способна побежать жаловаться Никоновой или директору про „аморалку“ школьного комсорга. На дворе как-никак семидесятый год: тут партийные чинуши за такой „облико морале“ так прижмут, что про комсомол можно будет забыть навсегда. Нет, плодить врагов на ровном месте – не мой метод. Война с этой фурией для меня сейчас совсем некстати. Умнее будет включить дипломатию: проводить её, например, до дома и спокойно всё обсудить, мягко свести к дружескому расставанию. Девка она, конечно, видная, но терпеть её закидоны – нет, уж увольте. Перетопчется».

Сделав глубокий вдох, я нацепил на лицо самую добродушную улыбку, на какую только был способен, и спустился по ступенькам.

– Тань, ну ты чего на таком холоде стоишь? – как можно мягче произнёс я, сокращая дистанцию. – Нос уже вон совсем синий, замёрзла ведь вся. Пойдём, я тебя до дома провожу. По дороге спокойно и поговорим.

Такой заход сбил Коровкину с толку окончательно. Она явно готовилась к продолжению ссоры и держала наготове кучу нецензурных словечек, а тут моё неожиданное проявление заботы разом погасило её боевой порыв. Шмыгнув носом, она поправила воротник пальто и буркнула с недоверием:

– Ну пошли, Лёшка, поговорим.

Мы вышли за школьные ворота и неторопливо побрели по переулку, который потихоньку засыпало хлопьями белого снега. Под ногами тихо хрустели прихваченные морозцем лужи.

– Тань, ты пойми меня правильно, – мягко начал я, заглядывая ей в глаза. – Я сейчас по уши в комсомольской работе, мне откровенно не до амурных дел. Сам, если честно, не ожидал, что после назначения всё так завертится. Теперь свободного времени вообще ни минуты: сверху хотят результатов, а если что устроят проверки…

– Это из райкома что ли? – шёпотом спросила она и картинно испуганно прижалась к моему плечу.

– И из него в том числе, – с видом уставшего человека вздохнул я. – Поэтому очень прошу: потерпи немного, не устраивай мне сцен в школе. Сейчас пойдут лишние разговоры за спиной, а они никому не нужны – ни тебе, ни мне. Договорились?

После этих слов Коровкина как будто растаяла. Ей вдруг стало казаться, что она причастна к чему-то важному, и от прежнего бультерьера не осталось и следа. Желая вернуть мой интерес и окончательно закрепить за собой статус девушки комсорга, она у самого подъезда пятиэтажной хрущёвки резко затормозила.

– Лёш… поцелуй меня, – и сложила губы трубочкой, явно показывая, что простым поцелуем я от неё не отделаюсь.

Впрочем, я не стал этого делать прямо на улице. Хоть на дворе практически никого, но бдительные советские бабушки не дремлют: мигом поднимут шум – мол, посмотрите, чем молодёжь у всех на виду занимается! А то, чего доброго, милицию вызовут. С них станется – они же бабушки, и им можно.

– Идём в подъезд, – тихо шепнул я ей на ухо и, взяв за руку, потянул за собой.

Мы поднялись по бетонным ступеням до четвёртого этажа и остановились возле её квартиры. У дерматиновой двери Танька повернулась ко мне и робко положила руки на плечи. Я наклонился и чмокнул её по-пионерски – целомудренно, без лишней страсти. Но такой сдержанный жест девчонку определённо не устроил. Она скривила мордашку и сама отчаянно прильнула к моим губам.

Стоя на лестничной клетке, мы целовались, а бушующие гормоны в моём теле кричали куда громче здравого смысла. Надо было остановиться, но в голове вдруг всплыла недавняя история с Валентиной: её бывший муж неожиданно вернулся, и я остался тогда ни с чем. Это воспоминание только подлило масла в огонь.

Когда снизу послышались неторопливые шаги, Танька тихо шепнула мне прямо на ухо:

– Идём ко мне. Мать только к шести с завода придёт, у нас ещё куча времени…

Она торопливо повернула ключ в замочной скважине, распахнула дверь, и мы буквально ввалились в тёмную прихожую.

Внутри была самая обычная скромная советская квартира. На стенах – блёклые бумажные обои в мелкий цветочек; кое-где они уже отошли у плинтусов, обнажив серые стыки штукатурки. В углу сиротливо громыхал старенький холодильник «Саратов».

Не отрываясь друг от друга, мы, только скинув обувь, добрались до комнаты и упали на узкую кровать.

Танька словно лань соскочила с кровати в чём мать родила, накинула тоненький халатик – тот, что едва прикрывал её девичьи прелести – и упорхнула на кухню ставить чайник. Нам обоим сейчас нужно было перевести дух после такого бурного марафона.

Я остался лежать на смятых простынях, чуть прикрыв одеялом своё мужское достоинство, и тяжело, прерывисто дышал, уставившись в побелённый потолок.

Спустя минуту она бесшумно впорхнула обратно, приоткрыла балконную дверь и выскользнула наружу. В комнату тут же потянуло ноябрьской свежестью, но вместе с ней принесло горьковатый запах табака.

Когда Танька вернулась, зябко поводя плечами, и аккуратно притворила за собой дверь, я негромко спросил:

– А мать-то твоя знает, что ты куришь?

Она бросила на меня короткий взгляд и усмехнулась:

– Конечно, знает. Мы с ней иногда вечером на кухне откроем форточку и сидим, дымим, обсуждаем свои бабские дела. Ладно, Лёшка, вставай, а то мать скоро с завода придёт.

Искушать судьбу я не стал. Быстро поднялся, отыскал разбросанную в порыве страсти одежду и натянул её на себя. Пригладив пятернёй растрёпанные волосы, пошёл за Танькой на кухню. Там надрывно, на одной ноте, пищал закипевший чайник.

В тусклом свете кухонной лампочки скромность их быта была видна невооружённым глазом. Старенькая газовая плита «Лысьва», вся во въевшихся следах от готовки пищи, облупившийся радиатор под окном, простенький кухонный стол. Всё вокруг говорило о том, как нелегко им живётся вдвоём на одну зарплату матери.

Мы пили обжигающий чай. Девушка расслабилась, растеряв свою привычную спесь, и даже немного разоткровенничалась. Я молча слушал её, машинально помешивая сахар. Я и не подозревал, что своего отца она никогда не видела. Мать, как в народе говорили, «нагуляла» её по молодости, и теперь в одиночку ей приходилось тянуть всё хозяйство на своих женских плечах.

Посреди стола в гранёном стакане болтались две алюминиевые ложки с клеймом «ЗиЛ» – наверняка потихоньку принесённые её родительницей из заводской столовой. В это время подобные мелочи встречались сплошь и рядом, оставаясь, так сказать, обычным делом для простого советского труженика.

Допив чай, я покосился на часы. Стрелки неумолимо подбирались к шести, пора было уходить, но неожиданно в замке повернулся ключ.

Дверь открылась, звякнула связка ключей, и на пороге появилась мать девушки.

Это была уже немолодая женщина с усталым, немного осунувшимся лицом: ранние морщины резко пролегали вокруг глаз и губ – след тяжёлой работы и беспросветного одиночества. Тёмные волосы, тронутые сединой, небрежно прятались под простым шерстяным платком. На ней было поношенное драповое пальто, из-под которого выглядывало серое простенькое платье. В руках она держала сетку-авоську – в ней лежали батон, пакет молока и что-то ещё, завернутое в грубую бумагу.

Паниковать сейчас не было смысла. Да я бы, если честно, не стал. Ну пришла её мать – и что дальше? В голове нарисовалась картина, как я начинаю метаться по квартире, прятаться по шкафам и за занавесками. Какая глупость, – усмехнулся я. Удел трусливых идиотов. Секунду подумав, я решил действовать по-другому: как-никак я не простой школьник, а фигура почти официальная. Так что сейчас мне надо было сыграть роль идейного, образцово-показательного комсомольского лидера.

Выйдя из кухни в прихожую, я нацепил самую искреннюю, открытую улыбку и уверенно пошёл в атаку, пока Танькина родительница не успела включить режим строгой матери:

– Здравствуйте! – произнёс я твёрдо. – Простите, что без приглашения. Меня зовут Алексей Гаранин, я школьный комсорг. Вот, зашёл к Татьяне по общественным комсомольским делам, чтобы более предметно обсудить план мероприятий на следующую четверть.

Танька выскользнула с кухни следом за мной, уже успев застегнуть все пуговицы на своём халатике. Она словно китайский болванчик кивала в такт моим словам, пряча порозовевшие щёки, и выглядела одновременно виноватой и благодарной.

– Анна Петровна, – представилась женщина, протянув мне руку, и сделала страшные глаза на Татьяну, намекая ей, видимо, на то, в каком виде она тут щеголяет с голыми коленками перед представителем… ну, в общем, вы поняли. Девушка окончательно смутилась и юркнула в свою комнату.

Понимая, что это ещё не всё и сейчас мне нужно расположить к себе эту женщину, я подхватил из её усталых рук авоську и помог снять пальто. Женщина благодарно кивнула – видимо, за ней так много лет никто не ухаживал, от чего, как мне показалось, она прониклась ко мне неким доверием.

А идея с комсомолом и впрямь оказалась неплохой. Пока Анна Петровна разувалась и устало проходила на кухню, в голове у меня стремительно складывался чёткий план. Татьяна Коровкина тоже ведь комсомолка – так почему бы официально не привлечь её к общественной работе? Пусть у неё тоже дел будет по горло: тогда её мать сразу поймёт, что я не обманываю её. Да и держать ревнивую девчонку поближе к себе, да ещё под крылом комсомола, – самый верный вариант. Под присмотром актива она точно не учудит ничего лишнего и не устроит мне очередной сюрприз вроде утренней сцены в коридоре школы. Приставлю её к Мишке, пусть помогает ему в культурно-массовых мероприятиях. Ну а что, не всё же мне тащить на своём горбу. Плох тот руководитель, что не умеет правильно делегировать свои полномочия.

В этот момент из комнаты вышла Татьяна. Она уже переоделась в совершенно невзрачный халат, который доходил ей буквально до щиколоток.

Анна Петровна, раздевшись, прошла на кухню и устало опустилась на табурет. Обвела меня усталым взглядом, и её суровый, натруженный взор постепенно смягчился. В семидесятые годы комсомольские дела были чем-то святым и понятным каждому советскому человеку – надёжным, почти неприкосновенным оправданием.

– Комсорг, значит… – глухо выдохнула она, пока дочь складывала продукты в холодильник. – Ну, это дело хорошее, нужное.

– Дочь! – громко позвала она Татьяну. – А чего это ты как не хозяйка одной водой угощаешь гостя? Или тебе что, жалко?

– Ну, мам… – протянула недовольно девушка. – Опять ты начинаешь?

– Что значит «начинаешь»? – строго спросила её мать. – Разве я тебя такому учила? У нас гости в доме, а ей, видите ли, тяжело накормить человека.

Танька смутилась, её щёки снова покраснели.

– Ну-ка тащи сюда сыр, колбаску, сделай нам с Алексеем бутерброды, да и чайку нам с гостем плесни погорячее. А то вымахала вон какая кобыла, а соображалка не работает. Ты давай ещё пообижайся мне. Сказано – ставь на стол, а пока я послушаю Алексея, чем ты там в этой их комсомолии заниматься будешь.

Разговор на кухне плавно перетёк в спокойное, официальное русло. Я уверенно расписал Анне Петровне, какие важные задачи Райком ставит перед школьным активом и как сильно нам поможет исполнительность её дочери. Я, конечно, нёс несусветную чушь, но женщина слушала меня внимательно, не перебивая, устало прихлёбывая обжигающий чай. На её осунувшемся лице читалось явное облегчение: комсомольские дела в семидесятые годы были лучшей гарантией того, что ребёнок занят правильным делом, а не шляется по подворотням. Танька сидела тише воды, ниже травы, преданно заглядывая мне в рот и окончательно смирившись с ролью моей новой верной помощницы.

Когда я закончил свою речь, мать Татьяны неожиданно поинтересовалась:

– Это, конечно, всё звучит красиво, но чем конкретно будет заниматься моя дочь?

Этим вопросом она поставила меня в тупик. Я на секунду задумался и начал импровизировать.

– Знаете, Анна Петровна, – не давая ей усомниться в своих словах, я держал маску спокойствия на своей физиономии. – Ближе к Новому году мы хотели провести конкурс. Называется он «А ну-ка, девушки!». Моя помощница как-то видела его по телевизору и предложила провести его в нашей школе. Сначала я хотел Татьяне предложить поучаствовать в нём. Она девушка видная, но потом меня посетила ещё более удачная мысль. Хочу предложить ей место ведущей этого конкурса. Ну а что? Дочь ваша выглядит на все сто, так сказать, гламурно, – продолжил я.

– Как? – переспросила женщина, отставив в сторону чашку с кипятком.

– Ну… – я попытался подобрать словечки, которые были в обиходе в это время, одновременно коря себя за длинный язык. – В общем, ваша дочь обладает редким даром: когда человек что в жизни, что на фотокарточках получается всегда с выгодной стороны. Если сказать по-простому – она яркая личность. И вот именно поэтому я и хотел сегодня поговорить с ней на эту тему.

Анна Петровна довольно хмыкнула. Нет, конечно, она и без меня знала, что её чадушко кардинально отличается от своих сверстниц как земля и небо. Да и сама она когда-то сводила с ума мужчин штабелями, но это было тогда. А тут приходит какой-то комсомолец и, не стесняясь, заявляет, мол её дочь – писаная красавица. И ведь тут даже не возразишь. А Танька, слушая наш разговор, краснела прикрывая рот ладошкой, чтобы не завизжать от радости.

– Не видела я такой передачи, – наконец тихо проговорила она, осторожно ставя чашку на стол. – Да и телевизора у нас пока нет. Купить его, честно говоря, просто не на что.

Женщина тяжело вздохнула, уставившись на тусклые алюминиевые ложки в стакане, и словно сама с собой поделилась наболевшим:

– Вон мастер у нас в цеху рассказывал: чтобы этот чёрно‑белый ящик приобрести, три месяца в очереди простоял – и каждый день после смены бегал отмечаться. И что в итоге? Купил‑то наконец, но денег отвалил – почти три моих месячных оклада! Так что, Лёша, мы пока без него обходимся. Жили раньше как‑то без этой техники – и дальше проживём.

Я слушал её и глядел на эти натруженные руки с выступающими венами, а в груди что‑то сжималось. «Да уж, – зло подумал я, – суровая реальность семидесятых во всей красе». Мой внутренний голос от одной только мысли о этих диких очередях за обычным телевизором забилась в истерике. Но в это время для простых советских людей тут не было ни какой драмы или трагедии – а самая обычная, будничная реальность.

Впрочем, это никак не мешало моим планам. Её мать вкалывает на заводе от звонка до звонка, копейки считает, а Танька тем временем предоставлена сама себе. Так что легально запрячь Коровкину в наши комсомольские дела была хорошей идеей. Девчонка не станет шататься абы с кем, будет, как говорится, при деле, и тем более на виду у всех. А её мать только спасибо мне скажет, видя во мне не какого-то очередного оболтуса, а серьёзного, ответственного человека.

Мы допили чай с бутербродами, и я решил, что пришло время вежливо откланяться. Время неумолимо подбиралось к восьми вечера, а этот сумасшедший понедельник подходил к концу. Да и что говорить – мне уже давно было пора возвращаться в родные пенаты. Мать с отцом, скорее всего, уже волнуются, куда это запропастился их сынок Лёшенька.

Накинув куртку, я вежливо попрощался с Анной Петровной, пожелав ей хорошего вечера.

– Мам, я провожу Алексея, – сказала Танька, взглянув на родительницу в ожидании одобрения.

– Только накинь что-нибудь потеплее, а то отморозишь себе всё на лестнице – там такие сквозняки гуляют. А на третьем этаже вообще кто-то стекло разбил. У меня потом с тобой по больницам таскаться времени нет, – строго проговорила мать и отправилась в свою комнату.

Танька сунула ноги в сапожки и набросила поверх невзрачного халата мамино пальто. Выйдя на площадку, она тихонько спросила:

– Лёш, это правда?

– Ты о чём? – переспросил я и поправил ремень сумки.

– Ну, про то, что я буду ведущей…

– Конечно, правда, – без тени сомнения подтвердил я. – Если я что-то пообещал – значит, точно сделаю. Слово тебе даю.

Она вдруг обняла меня за шею и нежно, с какой-то особенной благодарностью прижалась ко мне всем телом и поцеловала в щёку. Даже сквозь пальто я ощущал изгибы её тела. А приличный такой размер бюста упёрся мне прямо в грудь.

– Люблю тебя, Гаранин, – прошептала она, оторвавшись от моей щеки, и вдруг довольно чувствительно укусила за мочку уха.

– Ой! – дёрнулся я от неожиданности. – На фига?

– Чтобы помнил о своём обещании, – тихо рассмеялась Татьяна, погладила меня по щеке, ещё раз чмокнула уже в губы и, улыбнувшись, скрылась за дверью.

Я вышел из подъезда в ноябрьские сумерки. Крупные хлопья снега медленно опускались на асфальт под светом редких жёлтых фонарей. «Ну и денёк, – подумал я, зябко передёрнув плечами. – Никонова с самого утра прискакала из Райкома, потом задушевные разговоры с директором, экстренный сбор актива и, наконец, на сладенькое – Танька Коровкина».

И чего я на неё так злился ещё днём? Нормальная девчонка. Не без тараканов в голове, конечно, но теперь, после столь неожиданного знакомства с её матерью, я испытывал какое-то странное чувство. Нет, это была никакая не любовь. Скорее, как в знаменитом романе Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили…

Я застегнул куртку до самого подбородка, перехватил поудобнее сумку и пошагал домой.

Глава 10

Вплоть до самой пятницы нам пришлось разбирать документы, оставшиеся от прежнего комсорга. Протоколы и отчёты за прошлый год находились в полном беспорядке. Мой предшественник словно нарочно свалил бумаги в одну кучу и забыл о них. Теперь же они наконец-то были аккуратно подшиты, пронумерованы и разложены по папкам.

Нам с Зоей три вечера понадобилось, чтобы привести в порядок содержимое стола. Ругая Игорька последними словами и споря, в какой папке должно что лежать, мы иногда смеялись над корявым почерком некоторых комсомольцев, пытаясь прочитать их каракули. К концу третьего вечера, хоть наши мозги уже и кипели, но мы всё-таки довели дело до логического конца. И вот результат: впервые за долгое время школа сдала отчёты по уплате членских взносов ровно в срок – день в день.

Впрочем, это было не самое главное. Конец учебной недели вообще начался с неприятного сюрприза, который никак не вязался с нашими комсомольскими планами. Мишка Смирнов явился в школу, но вот вместо привычной жизнерадостной улыбки на лице он продемонстрировал внушительный синяк под левым глазом, который уже налился густым фиолетовым цветом, и сильно распухший нос.

На все расспросы одноклассников он лишь хмуро бурчал что-то невнятное про «подскользнулся», упорно пряча свою физиономию, уставившись в тетрадку. Было видно, что парню до жути неохота рассказывать, как всё произошло на самом деле. Но хранить молчание в нашем классе долго ещё ни у кого не получалось – особенно если за дело бралась такая бойкая девчонка, как Ленка Лосева.

На большой перемене она загнала парня в угол и устроила настоящий допрос с пристрастием. В конце концов мой верный товарищ после недолгих препираний раскололся.

И вот как обстояли дела с самого начала. Оказалось, что Михаил времени зря не терял. Назначенный мной руководителем культмассового сектора, он взял себе в помощницы Светку – ту самую девчонку из параллельного девятого «Б», о которой мы с ним недавно разговаривали. Видная, яркая. Ох, не зря он так по ней сох. Что самое интересное, девушка была натурой творческой. Ей до безумия понравилось возиться со сценариями и помогать Зое во всех её начинаниях. Девушки явно нашли общий язык и быстро сдружились.

Помню, как мой приятель пару дней назад на собрании нашей комсомольской ячейки предложил кандидатуру Светланы, чтобы та выступила музыкальным аккомпаниатором на конкурсе «А ну-ка, девушки!». Как оказалось, девчонка неплохо владела аккордеоном. Я тогда согласно кивнул: живая музыка нам была только в плюс.

И вот теперь, пока шла перемена, мы собрались в кабинете практически полным составом. И девушки, и парни, а наш массовик-затейник начал свой рассказ.

Оказалось, что вчера вечером Миха пошёл провожать свою музу до дома. Романтика, лёгкий снежок, разговоры о высоком – идиллия закончилась не доходя несколько метров от Светкиного подъезда, где их поджидала тёплая компания.

Мишка почесал ссадину на подбородке, шмыгнул в очередной раз носом и, глядя на меня, продолжил:

– В общем, Лёх, подходим мы к её подъезду. Разговариваем… И тут из темноты вываливаются эти трое, – Мишка закашлялся и, морщась, осторожно потрогал свой синяк. – Обычная шпана – та самая, что в каждом дворе, наверно, есть.

– Ну, Смирнов, не тяни, перемена скоро закончится! – перебил его Витька. Глаза у нашего активиста горели, будто он и сам готов сейчас в драке поучаствовать. – Мне сестра про таких козлов рассказывала недавно. Как такие же на той неделе у магазина с местных пацанов из шестого класса деньги трясли?

– Да не мешай ты, – отмахнулся от него Мишка, продолжая свой рассказ.

– Главный там у них какой-то Борька, вроде как Рябой его кличут. Долговязый такой, щербатый, рожа хмурая, а кулачища здоровые. Из его матерных речей я понял только одно: это никто иной, как Светкин бывший. Не смог он, видать, пережить момент расставания, и то что его бывшая девушка теперь встречается с приличным комсомольцем.

Мишка вздохнул, уставился в пол, а потом поднял на меня глаза и продолжил, будто заново прокручивая перед собой всё случившееся:

– Перекрывают они, значит, нам дорогу. Этот придурок встал прямо перед нами, харкнул на снег и цинично так, сквозь зубы, процедил:

– Опа-а, гляньте-ка, кто это у нас тут, а, пацаны? Что, Светка, себе интеллигентика завела? В галстучке, с портфельчиком, деловой какой, я посмотрю! Эй, чучело комсомольское, ты чё тут забыл в нашем районе? – гаркнул он и толкнул меня в грудь. – Деньги есть? А если найду⁈

– Вот же твари! – искренне возмутился наш здоровяк Петька, отвечающий в школьном комитете за спортивный сектор. Он так яростно сжал кулаки, что крупные костяшки пальцев моментально побелели. – Я бы этому уроду самолично башку открутил! Попадись он мне только на узкой дорожке!

– Ну, в общем, – продолжил Мишка, будто и не слыша Петькиного запала, – я, понятное дело, труса праздновать не стал. Сразу Светку спиной прикрыл, попытался спокойно с ними поговорить: мол, мы просто из школы идём домой, ничего такого. Куда там… Эти гады нормальных слов вообще похоже не понимают.

– А Светка что? – взволнованно спросила Ленка, прижав руки к груди.

– Вот и я тогда подумал, что она сейчас заплачет и сбежит, – вздохнул Мишка. – Но нет. Драка вышла быстрой и нечестной. Один из шестёрок Рябого – коренастый такой хрен в засаленной фуфайке – резко зашёл ко мне сбоку и дёрнул за рукав куртки. Я отшатнулся, хотел в ответ ему треснуть, но не успел. Рябой с размаху впечатал мне кулаком прямо в нос. Хрустнуло там что-то, аж искры из глаз посыпались. Я за лицо схватился, кровь хлещет, а следующего удара я вообще толком не заметил – жёсткий такой, прямо в голову. Наверное, с ноги прилетело. Я, честно говоря, тогда и не понял. В общем, просто грохнулся на асфальт.

– Ой, мамочки… – протянула Ленка, прикрыв рот ладонью. – Куда милиция смотрит? А если бы они тебя убили?

– Эти мудаки тут же принялись пинать меня, лежачего, – продолжил наш товарищ. – Я только успевал голову руками прикрывать – думал, всё приехали, сейчас они точно меня прибьют. В голове уже всё шумело, перед глазами плясали тёмные пятна, а удары сыпались и сыпались один за другим.

Тут Мишка вдруг шмыгнул носом и впервые за весь рассказ искренне улыбнулся – будто даже гордость какая-то в нём проснулась.

– И тут, прикиньте, в дело вмешалась Светка! Вместо того чтобы кричать и звать на помощь, она бросилась прямо на этого Рябого. Со всей дури съездила ему сумкой по роже, тут же вцепилась ногтями другому хулигану в лицо, закрывая меня собой. И как заорёт: «А ну назад, гады! Только троньте его – заявку в ментовку накатаю! Тебя, Борька, точно в колонию закроют!»

– Ну, Светка даёт! – восхищённо выдохнул Витька. – Вот это характер у неё! Боевая девчонка!

– Представляете? – развёл руками Мишка. – Я сам в оторопел!

– Не знаю почему, но мудаки не стали связываться с ней, – облегчённо выдохнул Мишка. – А может, просто поднимать шум под окнами пятиэтажки не захотели. Рябой лишь брезгливо сплюнул кровь из разбитой губы, поправил шапку и процедил: «Ладно, хорош. Пошли, пацаны». А перед тем как уйти, ткнул в мою сторону пальцем: «А ты, интеллигент, ещё раз тут покажешься – я тебя, сука, землю жрать заставлю».

Потом они просто скрылись в темноте, будто ничего и не было. А Светка осталась рядом со мной. Плачет, слёзы по лицу размазывает, своим платком пытается кровь из носа остановить и приговаривает: «Тише, тише… Не дёргайся ты так. Они ушли. Всё будет хорошо…»

– И что потом? – нетерпеливо перебил его Петька. – Милицию-то хоть вызывали?

– Не, милицию не вызывали, – покачал головой Мишка. – Светка не захотела, побоялась, что мать её переживать будет. Довела меня до лавки, дождались, пока кровь остановится… А потом я домой поплёлся. Мать, конечно, устроила мне форменный допрос. Я, понятное дело, попытался соврать, мол, с горки грохнулся, но она мне точно не поверила.

– Да уж… – хмыкнул я. – Из тебя, Мишель, конспиратор, так себе. Но всё равно уважаю, что не побоялся и прикрыл собой Светлану. Силен, бродяга! – хлопнул я его дружески по плечу.

А потом повисла минутная пауза.

Ленка первой нарушила тишину. Не словом – просто сжала кулаки и глухо зарычала сквозь зубы. Рядом Зоя тоже пылала решимостью: обидчики должны были ответить за то, что посмели тронуть нашего друга.

Я хмыкнул, на миг представив, как эти худенькие девчонки сцепятся с местной шпаной. Почти смешно… и в то же время совсем не до смеха. Спускать такое было нельзя. Эта категория людей понимает только язык силы, а любые слова для них ничего не значат. И лучший аргумент тут был один: отомстить им так, чтобы они надолго запомнили.

А что нам оставалось делать? Бежать и жаловаться ментам? Мол, спасите, помогите, убивают! Ну уж нет, да и западло это! Вон Смирнов стоит с фингалом на пол‑лица и хорохорится, и даже Светка – девчонка вроде всегда такая спокойная, дружелюбная – дошла до того, что тоже начала кидаться на хулиганов. Если сейчас дать слабину и спустить всё на тормозах, эта публика не успокоится. Я знаю таких – сам сталкивался. Ни за что они не оставят Смирнова в покое: будут шпынять при каждой встрече. Семидесятый год на дворе, как‑никак! Это, конечно, не лихие девяностые, но и тут слабость не прощают – ни в классе, ни во дворе, ни по жизни.

Честно говоря, я и сам стоял вне себя от ярости и думал, как поступить. Конечно, бить морды хулиганам – это далеко не комсомольские методы, но другого выхода я не видел. Поэтому наконец решился и сказал:

– Значит, так, ребята, этот вопрос слишком принципиальный и его надо решать кардинально. По‑взрослому, так сказать. Кто готов на днях наведаться в Светкин двор? Полагаю, там мы эту шушеру точно возьмём за жабры.

– Согласна с тобой, Алексей, – протирая очки носовым платком, сказала Зоя и обвела взглядом всех присутствующих. – Будет совершенно не по совести, если мы не дадим отпор этим негодяям. Что это такое – нападать на одного целой толпой, да ещё в присутствии девушки? Позор! Настоящая подлость. Оставлять такое без ответа просто нельзя.

– Да никто и не собирается оставлять! – тут же перебил её Петька, воинственно тряхнув головой. Глаза у него азартно вспыхнули. – Чего тут думать? Соберемся да накажем их, надаем по первое число! Меня от одной мысли об этих гадах просто корёжит. Накостыляем им так, чтобы на всю жизнь запомнили: связываться с комсомолом – себе дороже!

– Послушайте, ребят… – подала голос притихшая Ленка, осторожно коснувшись пальчиками огромного фингала под глазом у Мишки, отчего тот болезненно поморщился. – Я полностью со всеми вами согласна, проучить их надо. Но вдруг этих хулиганов там будет слишком много и мы не справимся?

– Всё правильно говоришь, Лен, – согласился я с ней. – Просто так, нахрапом, соваться туда не стоит. Надо подготовиться, собрать побольше наших пацанов – так, на всякий случай, если их там действительно окажется не трое. И только тогда спокойно прогуляться до Светкиного двора. Если у кого есть другие предложения – выкладывайте.

Петька начал первым. Его глаза всё так же азартно блестели – видно, парень любил подраться и упустить такой случай было бы обидно. Тем более со шпаной с соседнего квартала намечалась неплохая такая заваруха, которую мои друзья, мягко говоря, недолюбливали. Стычки двор на двор, квартал на квартал в это время случались довольно часто, однако милиция на них реагировала вяло, если вообще реагировала. Дело-то житейское. Помахались пацаны – и разошлись. Главное, все живы, а разбитые носы да синяки – они сами заживут. Вот поэтому местные власти правопорядка и не вмешивались.

– Я наших дворовых пацанов подтяну, с кем в футбол гоняем, – рубанул Петька. – Все крепкие, никто не зассыт, ручаюсь. Как один пойдут. И брательника старшего позову – он в десантуре служил, только осенью дембельнулся. С ним точно накостыляем этим придуркам!

– А я пару парней из секции приведу, – веско добавил Витёк. Он уже пятый год занимался боксом, имел первый юношеский разряд и даже на какие-то соревнования иногда ездил – на ринге помахаться. Впрочем, и друзья у него там были все как на подбор – тоже разрядники, с кулаками которых не каждый бы хотел встретиться. – Такие любого в бараний рог согнут.

Договорились собираться завтра. Точное место и время решили согласовать чуть позже, когда наберем людей для нашей так сказать мести.

– Ну и лады, – подытожил я, обводя компанию взглядом. – Вить, тогда ты, как наша главная ударная сила, займись этим вопросом, в смысле организации, и держи меня в курсе через Зою. Она девушка ответственная и всё передаст мне. Я тоже очень хочу начистить морду этой охреневшей шпане, а то они реально берега попутали!