Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

– Видала, мать, как зариповская дочка на нашего Лёху поглядывала? – ухмыльнувшись, выдал батя, едва за гостями закрылась дверь. Он кашлянул в кулак и заговорщически посмотрел на меня, ожидая реакции.

– Ну ты что, Олег! Тьфу на тебя! Выпил – и всякую ерунду несёшь! – Мама в сердцах размахнулась и наотмашь треснула его мокрым кухонным полотенцем по спине.

– Ну, Поль, а что я такого сказал-то? – защищаясь от её ударов, отец отступил на шаг и поднял ладони в примирительном жесте. – Я вот в его годы уже… – Но, вовремя сообразив, что сболтнул лишнего, тут-же стушевался и поспешно добавил: – Впрочем, это уже неважно.

– Ну и гад же ты, Гаранин! – надув губы, прошипела мама и, швырнув в него мокрым полотенцем, в слезах убежала на кухню.

Бабушка, наблюдая за назревающим скандалом, с укоризной поглядела на отца, тяжело вздохнула и всем видом показала: сейчас самое время пойти на кухню и попытаться извиниться, а там, глядишь, она и простит. Зная отходчивый характер мамы, бабушка ни на йоту не сомневалась: та, конечно же, простит, но сперва заставит искупить вину – скорее всего, мытьём посуды.

– Ну а ты чего тут встал? Уши греешь? – посмотрела на меня бабушка, уперев руки в бока. – Сходил бы лучше мусор выкинул да с Иркой погулял, пока на улице светло. Она целый день дома сидит – дуреет от скуки и капризничает. А на улице вон сколько снегу-то намело!

Подхватив в одну руку санки, в другую – мусорное ведро, мы с сестрой вышли на улицу. Мороз тут же хватанул за щёки, а на крыльце под ногами приветливо захрустел первый снег.

Выйдя на улицу, я заметил Мишку – он как раз проходил мимо нашего подъезда вместе со своей мамой, тётей Наташей. Было сразу ясно, что они возвращаются из продуктового магазина. Мишка, с недовольной физиономией и слегка запыхавшись, – как примерный сын – тащил увесистую авоську килограмм на десять, сквозь ячейки которой отчётливо проглядывали клубни картофеля.

Я поздоровался с ними и уже хотел шагнуть к помойке, чтобы выбросить мусор, но Мишка, глянув на меня, на сестру и санки, мгновенно оживился. Глаза загорелись, и он тут же обернулся к маме, умоляюще заканючил:

– Ма, можно я с Лёхой погуляю? Ну пожалуйста!

Тётя Наташа вздохнула, но разрешила при этом добавив:

– Ладно иди, только ненадолго. И смотри, шапку не потеряй, как прошлый раз!

– Лёха, только ты никуда не уходи, я ща мигом! – бросил мне приятель, обернувшись, и они свернули к своему подъезду.

Я остался ждать его у крыльца, но не прошло и пары минут, как Мишка пулей вылетел из подъезда, на ходу поправляя съехавшую набок шапку, и подбежал к нам.

– Миха, ты постой тут пару минут, присмотри за сестрой, – попросил я, передавая ему верёвку от санок. – Сейчас мусор выброшу, – пнул я легонько ногой полное ведро с очистками, – и сразу же пойдём гулять.

– Ага! Давай, дуй! Одна нога здесь, другая там! – цыкнув зубом согласился Мишка и тут же принялся развлекать Ирку.

– Эй, мелкая, хочешь фокус-покус покажу? – Он вытащил из кармана конфету, спрятал за спиной, а потом протянул два зажатых кулачка. – Угадай, в какой руке конфета!

У Ирки моментально загорелись глаза при виде конфеты и она не раздумывая, стукнула по одному из кулаков. Что было дальше, мне уже не удалось увидеть.

Я кабанчиком метнулся в сторону местной помойки, высыпал мусор и, грохнув металлической крышкой так, что сидевшие на деревьях голуби от страха взлетели вверх, рванул обратно. Поднявшись по лестнице, поставил ведро в прихожей и замер под удивлённым взглядом бати, который как раз вышел из кухни.

– Алексей, на улице холодно! Долго не гуляйте, а то Ирка простудится – потом кто с ней по поликлиникам будет таскаться? – прочитал мне наставление поддатый батя.

Я согласно кивнул и тут же побежал вниз.

Выскочив из подъезда, я тут же услышал звонкий визг сестры:

– И-го-го! Лошадка, давай быстрее!

Мишка вовсю носился по двору, словно заправский конь, таская за собой санки с довольной Иркой. Он тяжело пыхтел, раскраснелся, но не останавливался. Мелкая же, намертво вцепившись в поручни, звонко смеялась на весь двор, совершенно не боясь плюхнуться на снег, и получала от этой гонки самое настоящее удовольствие.

– Миха, я всё! – крикнул я приятелю и жадно вдохнул морозный воздух. – Ну что, куда пойдём? Может, на горку?

Мишка расплылся в довольной улыбке и передал мне верёвку от санок:

– Ага! – ответил он, чуть отдышавшись. – Ладно, погнали!

И мы дружно двинулись в сторону парка. Правда, то, что мы именовали «парком», на самом деле парком не было – это был самый настоящий лес, начинавшийся метрах в пятистах от нашего дома. На его опушке прятались довольно длинные пологие овраги, с которых мы каждую зиму до посинения катались на санках и картонках. Порой мы с пацанами пропадали на этих склонах целыми днями, возвращаясь домой под вечер насквозь мокрыми, но абсолютно счастливыми.

Серое ноябрьское небо сегодня расщедрилось: пушистый снег валил вовсю, заметая тропинки, стирая следы прохожих и оставляя на земле чистый белый лист. Морозный воздух отлично прочищал голову от событий последних дней. Я даже поймал себя на мысли, что все мои планы и задумки на будущее будто ушли куда-то на второй план.

Пока Иринка с визгом скатывалась с небольшой горки, мы с Мишкой, стоя по щиколотку в снегу, болтали о разных пустяках. А потом он вдруг спросил:

– Лех, расскажи, куда тебя возили? Интересно же. Ну, вчера, после концерта. Видел бы ты, как наша завуч засуетилась! – поджав губы, он почесал замёрзший нос. – Представляешь, директор бледный как мел, Зойка молчит, словно в рот воды набрала… А тебя на самом деле туда возили? И чего они от тебя хотели-то? – засыпал меня вопросами Мишка.

– Да расслабься ты, – цинично ухмыльнулся я, стряхивая снег с его пальто. – Вот вы все напридумывали себе чёрт знает чего, а потом ещё и поверили в свой бред. Ну вот, что вы за люди такие? Да, проехался я с ними, поговорили мы недолго, ещё чайку с лимоном попили – и всё. Именно так и было, честное комсомольское! Потом я просто поехал домой. Представляешь, вчера подхожу к подъезду, а там замёрзшая, как сосулька, стоит Лосева и Лосева и тоже начинает донимать меня вопросами. А мне же и рассказать‑то ей нечего! Вот такие пироги! – я по-приятельски хлопнул Мишку по плечу.

– А… – многозначительно протянул толстяк и разочарованно нахмурил лоб.

Он-то, скорее всего, жаждал услышать от меня закрученную детективную историю про погони, перестрелки и пытки в застенках – ну или ещё какой-нибудь бред, который сам себе нафантазировал. А тут такой облом: посидели, попили, разъехались. Вот ведь смешной народ.

– Слышь, – протянул Мишка, понизив голос, чтобы не услышала карабкающаяся на гору Иринка. – А чего это Лосева вчера у твоего подъезда мёрзла? Признавайся, вы с ней что… мутите?

«Вот действительно, а оно тебе надо? – цинично подумал я, лениво стряхивая с рукава налипший снег. – Мутим мы или нет, твоё-то какое дело? А может, у толстяка на Ленку свои виды имеются, а я и не в курсе? Интересненько».

Хотя что тут такого – мы ведь с детства знаем друг друга, дружим, если можно так выразиться. Хотя я, если честно, в бескорыстную дружбу между мужчиной и женщиной никогда не верил, ибо она почти всегда заканчивается постелью. Впрочем, о чём это я? Нравится тебе девчонка – так подойди и поговори с ней, окажи знаки внимания, и глядишь – что-то и выгорит. Ну серьёзно, а как по-другому?

Правда, Мишка для Лосевой, грубо говоря, совсем не её типаж. Ему бы сбросить лишний вес да малость спортом заняться, а то с такой комплекцией взаимности от представительниц слабого пола ему не видать как своих ушей.

Однако свои умозаключения я Мишке озвучивать не стал – да и зачем? Он должен до всего этого дойти сам, как говорит моя бабушка, своим умом. А если не сообразит – значит, сам себе злобный Буратино и жизнь его ничему не учит. Впрочем, что этот пятнадцатилетний пацан вообще знает о жизни? Правильно – ничего.

– Да ну тебя. Скажешь тоже, «мутите», – равнодушно отмахнулся я, помогая подползшей к вершине оврага сестрёнке втащить санки на ровную площадку. – Да и времени у меня сейчас на глупости не будет. Ты же сам понимаешь, Миш, что за новым комсоргом школы обязательно установят пригляд. – Я многозначительно поднял указательный палец вверх. – Именно оттуда.

– Никонова? – как-то сразу притих и озабоченно уточнил он.

– А то. И наверняка не только она – скорее всего, найдутся и другие товарищи, готовые при случае потрепать мне нервы. Вот поэтому я уже твёрдо решил: с понедельника ты, я, Ленка, Зоя и весь остальной актив расшибёмся в лепёшку, но сделаем так, чтобы ни одна проверка даже косо не смела посмотреть в нашу сторону. Соображаешь?

– Угу, – понимающе кивнул Миша.

– Ну вот, а то всё «мутите» да «не мутите». – Я легонько ткнул приятеля кулаком в плечо. – Как там в песне пелось? «Первым делом, первым делом – самолёты, ну а девушки…»

– А девушки потом, – подхватил он культовую строчку из знаменитого фильма, и на его лице снова появилась привычная широкая улыбка.

На улице постепенно начало смеркаться, и мы втроём начали собираться домой. Мишка всю дорогу без умолку причитал о том, что нам теперь придётся буквально жить в школе, потому как дел с понедельника будет по самые гланды. Он азартно предлагал собирать макулатуру с металлоломом и рисовать каждую неделю стенгазеты, а я молча тянул санки с довольной сестрой и думал о своём.

Всё, что он перечислял с таким восторгом, по сути было унылой обыденностью любой советской школы. Ну ведь правда же! Тоска зелёная. Не иначе. А мне, как человеку из будущего, хотелось предложить что-то своё – ну или не своё, а просто чью-то технично сворованную готовую идею. А почему бы и нет? Ну вот серьёзно, кто мне запретит? Впрочем, делать это тоже надо было с умом. Так, чтобы это было не как у всех – оригинально, нестандартно и в то же время железобетонно соответствовало духу времени, так чтобы даже у Никоновой не возникало никаких лишних вопросов.

Мозг человека, который видел и знал гораздо больше, чем всё моё нынешнее окружение, старательно набрасывал варианты. Школьный радиоузел с популярными шлягерами на переменах, голосовые поздравления именинников, а может, закрытый дискуссионный клуб… Варианты были неплохими, но, если честно, в данный момент мне казалось, что всё это немного мелковато. Не то, в общем.

Впрочем, пока я думал, мы дотопали до нашего дома. Мишка попрощался с нами и, шмыгнув носом, пошёл к своему подъезду, а мы с Иринкой, стоя на крыльце, ещё долго отряхивались, сбивали с полозьев прилипший снег и только потом поднялись на свой этаж.

А дома меня ждали тепло, ужин и мягкая кровать.

Из гостиной доносились торжественные звуки музыки: родители устроились на диване и смотрели по телевизору праздничный «Голубой огонёк». С экрана Муслим Магомаев своим роскошным баритоном пел про бескрайние синие моря, а следом дикторы в стотысячный раз прославляли партию и трудовые подвиги советского народа.

Бабушка, как всегда, суетилась на кухне, накрывая стол и расставляя тарелки. Ужин вышел на славу – вкусный и сытный. На горячее была отварная картошка – её щедро полили сливочным маслом. Рядом лежали сочные, поджаристые домашние котлеты: сок из них брызгал при первом же нажатии вилкой. Хрустальная салатница с оливье довершала картину – салат был заправлен дефицитным майонезом «Провансаль». Да‑да, именно дефицитным.

Как рассказывала мне когда‑то бабуля, майонез, который сейчас стал практически незаменимым ингредиентом на столах советских граждан, в начале своего появления был не по нраву многим. Люди откровенно не понимали, как и куда его использовать. Ещё в те годы, до войны, некто Анастас Микоян привёз в Советский Союз технологию производства этого соуса после поездки в США.

Спустя несколько лет, перед самой войной, на прилавках книжных магазинов появилась «Книга о вкусной и здоровой пище». Иметь её у себя дома считалось чем‑то вроде правила хорошего тона для любой советской хозяйки. Если верить бабушке, в книге даже содержались цитаты самого Сталина. Именно там появились первые рецепты с майонезом – например, рецепт салата из дичи, прародителя современного оливье. Благодаря такому, как это в моё время называли, агрессивному маркетингу соус очень быстро стал популярным в советском обществе. И вот уже сейчас на майонезе держатся три кита советского праздничного стола: оливье, селёдка под шубой и мимоза. Ну и мясо по‑французски – куда же без него!

Ах да, на столе ещё красовалась тарелка с ровно нарезанными колечками краковской колбасы, а рядом лежали ядрёные солёные огурчики прямо из банки и бородинский хлеб. Вкусно!

Когда застолье закончилось, посуду вымыли, а разомлевшие от еды домашние разбрелись по своим углам, я ушёл к себе. Бабушка укладывала не желавшую спать и капризничающую Ирку, родители шёпотом о чём-то переговаривались под тихий бубнёж телевизора. В квартире наконец воцарилась тишина.

Это было идеальное время, чтобы побыть наедине с собой и подумать, как жить дальше. Закрыв дверь в свою комнату, я упал на кровать и принялся дальше накидывать в голове идеи школьных мероприятий, однако, если честно, всё равно ничего путного придумать так и не смог. Почему-то в голову лез только «Камеди Клаб» с его пошлыми шуточками про педиков и юмор ниже пояса, но такое в это время даже представить себе сложно как воплотить в жизнь. Я полежал ещё немного, а затем встал и подошёл к письменному столу, выдвинул нижний ящик и аккуратно извлёк из-под стопки тетрадей небольшой свёрток.

В руках я держал мой новенький транзисторный радиоприёмник. Он пах дорогим импортным пластиком. По меркам 1970 года вещь казалась фантастической: компактная, стильная, с длинной телескопической антенной и чёткой шкалой коротких волн.

Я снова улёгся на кровать, выдвинул блестящую антенну до упора и крутанул ручку настройки. Из динамика тут же раздалось характерное плотное шипение эфира. Кстати, сейчас в СССР КВ-диапазон нещадно контролировали: стоило наткнуться на русскоязычную речь «Голоса Америки» или Би-би-си, как комнату заполнял утробный, завывающий гул советских глушилок.

Но политическая пропаганда меня не интересовала от слова совсем. Я хотел музыки. И потому принялся аккуратно, по миллиметру, смещать стрелку по шкале. Я прорывался сквозь треск и шум помех, пока наконец динамик не выдал чистый, пронзительный и невероятно качающий гитарный рифф.

Это было легендарное «Радио Люксембурга» – главная музыкальная мекка всей европейской молодёжи. Глушилки на музыкальных частотах работали не так эффективно, и сквозь лёгкое шуршание атмосферных помех в моей комнатке заиграл плотный, сочный звук качественного западного рока. По вражескому радио крутили Led Zeppelin, The Beatles и ещё что-то незнакомое мне.

Я откинулся на подушку, зажмурился и поймал себя на глупой, но довольной улыбке. Боже, как же мне, человеку из 2025 года, не хватало этого нормального, привычного ритма и качественного саунда среди бесконечных маршей и задорных комсомольских песен!

Лёжа в темноте, я лениво покачивал ногой в такт безупречному ритму – и внезапно понял: вот оно. Идея вмиг сформировалась в моей голове.

Мозг моментально выдал безупречную номенклатурно-маркетинговую схему. Школьная дискотека! Точнее, официально это должно называться «Молодёжный вечер современной эстрадной песни» или как-то так. В это время само слово «дискотека» ещё толком даже не прижилось (первые танцевальные программы под пластинки с ведущими-диджеями появятся в Прибалтике и Москве только лет через пять), а значит, я буду первопроходцем. Впрочем, идея была, если честно, сыровата. Да и нужно было пройтись по всем инстанциям, чтобы такое воплотить в жизнь, но если нам удастся это сделать, все остальные школы будут нам завидовать.

Глава 5

Я открыл глаза и уставился в потолок. За окном занималось утро, а в голове окончательно рассыпалась вчерашняя, как мне казалось, гениальная мысль.

Идея с танцами была откровенно неудачной. Нет, вечером, под влиянием момента, она виделась мне почти идеальной. Но сейчас, на свежую голову, стоило лишь мысленно представить, сколько кабинетов придётся обойти ради какой‑нибудь бумажки с разрешением, – и шансы провести в школе хоть что‑то подобное стремительно катились к нулю.

В ГК ВЛКСМ и РОНО сидели люди старой закалки – непробиваемые для любых новшеств. Против этой глухой бетонной стены из догм и правил были бессильны и моё хвалёное обаяние, и нестандартное мышление человека из будущего. Да и Никонова с её авторитетом, скорее всего, не смогла бы помочь. Что уж говорить о прочих партийных и комсомольских функционерах: от одного слова «танцы» у них кривились физиономии и сводило челюсти.

Но даже если бы, предположим, случилось чудо, оставалась вторая, куда более приземлённая проблема – репертуар. Репертуар, Карл! Для нормального танцевального мероприятия нужна лёгкая, забойная, динамичная музыка. Чтобы под неё хотелось двигаться, а не стоять у стенки, хлопая глазами.

Я принялся перебирать в уме всё, что крутили по местному радио и можно было купить на пластинках в магазине «Мелодия». Безжалостный анализ показал: репертуар популярных нынче коллективов – и наших, и зарубежных – для танцев совершенно не годился. Под одних исполнителей можно было только маршировать на демонстрации, под других… Впрочем, ладно. Не получится – ну и шут с этой дискотекой.

Эту идею я отложил на подкорку. Когда‑нибудь, лет через десять, я обязательно к ней вернусь. А пока…

Я со вздохом повернулся на другой бок, уткнулся головой в подушку, закрыл глаза и снова уснул. Ну а что? На календаре – воскресенье, на улице – снег и слякоть. Спешить утром было совершенно некуда. А вот днём… Днём я планировал зайти в гости к Валентине. Совсем забегался с этими комсомольскими делами и позабыл о ней.

Поспать в выходной до обеда не удалось. Разбудил меня умопомрачительный запах, тянувшийся с кухни. До одурения вкусный. Так могли пахнуть только пышные бабушкины оладьи. Она всегда готовила их по какому-то особому рецепту, доставшемуся ей то ли от дальней родственницы, то ли вообще… Впрочем, сейчас это было совершенно не важно. Желудок мгновенно отозвался требовательным урчанием, напрочь прогоняя остатки сна.

На часах было уже начало десятого. Я нехотя поднялся с кровати. Первым делом спрятал портативный транзистор обратно в ящик письменного стола – как говорится, от греха подальше. Натянул треники с вытянутыми коленями и отправился в коридор совершать утренний моцион.

На кухне уже звенела посуда – похоже, вся семья решила позавтракать вместе. Ополоснув лицо прохладной водой и наскоро почистив зубы пастой «Жемчуг», я толкнул хлипкую дверь.

Кухня была залита мягким утренним светом и до краёв заполнена шумом. За столом, накрытым клеёнкой в цветочек, уже сидели родители. Отец, страдавший от похмелья после вчерашних посиделок в честь праздника, уныло шуршал газетой, то и дело прикладывался к кружке с холодной водой и тяжело вздыхал – всем своим видом показывая, как ему сейчас плохо. Бабушка, главная кулинарная волшебница нашего дома, ловко поддевала ножом очередной пышный оладушек со шкворчащей чугунной сковороды и отправляла его в общую гору на большом блюде, стоявшем посреди стола.

– О, вот и Лёха явился! – глухо буркнул отец, потирая виски. На лице его читалось тяжкое страдание. Он покосился на маму и в очередной раз затянул заезженную пластинку:

– Слышь, Поль… Можно я до ларька сбегаю, пивка кружечку глотну. Чисто полечиться, понимаешь? Голова раскалывается, мочи нет. Не ради пьянки же, исключительно здоровья для!

Мама тут же нахмурилась, с грохотом поставила на стол чашку с чаем и запричитала:

– Знаю я твоё «полечиться»! Опять со своим Колькой на весь день пропадёте. А мне потом всю ночь дышать твоим перегаром! Нет бы с дочкой сходил погулять… Так нет же – ему всё у пивнушки с дружком своим отираться!

Я поздоровался со всеми и тихонько протиснулся к своему привычному месту, пока на меня не перевели стрелки. Семейные разборки всегда вызывали у меня странное, щемящее чувство. Для родителей это было обычным делом – покажите мне хоть одну семью, где муж с женой ни разу не ругались. В том-то и дело. Но почему-то сейчас я понимал батю и решил разрядить назревающий скандал.

– Мам, ну ладно тебе, пусть батя дома посидит, отдохнёт перед сменой. Давай я сам до магазина сбегаю – всё равно прогуляться хотел. Возьму бидон, принесу ему пива из бочки. С утра у гастронома очередь небольшая, быстро обернусь. Тем более большинство мужиков в такую холодрыгу вообще предпочитают похмеляться водочкой. Пиво – это всё-таки летняя история: на холоде его пить – сомнительное удовольствие.

– Много ты знаешь, что когда лучше пить, – недовольно заявила мама и вытерла салфеткой губы сестры, испачканные сметаной.

Отец вскинул на меня благодарный взгляд – будто я не про бидон пива говорил, а золотые горы ему пообещал. Он даже кружку с водой отставил в сторону, будто от одной этой мысли ему стало чуточку легче. Мама лишь недовольно фыркнула, скрестила руки на груди, но спорить не стала – видно, устала препираться.

План и правда был неплохой: батя получает своё «лекарство», а я, чтобы два раза не бегать, заодно куплю Валентине шоколадку. Хотя цветы, конечно, лучше. Вот только с цветами в ноябрьской Москве был полный швах. Купить их в это время года – ещё та задачка. Можно, конечно, доехать до магазинов вроде «Мосцветторга» или «Горцветторга», но они далеко, да и не факт, что там вообще что-то приличное осталось после вчерашнего праздника.

Был ещё вариант – рвануть на колхозный рынок. Там-то цветы точно водились: дельцы из южных республик возили их в столицу круглый год. Но цены у них были драконовские. Рынок есть рынок. И, как говаривал мой настоящий отец из двадцать первого века: «На рынке два дурака – один продаёт, другой покупает».

С финансами у меня сейчас было не ахти. Спасибо маме, которая вчера практически за бесценок отдала своей подруге дефицитные немецкие кроссовки. А когда та вернёт деньги – большой вопрос. В кармане сиротливо лежало рублей пятнадцать, не больше.

Тратить последние свободные рубли на букет, который через неделю всё равно завянет, откровенно не хотелось. Хотя, скрывать нечего, советские женщины безумно любили цветы. Мужчины баловали их такими сюрпризами нечасто – и не из-за скупости, а просто потому, что достать цветы в межсезонье было настоящим подвигом.

Пока я в комнате натягивал свитер и брюки, бабушка уже всё подготовила. Она вынесла из кухни алюминиевый бидон с деревянной ручкой и поставила его у зеркала в прихожей. Я быстро накинул куртку, обулся и намотал на шею шарф. Поправив перед зеркалом шапку, я схватил бидон и вышел на улицу.

Ноябрьская Москва встретила меня хмурым небом и пронизывающим сырым ветром. Слякоть серой кашей растеклась по асфальту. Ботинки уныло чавкали, обходя неглубокие лужи. Я поглубже зарылся подбородком в колючий шерстяной шарф и крепче сжал деревянную ручку бидона.

Несмотря на мерзкую погоду, у гастронома вовсю бурлил народ.

Чуть поодаль, у самого забора, желтела та самая бочка на двух колёсах с лаконичной надписью «Пиво». Очередь к ней, вопреки моим утренним надеждам, уже успела собраться. Человек десять хмурых мужиков в помятых кепках и с заиндевевшими носами переминались с ноги на ногу, пряча руки в карманы от пронизывающего ветра. Над очередью висел плотный гул: негромкий мат, разговоры про вчерашнее праздничное застолье да нетерпеливое постукивание пустой тары.

Сначала я хотел встать в очередь у бочки, но мысль о том, как потом придётся таскаться с полным бидоном пива по гастроному в поисках чего-нибудь сладкого, заставила меня тут же передумать. Я решительно развернулся и пошёл прямиком в магазин.

М-да… Ну что сказать. Видимо, после вчерашней праздничной торговли сегодня гастроном выглядел сиротливо и был, откровенно говоря, полупустым. Зато трёхлитровые банки с болгарскими и отечественными компотами, бесконечные ряды рыбных консервов в томате и пирамиды из морской капусты были в изобилии – этого добра здесь всегда хватало.

Зайдя в кондитерский отдел, я принялся разглядывать скудный ассортимент. Точнее, его жалкое подобие: сиротливые соевые батончики, пара сортов безвкусных вафель – и всё. Из шоколада на витрине красовалось только «Вдохновение». Но стоило оно по здешним меркам два рубля десять копеек за стограммовую плитку – что было почти вдвое дороже привычной всем «Алёнки». Обычный рабочий люд такую роскошь без повода себе позволить не мог. За такие деньги можно было купить полкило хорошей «Докторской» колбасы или дважды сытно пообедать в заводской столовой.

По правде говоря, я тоже хотел откупиться от Валентины какой-нибудь «Алёнкой», но не судьба. Впрочем, я решил не жадничать, хотя мне ой как не хотелось переплачивать целый рубль за такое вот «Вдохновение». Но, секунду поразмыслив, я решил: в конце концов, один раз живём (хотя в моём случае эта фраза звучала чертовски некорректно). И направился к кассе пробивать чек.

Выйдя из гастронома, я снова зачавкал ботинками по слякоти и пошёл туда, куда и собирался с самого начала, – к жёлтой пивной бочке. Чуть в стороне от неё кучковались сомнительного вида мужички, а проще говоря, местная пьянь. Держа в обветренных руках литровые стеклянные банки, они «лечились» прямо тут на холоде: громко смеялись, спорили, матерились – в общем, вели себя как обычное быдло.

Я встал в хвост очереди и принялся молча наблюдать за этой колоритной компанией. Но стоило на горизонте замаячить серым шинелям милицейского патруля, как их галдёж разом стих: мужики мгновенно примолкли и попрятали тару за спину.

Наконец очередь дошла и до меня. Тётка в белом халате, натянутом поверх стёганой телогрейки, хмуро оглядела меня и строго спросила:

– Паспорт с собой есть?

– Нету… – честно ответил я и зачем-то шмыгнул носом, на ходу изображая из себя безобидного простачка. – Я это… тётенька, бате полечиться. Он меня послал. Надрался вчера в честь праздника – лежит теперь, стонет, совсем плохо ему…

Сзади из очереди кто-то недовольно крикнул:

– Слышь, не задерживай очередь!

А другой мужик громко обратился к продавщице:

– Да ладно тебе, Зиночка, лютовать, это ж Лёха из соседнего подъезда, я его знаю. Он точно отцу берёт. Сама посмотри на него – разве похож на пьющего человека? – очередь засмеялась.

Я присмотрелся и узнал заступника. Лично я, попав в это тело, с ним ещё ни разу не пересекался, но память моего реципиента чётко подсказала, кто это.

– Здравствуйте, дядь Валер, – вежливо кивнул я ему. – С праздничком вас.

– Ладно, – неохотно буркнула Зиночка и жестом показала, мол, давай сюда свою тару.

Я снял крышку и уже было протянул ей бидон, как вдруг краем глаза заметил что-то на самом дне. Сунув руку внутрь, я нащупал и вытащил хрустящую зелёную трёшку.

«Вот же бабуля, хитрованка!» – восхищённо пронеслось в голове. Всё-таки она мудрая женщина – сунула деньги тайком, чтобы мамка ничего не заподозрила.

Обратно к дому я шёл со всей возможной аккуратностью: бережно переступал лужи и лёд на асфальте, чтобы, не дай бог, не поскользнуться и не расплескать батино пиво.

Я аккуратно прикрыл за собой входную дверь. Но отец, чьё чутьё, наверно, обострилось, как у измученного похмельем человека, уже поджидал меня. Он тут же выскочил с кухни, а глаза его загорелись предвкушением.

– Принёс? – одними губами, почти беззвучно спросил он, преданно глядя на алюминиевый бидон.

– Ага, – утвердительно кивнул я и приподнял бидон. – Держи, – протянул я ему пиво. – Еле донёс, чтоб не расплескать, – посетовал я на погоду и принялся снимать мокрые от слякоти ботинки.

Отец бережно перехватил у меня деревянную ручку бидона. Лицо его мгновенно разгладилось, осанка обрела какую-то стать – или мне это просто показалось, но он будто воспрял духом и победно направился на кухню.

– Ну вот, Полин, а ты ворчала! Смотри, какого сына мы воспитали, он у нас – золото! – раздался его радостный голос. – Отца в беде не бросил!

Из кухни тут же вышла мама, вытирая руки полотенцем. Критически глянув на меня, она недовольно поджала губы.

– А ты, Лёшка, потакаешь пьяницам! – обвинила меня мама, недовольно кивнув головой в сторону кухни. – Он ведь опять сейчас опять нажрётся, а ему завтра утром на смену идти.

Ну а что я мог ей ответить? Ну да, похмелиться надо человеку, но сейчас утро ещё, до смены той ого-го сколько времени. Так что батя спокойно полечится, поспит, а на следующий день будет как огурчик.

Мне ли не знать. У меня был один такой знакомец по институту: он после каждого рабочего дня, проведённого в офисе, покупал себе двухлитровую баклажку пива и дома выпивал её в одно рыло, а на утро, как ни странно, всегда приходил огурцом – чисто выбритый, в отглаженной сорочке. Правда, его через год, насколько я помню, уволили его за пьянку – видимо, не рассчитал мой товарищ силы в борьбе с зелёным змеем. Он тогда, помню, просил меня пристроить его в одну из батиных компаний, но, честно говоря, я тогда не особо хотел просить отца за этого кадра, а после просто забыл.

Но мораль-то в чём? Если не злоупотреблять алкоголем, а мой нынешний батя именно из таких, то и на работе будет всё ровненько.

Впрочем, меня куда-то занесло в воспоминания, и я потерял суть мысли. А мне сейчас хотелось одного, а нет – две вещи: в туалет сходить да горяченького чаю хлебнуть. Я пока стоял в очереди за пивом, неплохо так продрог.

Быстро решив первую из двух насущных проблем, я наконец протиснулся к столу и сел на своё привычное место.

Батя уже извлёк с полки стакан и теперь с трепетом, точно заправский алхимик, наливал себе пенный напиток. Густая белая шапка поднялась над краями, и отец блаженно зажмурился только от одного вида холодного пива.

В этот момент к столу подошла мама. Сначала она молча поставила передо мной кружку с горячим чаем. А затем, со стуком опустив на клеёнку ещё один пустой гранёный стакан прямо перед батей, приказным тоном бросила:

– Мне тоже налей.

У отца от неожиданности едва рука не дрогнула, а я замер с занесённой над оладушком вилкой – и тут до меня дошло: маман-то тоже «болеет»! Вчерашнее праздничное торжество не прошло бесследно и для неё, просто она до последнего держала фасон и не подавала виду.

Вот ведь женщины – удивительные создания. Голова у них устроена совершенно иначе, чем у мужчин, особенно когда речь заходит об алкоголе, порядочности и общественном мнении.

Мужик что? Если ему плохо – он ляжет на диван, включит режим умирающего лебедя, будет картинно стонать на всю квартиру и требовать к себе жалости. Он не станет скрывать своё похмелье: для него это почти легальный выходной.