Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Бабник: Назад в СССР 3

Глава 1

– Конечно, товарищи, – спокойно ответил я, поправляя сумку на плече. – Раз надо – значит, надо.

Мы спустились по лестнице, миновали школьный вестибюль и вышли на крыльцо. Хмурое ноябрьское небо снова начало сеять мелкую, противную изморось. У самого входа стояла припаркованная тёмная «Волга» «ГАЗ-24» без каких-либо опознавательных знаков, но с характерной длинной антенной на заднем крыле. Один из мужчин распахнул передо мной заднюю дверцу автомобиля и слегка подтолкнул в спину, недвусмысленно намекая: садись и не дёргайся. Я уселся на прохладное кожаное сиденье, и мой провожатый с глухим стуком захлопнул дверь. Затем он обошел вокруг и сел рядом со мной.

Второй сотрудник быстро занял пассажирское место впереди, водитель молча крутанул ключ зажигания, и «Волга», мощно и непривычно густо рыкнув движком, плавно тронулась с места. Машина увозила меня со школьного двора в полную неизвестность.

Я решил ехать молча, так как категорически нельзя было начинать любые расспросы. В «Конторе» работали профессиональные психологи – любое лишнее слово они могли истолковать как угодно. Скажем, как попытку оправдаться или прощупать почву. Да кто их знает… Вот и я не знал и решил помалкивать до конца, так сказать, во избежание.

Пока машина неслась по мокрым улицам ноябрьской Москвы, я лихорадочно выстраивал в голове железобетонное алиби. Мозги работали на пределе возможностей, просчитывая самые паршивые сценарии развития событий. «Главное – ни словом не обмолвиться про немцев, – стучало в висках. – Стоит им нагрянуть домой с обыском – и здравствуй, статья за спекуляцию и фарцовку, да ещё и с политическим подтекстом». Вот то‑то и оно.

Усилием воли я заставил себя успокоиться и дышать глубже и ровнее. Сейчас нужно было не паниковать, а, наоборот, с холодной головой всё чётко разложить по полочкам: что эти товарищи могли знать и чего они ведать не ведали. Про заграничные вещи дома они, скорее всего, не в курсе, если только кто‑то уже не успел стукануть. Хотя кто бы мог это сделать? Ведь я никому не показывал добытые в ресторане вещички, разве что своим домочадцам.

Машина тем временем съехала с Садового кольца и углубилась куда‑то вглубь переулков. За окном замелькали фасады исторических зданий, и уже через несколько минут «Волга» плавно притормозила, свернула вглубь неприметного двора и подкатила к неприметным воротам, громко бибикнув.

«Мы на месте», – мелькнуло в голове, и я слегка напрягся, прижав плотнее свою сумку к себе. Здание походило на один из районных отделов КГБ, впрочем, сейчас это было неважно. Водитель проехал внутрь двора и заглушил движок. В салоне воцарилась тишина. Сидящий впереди сотрудник Комитета медленно повернулся ко мне и равнодушным тоном произнёс:

– Приехали. На выход. Сумку можешь оставить в машине.

Дверь кабинета, куда меня отвёл один из конторских, с глухим стуком закрылась за моей спиной, и в замке дважды повернулся ключ. Мой провожатый ушёл, оставив меня в одиночестве. Я огляделся, оценивая окружающую обстановку. Кабинет был небольшим, но чистым и до жути каким‑то казённым. Из мебели – только массивный письменный стол, обтянутый классическим зелёным сукном, два видавших виды стула по обе стороны от него и металлический сейф в углу, выкрашенный коричневой эмалью. На столе – прибор для ручек и карандашей, чистый лист бумаги да старая лампа под зелёным абажуром. И больше ничего. Никаких документов, никаких личных вещей. Со стены, прямо над столом, на меня строго смотрел «железный Феликс» в своей неизменной шинели. У меня аж мурашки по коже пробежали от этого взгляда. Бррр!

Я подошёл к стулу для посетителей, но садиться не стал. Опёрся руками о спинку так крепко, что побелели костяшки, и заставил себя сделать глубокий вдох. Паника – это гарантированный проигрыш. «Контора» всегда любила такие интересные приёмчики: запереть человека в четырёх стенах, заставить его помариноваться в собственном соку, пока воображение само не нарисует всё самое худшее. Логика тут простая: пусть объект допроса накрутит себя до одури, испугается до дрожи – и на первом же вопросе выложит всё на блюдечке.

«А вот хрен вам, граждане начальники, – цинично подумал я, разглядывая портрет Дзержинского. – На меня эта ваша психологическая мутотень не действует. Я из другого века и про ваши методы в мемуарах читал неоднократно».

Впрочем, бравада бравадой, а ситуация оставалась непростой, можно сказать, на грани фола. Мозг прагматика лихорадочно заработал, выстраивая линию обороны и отсекая всё лишнее. Итак, что мы имеем на руках?

Первое: школьная сумка осталась в машине. Обыскивать её – пустая трата времени, там ничего нет. Второе: кроссовки «Zeha» и радиоприёмник Stern‑Club надёжно припрятаны дома в письменном столе. Сбыть отцовскую пару я ещё не успел, а поэтому о её наличии никто не знает. Если кто‑то из этого ведомства решит прямо сейчас устроить там обыск, их непременно найдут – тут даже нет никаких сомнений, и это будет катастрофа. Хотя с чего бы им переворачивать квартиру обычного школьника? Поводом может стать только уголовное дело о спекуляции или, не дай бог, шпионаже, а я пока здесь даже не в статусе задержанного – меня просто попросили «проехать», не уточнив деталей. И это не давало мне покоя.

И третье – этого я опасался больше всего: как только кто‑то из сотрудников появится и начнёт со мной беседовать, мне тут же стопроцентно предложат на кого‑то из вышестоящих боссов комсомола доносить. Стучать? Ну нет, на это я точно не подпишусь. Это как минимум не в моём характере, а ещё – на хрен оно мне надо. Хотя в любом случае, если разговор зайдёт о вербовке, придётся соображать на ходу. Начнут угрожать, шантажировать или просто бить – тут уж будет не до размышлений. И что тогда делать?

Хотя стоп, – осадил я сам себя. – Хватит придумывать всякую ерунду. Бить, шантажировать… Вот ведь: знаю, как это работает, и сам же повёлся на этот гэбэшный трюк.

Однако время тянулось мучительно медленно. Я уже начал сбиваться со счёта, прикидывая, сколько уже прошло: пятнадцать минут, двадцать, полчаса? В таких кабинетах время почему‑то течёт несколько иначе, словно его специально растягивали, чтобы нервы сдали раньше, чем щёлкнет открывающийся замок.

Я уселся на стул и постарался думать о чём‑то другом, чтобы отвлечься. Поначалу получалось, если честно, так себе: мысли то и дело сваливались к моим махинациям с ворами в депо, нашим торговым делишкам с Вадиком. Но потом я перескочил на Никонову. Не знаю, что это был за выверт сознания, а я прям захотел её. Ну вот правда, бывает такое: никогда или почти никогда не думал об этой женщине с этой стороны, а тут – на тебе.

И вот, когда я уже начал строить в своей голове планы по покорению комсомольской начальницы, дверь наконец распахнулась. На пороге появился совершенно незнакомый мне суровый мужик в чине не меньше майора – судя по возрасту, на вид ему было около сорока: косая сажень в плечах, серый неприметный костюм без каких‑либо знаков отличия, идеально выбритый волевой подбородок и холодные, как арктический лёд, глаза.

Он вошёл в кабинет тяжёлой, уверенной походкой, небрежно бросил на стол какую‑то папку и уселся напротив меня. А кто‑то снова запер дверь с той стороны.

Этот суровый мужик не стал тратить время на вежливые предисловия, как показывали в кино, на предложенную пачку «Беломора» или обманчиво мягкие улыбки. Он решил сразу начать разговор с жёсткого психологического давления, взять, так сказать, быка за рога.

– Ну, рассказывайте, Алексей, – сдвинув брови, он совсем не по‑доброму посмотрел мне прямо в глаза.

Я заставил себя надеть на лицо маску вежливого, слегка недоумевающего и придурковатого комсомольца. Внутренний тумблер прагматика сработал мгновенно: нельзя было идти у него на поводу и облегчать ему задачу.

Сделав паузу – будто пытаюсь сообразить, о чём вообще идёт речь, – я чуть склонил голову набок, чтобы образ довершить. И постарался, чтобы в этом движении читалось не напряжение, а самая обычная, чуть глуповатая растерянность.

– Что рассказывать‑то? – удивлённо спросил я, с глуповатой улыбкой уставившись на него в ответ. – Вы хоть поясните. Могу стихи рассказать: вам, кстати, как – Маяковский нравится? Если нет, знаю ещё наизусть Есенина… Ну, помните, про берёзу. Ну а если что – и спеть могу. Откуда ж я знаю, что вам больше нравится: стихи, проза, а может, ещё что‑то…

Майор издал короткий, сухой смешок, от которого по кабинету повеяло могильным холодом, и громко хлопнул ладонью по столу.

– Вы мне тут, Гаранин, дурака не валяйте, – ледяным тоном перебил он мой монолог, привстав со стула и приблизив своё лицо к моему. Потом, видимо, подумал, что это лишнее, и подался назад. – О Есенине и Маяковском мы ещё поговорим. Уверяю вас, и споёте нам как миленький! – пообещал мне конторский, снова опускаясь на стул. – Алексей, нам всё известно, так что лучше сами всё расскажите, иначе…

– Да не убивал я Кеннеди! – перебил его я, уже на полную включив дурака. Один хрен: если им что‑то надо, они обязательно вытянут это из меня, а так хоть посмеяться напоследок.

На секунду в кабинете повисла тишина.

– Петренко! – громко крикнул он в сторону закрытой двери.

Замок щёлкнул, и на пороге возник детина с пудовыми кулаками. Он был без пиджака – лишь в брюках и рубашке, рукава которой он сейчас подворачивал, недобро бросив взгляд в мою сторону.

«Пипец котёнку», – почему‑то промелькнула в голове эта фразочка, и я даже на секунду зажмурился, представляя, как его огромные кулаки гуляют по моей физиономии.

– Представляешь, Петренко, этот комсомолец заявляет, что Кеннеди убил не он. А у нас в деле прямым текстом написано, что президента США убил московский школьник Алексей Гаранин. Так что же нам с ним делать? Не хочет сознаваться ни в какую, мол, «это не я, и лошадь не моя».

– Ну так давайте Пал Палыч я сейчас с ним полчасика поработаю – и он точно во всём признается. И не только в убийстве. Может, ещё ему чего‑то сунем? У нас там много глухарей – одним больше, одним меньше, – пробубнил Петренко, подходя ко мне сзади и кладя мне свои огромные лапы на плечи.

Я сидел, вжавшись в стул, и старался не дышать. Шутка про Кеннеди, которая ещё минуту назад казалась такой удачной, теперь таковой мне почему‑то совсем не казалась. Эх, не зря же говорят, что нужно держать язык за зубами и молчание – золото.

Дверь кабинета снова распахнулась, и за спиной я услышал до боли знакомый голос.

– Так, парни, заканчивайте эту комедию! – со смехом выдохнул вошедший, проходя к столу и выставляя два стакана чая в металлических подстаканниках – ну, таких же, как в поездах, – на зелёное сукно.

Это был не кто иной, как Семён Иванович – переводчик из «Интуриста», а по совместительству сотрудник госбезопасности.

– Пал Палыч, ну прекращайте этот цирк, право слово. Вам с Андрюхой в театре надо играть, а не в органах служить! Вон какую постановку организовали. Я там за дверью стоял, слушал и чуть от смеха живот не надорвал!

Суровый мужик – а звали его, как оказалось, Пал Палыч, – ещё секунду назад казавшийся мне воплощением сталинских застенков, вдруг преобразился: плечи опустились, черты каменного лица разгладились, и он негромко, басовито рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

А двухметровый великан Петренко, едва услышав знакомый голос старшего по званию, тут же убрал с моих плеч свои тяжёлые ручищи и словно сдулся, сделавшись вдруг не таким уж и грозным.

Я же всё сидел, вжавшись в стул, и пытался сообразить: что это, чёрт возьми, было? Спектакль? Розыгрыш? Они что, сейчас меня самым наглым образом развели? В голове гудела злость, и единственное, что я смог из себя выдавить:

– Да какого хрена?

Когда эти два клоуна наконец покинули кабинет, хлопнув дверью, Семён Иванович пододвинул ко мне кружку с чаем, от которой аппетитно пахло лимоном, и сразу перешёл к делу.

– Ты, Алексей, не злись на них сильно, – примирительно улыбнулся он, усаживаясь на свободный стул и чуть сдвигая в сторону папку которую сюда притащил Пал Палыч и забыл забрать.

Он облокотился на стол и продолжил:

– Им тут целый день без дела скучно сидеть, вот они и чудят. Как только пронюхали, что по моему запросу доставили какого‑то школьника, сразу решили попридуриваться. Пал Палыч, кстати, вообще никакой не следователь, а наш водила, простой сержант. Но фактура, сам видишь, – чистый «Бармалей», ух и жути нагнать горазд!

Я, как узнал, что тебя привезли, сразу пошёл в кабинет, но меня прямо по дороге перехватило начальство – пришлось на полчаса задержаться на докладе у генерала.

Комитетчик сделал большой глоток из своей кружки и снова хмыкнул, вспоминая недавний перформанс под дверью.

– Так вот. Представляешь, подхожу я, значит, к кабинету, а у двери стоит младший лейтенант – ну, этот Петренко, – сделал жест рукой Семён Иванович, показывая мне рост того второго мужика, – из дежурки, в общем, – пояснил он. Стоит, значится, он у двери, ухо приложил к створке, слушает ваш спектакль. Он‑то, кстати, меня и попросил подождать немного. За рукав меня схватил и шепчет: «Семён Иванович, погодите, там Пал Палыч вашего клиента уже раскалывает! Представляете? Он уже начал сознаваться в убийстве президента Кеннеди!»

Я поморщился, оценив размах фантазии этих двух придурков, а Семён Иванович, ухмыльнувшись, продолжил:

– Знаешь, Лёшка? Я как представил эту картину… Кеннеди-то ещё лет семь назад, в шестьдесят третьем, застрелили. И тут, выходит, ты – в ту пору сопливый октябрёнок в коротких штанишках – пробираешься в Даллас и лично убираешь самого охраняемого человека в Штатах! Я, честно говоря, от смеха чуть чай на паркет не расплескал. А за дверью в этот момент Пал Палыч как гаркнет: «Петренко, зайди!» Петренко мигом пиджак сбросил, мне на плечо его закинул, а сам давай дверь открывать и на ходу рукава рубахи засучивать, чтоб на тебя ещё больше страха нагнать. Я тут в коридоре чуть не родил от хохота, честное слово!

Отсмеявшись, «комитетчик» мгновенно подобрался, и его лицо приобрело привычное, собранное выражение. Он отодвинул кружку в сторону и продолжил:

– Алексей, есть у меня к тебе дело, а точнее – разговор, который не терпит отлагательств. Да и времени, если честно, у меня в обрез. Он бросил короткий взгляд на наручные часы. Забот навалилось, не поверишь, по самые гланды, закопались выше крыши. Так что давай поговорим о серьёзном.

Семён Иванович вздохнул, сделал ещё глоток чая и заговорил тихим, конфиденциальным тоном:

– Слушай расклад, Алексей. Ситуация вокруг Соколова за последние дни развернулась на сто восемьдесят градусов. Его папаша, как только запахло жареным, уже накатал заявление в обкоме по собственному желанию. Иначе сидеть бы им обоим на сухарях, но… – комитетчик многозначительно поднял палец вверх, а потом, будто опомнившись, тут же опустил руку и оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. – Нашёлся у них сильный покровитель. Кто‑то с самого верха, из союзного ЦК, прикрыл его задницу.

– Понятное дело, Игоря это не спасёт, – продолжил он. – Из комсомола его турнут со свистом. Из вашей школы его тоже уберут от греха подальше – переведут в какое-нибудь другое заведение на окраине, пусть он там тихо доучивается. Но там, наверху, очень серьёзно попросили весь этот скандал с немцами замять. Международный престиж, сам понимаешь. Нельзя, чтобы по Москве слухи ползли, будто у нас номенклатурные детки перед иностранцами дебоши устраивают. Потребовали спустить всё на тормозах. Понимаешь?

Я кивнул, давая понять, что не дурак всё понимаю.

Комитетчик пододвинулся ближе и заглянул мне прямо в глаза:– Поэтому, Лёха, уговор такой. Про то, что случилось в ресторане «Интуриста» – забудь. Язык за зубами держи и помалкивай, словно вообще ничего не произошло и тебя там рядом не стояло. Официальная версия для школы: Игорь перевёлся по семейным обстоятельствам из-за здоровья отца. Вопросы есть?

– Никак нет, – почему‑то по‑военному произнёс я, хотя в армии и не служил. «Видать, эти стены так действуют на мой юный организм», – подумал я и сквозь зубы улыбнулся.

– Ну вот и ладушки, – совсем по‑простому ответил гэбэшник, чуть смягчив голос. Он поднялся из‑за стола, одёрнул пиджак и махнул рукой на дверь:

– Идём, я тебя провожу, а то ещё заблудишься в наших коридорах. Потом твоя мать с меня же голову снимет.

Дойдя до проходной, я вдруг вспомнил, что моя сумка осталась на заднем сиденье «Волги», о чём тут же и сообщил Семёну Ивановичу. Тот коротко распорядился, и уже через пару минут она была у меня в руках. Мы попрощались, обменявшись крепким рукопожатием, и я направился в сторону ближайшего метро.

Шагая по мокрому асфальту, я вертел в голове только одну очень нехорошую мысль: как теперь оправдываться перед родителями? Ведь в любом случае им уже всё доложили. Надо было срочно придумывать какую-то легенду, чтобы они успокоились. Впрочем, что тут придумывать? Расскажу им правду, хоть и не всю. Ведь правду говорить гораздо легче, чем врать!

Глава 2

В вагоне было шумно и тесно, но я этого почти не замечал, лениво разглядывая собственное отражение в тёмном стекле на перегонах. Мозг на автомате прокручивал только что пережитое.

Выйдя со станции, я прибавил шагу. Под ногами хлюпали мелкие лужи, хмурое небо наливалось вечерней синевой. Я уже подходил к дому, как вдруг прямо у своего подъезда неожиданно обнаружил Ленку Лосеву. Она зябко куталась в лёгкое пальтишко, переминаясь с ноги на ногу, и явно караулила именно меня. Едва завидев мою фигуру, она рванулась навстречу. В её огромных глазах читался такой ураган эмоций, что Ленка даже забыла про свою маску снежной королевы.

– Отпустили? – на ходу спросила она, преданно заглядывая мне в глаза.

– А то, – цинично ухмыльнулся я, поправляя на плече сумку. – Таких правильных комсомольцев, как я, за решётку не сажают! Так, чайку попили да поговорили кое о чём. Но тебе, Леночка, о чём мы говорили – этого я сказать не могу, сама понимаешь: государственная тайна. – Я многозначительно поднял палец вверх. – Подписку дал о неразглашении, – ничуть не поколебавшись, соврал я. – Так что спокойно выдыхай, Ленок. Всё в порядке.

Ленка скривила недовольное личико, но не отступилась.

– А я, как увидела, что тебя ведут куда‑то два мужика в костюмах, сразу оделась и побежала к тебе домой – сообщить твоим. А у тебя дома только бабушка… В общем, я ей говорить не стала: вдруг с ней что случится, а потом скажут, что это я виновата, – она шаркнула ножкой и застенчиво посмотрела на меня. – Ты, Лёшка, не подумай ничего такого… Это я просто испугалась за тебя. Не каждый день вот так приезжают к школе чёрные «Волги» и увозят обычных школьников, – она шмыгнула замёрзшим носом.

– Да ладно тебе, – поняв, что сейчас ситуация выглядит немного нелепо, я подошёл к ней и положил руку девчонке на плечо. – Я всё понимаю. Я бы, наверно, тоже так поступил. Ты не подумай чего – я, честное слово, не в обиде. Да и, по всей видимости, кроме тебя нашлись товарищи, которые уже сообщили моим домашним. Так что ничего такого в этом нет.

Я чуть помолчал, подбирая слова, чтобы звучать не как взрослый, читающий нотацию, а как парень, который просто раскладывает всё по полочкам:

– Даже директор школы должен был это сделать – это его прямая обязанность: ставить родителей в известность. А то выходит, какие‑то люди забирают его подопечного, а он не сообщил родителям. Непорядок. Ему же самому прилетит по шапке из РОНО – это как минимум ЧП.

– Да ну тебя! – она сбросила мою руку со своего плеча. – Я тут переживаю за тебя, стою, мёрзну, жду, а ты как ни в чём не бывало: «Не переживай, Леночка, всё нормально!» А сам ничего даже не желаешь рассказывать! Дурак ты, Гаранин! – она легонько постучала пальчиком по моему лбу, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно скрылась в тёмном подъезде.

Сначала я хотел было её остановить, но потом решил, что не стоит. Да и держать её на холоде ещё хоть минуту мне совсем не хотелось – я видел, как она замёрзла. А что‑то доказывать, расставляя в нашем разговоре все точки над i, не было никакого смысла.

Идти домой мне почему‑то совершенно не хотелось. Нет, даже не так: домой хотелось – я и сам, если честно, слегка промёрз. Да ещё после сегодняшних потрясений мне откровенно хотелось есть… Хотя «есть» – неправильное слово. Хотелось жрать.

Но стоило только представить, что меня ждёт дома… Опять начнутся эти расспросы, мамины слёзы… Я только что едва отбился, а дома родители на нервах. Ой, нехорошо всё это. Я своими приключениями точно их в могилу сведу раньше времени… Тьфу‑тьфу‑тьфу. Постучал я костяшками пальцев себя по лбу. Ну и мысли в голову лезут.

Впрочем, стоять и дальше рефлексировать у подъезда тоже было занятие так себе. И я, тяжело вздохнув, направился домой – словно на эшафот.

Щёлкнул замок, и я, бросив ключи в карман, шагнул в прихожую. Атмосфера дома была наэлектризована до предела. Но, едва завидев, что я вернулся, Ирка с радостным визгом бросилась навстречу:

– Лёшка пришёл! – и крепко обхватила меня за ногу.

Повесив куртку на вешалку, я подхватил мелкую на руки и прошёл в большую комнату. Там, как я и предполагал, меня ждал настоящий допрос. Мама, то и дело вытирая заплаканные глаза скомканным носовым платком, сразу принялась засыпать меня вопросами. Батя же сидел молча. Он бросал в мою сторону взгляды – острые и пронзительные, как молнии, – а в руках держал старый солдатский ремень с тяжёлой латунной пряжкой.

Всё, что меня окружало сейчас, напоминало какой‑то бедлам. Мама со своими слезами, бабуля, сидевшая в углу на стуле и крепко сжавшая губы, батя – злой как собака. Ну и ещё сестрёнка, которая сидела у меня на руках, и ей было абсолютно всё равно, что творится в квартире: она дёргала меня за нос и уши, не обращая ни на кого внимания.

– Так, – остановил я весь этот бардак. – Мам, давайте сядем, хоть поужинаем, и я вам всё расскажу. – Я сделал умоляющие глаза. – Ну правда, ничего такого не случилось. Честное комсомольское! То, что вам нарассказывали – уж не знаю кто: завуч или директор, – это полная чушь и чепуха.

Бабушка встала со стула и пошла греть ужин. А я опустил сестрёнку на пол – потому как она, решив, что мне мои уши больше не нужны, крепко так укусила за одно из них.

С кухни послышался бабушкин голос:

– Полина, помоги мне посуду на стол поставить!

Мама, бросив платок на диван, помчалась помогать. Батя всё так же молчал, но в глазах уже не было той злости – скорее надежда на то, что всё разрешится и ему не придётся браться за ремень.

«Какой наивный, – подумалось мне. – Сейчас я уже на полголовы выше него, да и в плечах пошире. И как он собрался меня наказывать? Театр абсурда какой‑то».

Я, тоже ничего не говоря, пошёл в свою комнату переодеться в домашнее. Да и о чём сейчас было с ним говорить? Мать, скорее всего, накрутила его, и он поддался на эти их женские уловки.

Вообще женщины – мастера таких трюков и способны любого мужика заставить совершать глупости. Недаром же в царские времена из‑за женщин стрелялись на дуэлях, дрались на шпагах и вообще занимались разной ерундой в дворянских родах. Сейчас, конечно, проще: морду могут набить или ещё какую‑нибудь гадость сделать. Ведь влюблённый мужик не башкой думает, а чем‑то другим…

«Почему‑то мои мысли вообще понесло в какую‑то другую сторону», – подумал я, натягивая треники.

– Лёша, я тебе кладу… – послышался из‑за двери голос мамы.

Я влез в футболку и пошёл мыть руки.

Поначалу все молча стучали вилками по тарелкам – никто не хотел начинать этот неприятный разговор. А мне, если не кривить душой, того и надо было: я действительно проголодался как волк.

Впрочем, насытившись бабушкиными котлетами с отварной картошкой я отставил тарелку в сторону и начал:

– В общем, так, дорогие мои родители. То, что вы там себе нафантазировали, не имеет с реальностью ничего общего.

Мама тут же перебила меня, всплеснув руками:

– Что значит «нафантазировали», Алексей? Нам позвонили из школы и сообщили, что тебя арестовали и увезли на чёрной «Волге» двое сотрудников из той организации, которую лучше вслух не называть!

– Из КГБ, – прямо сказал я. – Но, мам, меня никто не арестовывал – это раз. Наручники на меня никто не надевал – это два. Тот товарищ просто вежливо попросил проехать с ними. Вот и всё. Я понимаю, что у нашего школьного руководства от страха поджилки тряслись за свои тёплые места, вот они вам ужасов и наговорили. Но всё было именно так, как я рассказываю. Честное слово.

– Ну так вот, – продолжил я, сделав большой глоток чая. – Привезли меня, отвели в кабинет, я там посидел полчасика, а потом пришёл мой знакомый, Семён Иванович. И мы с ним просто поговорили.

– Алексей, откуда у тебя вообще такие знакомые? – хмуро вклинился в мой рассказ батя.

– Пап, давай я всё по порядку изложу, а то мы застрянем здесь ещё на час, – и примирительно поднял ладони вверх.

– Молчу, молчу, – буркнул он, подавшись вперёд.

– Познакомились мы с этим товарищем из конторы совсем недавно. Помните, я с райкомом встречал делегацию из ГДР? Ну так вот, там наш бывший комсорг устроил пьяный дебош, а я помог его скрутить и замять скандал. И вроде бы всё затихло, но у этого паренька папаша оказался какой-то крупной шишкой из обкома. Сегодня с самого верха поступила команда спустить дело на тормозах. А поскольку я – непосредственный участник и свидетель тех событий, меня и пригласили на беседу. Попросили держать язык за зубами во избежание, так сказать, лишних проблем.

Я перевёл дух и победоносно улыбнулся:

– Вот, мам, и вся история. Никто меня не бил и не прессовал. Да и зачем им это? Кто я такой? Обычный школьник… Хотя уже не совсем. Тут такое дело: меня сегодня второй секретарь райкома Никонова лично утвердила секретарём школьной комсомольской организации. Вот.

Я многозначительно поднял вверх указательный палец.

Батя аж крякнул, чуть не подавившись котлетой.

Мама с бабушкой молчали, переваривая информацию, и только удивлённо хлопали глазами.

А я встал из‑за стола и налил себе ещё чаю – во рту пересохло, пока я излагал им эту отредактированную для их ушей историю. Само собой, умолчал про… ну, вы поняли про что.

Вообще за этот день я вымотался до предела – не физически, а скорее морально. Концерт, назначение, эта поездка, будь она неладна, да ещё расспросы – сначала у подъезда от Ленки, теперь вот дома.

Впрочем, посмотрев на предков, я больше не обнаружил в их глазах переживаний за меня. Теперь мама с бабушкой смотрели на меня с нескрываемой гордостью: ну как же, их Лёшенька, ещё год назад бывший обычной размазнёй, так кардинально изменился.

Бабушка, словно вспомнив о чём-то важном, вдруг спохватилась, вскочила со стула и передала Иринку маме. Поковырявшись в пузатом холодильнике, она удовлетворённо поставила на стол хрустальную розетку с клубничным вареньем брусок сливочного масла и свежий батон нарезного.

Вот же, в прошлой жизни мне так нравилось, когда моя настоящая мама делала мне по утрам перед школой жареные тосты со сливочным маслом и джемом. И вот сейчас я не преминул соорудить себе что‑то похожее. Понятное дело, тостов в доме не водилось – да и в магазинах тоже. Соорудив такой импровизированный бутерброд, я сунул его в рот.

– У‑у‑у… – протянул я и зажмурился от удовольствия.

«Мама, роди меня обратно…» – подумалось мне. «Ну как же это вкусно!»

Утро встретило меня солнечным лучом, нагло пробившимся сквозь щель в шторах и упавшим мне прямо на глаза. Я с трудом разлепил веки и скосился на тикающий будильник. Половина седьмого. Мне бы ещё часик поспать, но что-то так сильно приспичило, что я, спрыгнув с кровати и в одних семейниках, потрусил в уборную. Но в коридоре пришлось притормозить. В прихожей у зеркала стоял батя – в парадном, отглаженном костюме – и яростно начищал деревянной щёткой зимние сапоги.

– Па, ты куда в такую рань нафуфырился? – поинтересовался я, переминаясь с ноги на ногу, стоя возле двери туалета.

– Ты что, Лёх, с луны что ли свалился? Вот на демонстрацию собираюсь, – удивлённо ответил батя, смачно плюнув на щётку. – Сегодня же седьмое ноября. От нашего завода колонну собирают, – услышал я его голос уже из-за двери.

«Вот ведь я тупой баран, – подумалось мне, пока я стоял в туалете. – На такой, казалось бы, очевидной ерунде чуть не спалился…»

Оправившись, я вышел – и тут меня будто что-то щёлкнуло в голове. А может, сходить с ним? Чёрт возьми, это же уникальный шанс – увидеть вживую советскую ноябрьскую демонстрацию! Потолкаться в праздничной толпе, поорать «Ура!», и пройтись прямо по Красной площади мимо Мавзолея и глянуть на живого, ещё не совсем дряхлого Брежнева! Такую возможность упускать было просто преступлением. Я облокотился на дверной косяк и спросил:

– Слышь, пап, а возьми меня с собой? – попросил я отца. – Ну в самом деле, выходной же. Почему бы и нет? – подумал я про себя.

Батя заливисто рассмеялся, окинув взглядом мою полуголую фигуру, но секунду спустя одобрительно кивнул:

– Ишь ты, какой деловой! Ладно, боец, уговорил. У тебя ровно пять минут на сборы. Провозишься дольше – уеду один, ждать не буду.

Я коротко кивнул и вихрем метнулся в свою комнату. Вскользь мазнул взглядом по висевшему за стеклом градуснику: столбик термометра показывал минус пять – ниже нуля. Одеваться надо было потеплее. Чёрт знает, сколько нам придётся торчать на улице, пока колонну завода наконец пропустят на площадь.

Уже через пару минут я стоял одетый – осталось только натянуть обувь, накинуть куртку и нахлобучить на голову шапку. Решив, что время ещё есть, пулей метнулся на кухню, к холодильнику. Отрезал себе пару бутербродов с докторской колбасой и завернул их в газету. Хлебнул водички из графина прямо из горлышка – и бросился одеваться. Запихав бутерброды в батину сумку, мы вышли на припорошенную снегом улицу.

Народу в метро было столько, что вагоны буквально трещали по швам. Вся эта бурлящая масса, пахнущая одеколоном «Шипр» и мокрой шерстью, двигалась в одном направлении – к центру.

На нужной станции мы еле выбрались из вагона – нас прижало к стене, но потом, цепляясь друг за друга, чтобы не потеряться в толпе, мы наконец поднялись наверх.

Центральные улицы уже перекрыли серыми грузовиками и плотными кордонами милиции. Наша заводская точка сбора обнаружилась в одном из переулков неподалёку от Тверской – а точнее, улицы Горького, так она сейчас называлась. Здесь царил жуткий хаос: повсюду громоздились огромные фанерные плакаты с портретами членов Политбюро, высились охапки красных знамён, а мужики из батиного цеха как раз шумно спорили, кому нести тяжёлый деревянный транспарант «Пятилетку – в четыре года!».