Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Жаль, – разочарованно вздохнул я, послушно отступая на полшага. – А я уже представил, как мы с тобой на столе…

– Заткнись, Гаранин! – вспыхнула она, и её щёки снова залил густой румянец. – Я тебе уже, по-моему, русским языком объяснила: не смей мне тыкать, и никаких «мы» не будет, даже не мечтай!

Никонова стремительно подошла к своему рабочему столу и вытащила из ящика чистый бланк с официальным гербом ВЛКСМ.

– Да, я помню, что обещала исполнить одно твоё желание. Договор дороже денег, скрывать не стану. Но на этом – всё! – Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную уверенность. – А теперь, Алексей, давай наконец займёмся делом. Речь для ЗИЛа ещё не готова. Что ты завтра понесёшь в литотдел?

– Да ладно тебе, Свет, – тихо произнёс я, переворачивая листок, на котором был набросан скелет будущего выступления. – Чего ты завелась? Подумаешь, какая‑то секретарша. Она же нас не застукала голыми в кабинете, когда я тебя… ну, ты поняла.

– Так, сейчас же прекрати свои аморальные инсинуации, Гаранин! – Светлана в сердцах стукнула кулаком по столу. – Это же Райком! – уже тише, почти шёпотом продолжила она. – На нас смотрят вожди! – Она на секунду скользнула испуганным глазами по строгому портрету Ленина на стене. – А ты мне предлагаешь подобное… прямо тут… Гаранин, ты вообще в своём уме? Ты комсомолец или кто?

Никонова решительно выхватила мой черновик, быстро пробежала глазами по неровным строчкам, хмыкнула и отложила листок в сторону.

– Ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь о таких вещах, или у тебя действительно не все дома?

– Ладно, ладно, – я примирительно поднял руки вверх, показывая, что она меня полностью убедила.

Хотя я прекрасно понимал по её глазам и жестам – она вовсе не против нашей близости, но только не здесь, не в здании Райкома. Это напрочь ломало все её представления о партии, комсомоле и… В общем, Светлана, как говорили в моё время, была совком до мозга костей. Это поколение именно так и воспитали. Для них партийные бонзы были чем‑то вроде богов, не меньше, и поделать с этим ничего было нельзя. Ну, пока нельзя. Потом‑то, в девяностых, они дружно переобуются и бросятся кто куда: кто в коммерцию и фарцовку планетарного масштаба, а кто и ОПГ крышевать. Но до тех времён оставалось ещё два десятка лет, и их надо было как‑то прожить – желательно сытым, богатым и здоровым!

– Согласен Светлана Андреевна, давайте и вправду займёмся делом, – подал голос я, вновь переходя на официальный тон.

Мы со Светланой Андреевной окончательно перешли на деловой лад, сели за стол и с головой ушли в работу над текстом выступления. В дверь ещё пару раз стучали, мешая нам сосредоточиться. Сначала заглянула комсомолка с ткацкой фабрики – торопливо пошепталась о чём-то с Никоновой и так же быстро исчезла. Потом пришла помощница с какими-то организационными вопросами, но Светлана, вместо того чтобы вникать в них, велела девчонке сбегать в буфет, принести чаю с пирожными, и протянула рубль. Дверь на ключ она больше запирать не стала: во-первых, не хотела плодить лишние слухи в Райкоме, а во-вторых, чего нам теперь скрываться? Мы ведь делом заняты, да и речь была практически готова.

Без пяти минут пять в кабинет без предупреждения пожаловал сам первый секретарь. Как назло, именно в этот момент мы жарко спорили, куда лучше вставить цитату Леонида Ильича Брежнева, и заметили Вадима Ивановича не сразу.

– Ну-ка, дайте почитать, что вы там насочиняли, – протянул руку Серов, забирая исписанные листки.

Он пробежал глазами по неровным строчкам и остался приятно удивлён.

– А что, неплохо, товарищи! Совсем неплохо, – даже причмокнув от удовольствия, одобрил наши труды Вадим Иванович.

– Всё написано под чутким руководством Светланы Андреевны, – негромко вставил я, как бы невзначай выгораживая свою «королеву» и зарабатывая весомые очки в её аппаратный актив.

Серов удивлённо вскинул брови, оценил мой манёвр и одобрительно кивнул:

– Речь определённо готова. Я сам отнесу её в литотдел завтра утром.

– Но как же так, товарищ Серов? Вадим Иванович, мы хотели ещё кое-что обдумать и, если нужно, отредактировать, – попытался возразить я, но первый секретарь прервал меня властным жестом.

– Не переживай, Алексей. Там есть кому подправить и отшлифовать формулировки, главное – чтобы им было с чем работать!

– Ну хорошо, если вы так говорите, то я ничего не имею против, – согласился я и многозначительно посмотрел на Никонову.

Светлана Андреевна тоже одобрительно кивнула, давая мне понять, что спорить с первым не стоит и специально обученные люди сами доведут текст до ума. Серов бережно убрал черновики в свой кожаный дипломат, попрощался с нами коротким кивком головы и направился к выходу.

Ну а что? Конец рабочего дня. На улице к этому времени уже совсем стемнело – как-никак, вторая половина ноября, и световой день стал совсем коротким.

– Ну, я тоже, пожалуй, пойду домой, – заявил я Никоновой, собирая вещи в сумку.

– Иди-иди, комсомолец, – ласково усмехнулась она.

Едва я поравнялся с порогом, Светлана Андреевна прямо у двери от души шлёпнула меня ладошкой по заднице и задорно рассмеялась – весело, совсем как обычная девчонка. Я довольно хмыкнул про себя: такая Светка мне нравилась гораздо больше – игривая, живая и страстная. Развернувшись, я послал своей партийной королеве воздушный поцелуй, нарисовал двумя пальцами в воздухе сердечко и шагнул в полумрак райкомовских коридоров.

Я вышел на улицу – и в лицо мне тут же ударил свежий поток холодного воздуха. Крупные хлопья снега кружились под жёлтыми дисками фонарей, медленно укрывая город ровным белым покрывалом. Я глубоко вдохнул, застегнул куртку под самое горло и поправил лямку сумки.

Внутри, перекрывая привычный прагматизм, бурлило чисто мужское торжество. В голове вертелась упрямая мысль: теперь я просто обязан затащить эту комсомольскую милфу в свою постель – дело принципа. Оборонительные редуты Никоновой сегодня дали трещину, и упустить такой шанс было бы глупо, по крайней мере с точки зрения моих инстинктов из двадцать первого века.

Правда, оставался один сугубо приземлённый вопрос советского быта: как и, главное, куда её вести? В свою квартиру – ни в коем случае: там постоянно бдит бабушка, да и вообще это было бы слишком опрометчиво. А в гостиницах в это время парочке без штампа в паспорте или командировочного удостоверения ни за какие деньги комнату не выделят. Вот такая, чёрт возьми, засада.

«Ладно, обмозгую это на досуге», – цинично хмыкнул я про себя и торопливо захрустел подошвами по снегу, направившись в сторону автобусной остановки.

Глава 17

На следующий день сразу после уроков я направился к Танюхе. Сегодня в школе она почему-то не появилась, и я решил проведать девушку – не приболела ли там моя зазноба. Но нет, как оказалось, она была абсолютно здорова. Просто в их квартире с самого утра случилась авария – банально прорвало кухонный кран. Её мать из-за такой мелочи решила не брать на работе отгул и оставила разбираться со сломанным краном дочь. Всё же в их семье кормилица пока одна, а Танька что? Ну подумаешь, один день не сходит в школу или пропустит несколько уроков. Не беда. И вот пока Татьяна ждала сантехника из ЖЭКа, время перевалило за полдень.

Это она мне сама рассказала, открыв дверь.

– Да вообще кошмар, Лёш, – Танька устало шмыгнула носом и накрутила на палец прядь волос, стоя босиком на ещё влажном полу. – Представляешь, с самого утра как рвануло! На кухне воды по колено, мать в панике. Я в ЖЭК побежала, там злой с похмелья наш слесарь дядя Вася заявил, что у него «авария на магистрали» и раньше обеда его можно не ждать. Вот, только полчаса назад ушёл. Матерился на всю квартиру, кляня безруких баб, что не могут сами прокладку в кране поменять. Обидно так. Я ведь всё утро с тряпкой в руках воду по квартире собирала. Не дай бог соседей снизу зальём – в жизнь с мамой не расплатимся. И так считай живём от зарплаты до зарплаты.

– Да уж, засада, Танюха, – хмыкнул я, переступив порог её квартиры.

Разулся я в уже знакомой прихожей, повесил куртку на покосившийся рожок вешалки и прошёл внутрь вслед за девушкой, крутя вокруг головой.

В квартире царил знатный бедлам: коврик, что раньше лежал у порога, теперь сох в ванной, а блёклые бумажные обои возле плинтусов ещё сильнее отошли от стен. Но зато с кухни донёсся бодрый свисток закипающего чайника, что меня прямо-таки обрадовало. Видимо, ждала она меня, моя прЫнцесса, готовилась.

Вообще в это время девчонки были какие-то более приспособленные к тягостям или, если быть совсем точным, рукасты, что ли? Пожрать приготовить, прибраться или постирать, пусть и в ручную, для них было как два пальца об… ну вы понимаете, о чём я. Совсем не такие, как те, что там, в моём будущем, – размалёванные куклы с силиконовыми свистками, которые ничего тяжелее хера и смартфона в руках за всю жизнь не держали. Всё их существование выглядело словно один бесконечный сторис. Так вот, о чём я? Ах да.

Именно Татьяна была из таких – про кого классик писал: и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт. Для неё наши отношения, похоже, стали чем-то по-настоящему серьёзным. Хотя сразу оговорюсь: я ей ничего такого не обещал. Впрочем, это детали. Тут дело совсем в другом. Представьте: забегаешь к девчонке после уроков, чтобы сбросить напряжение, а она тебя встречает как родного. Накормит, напоит, сидит напротив, смотрит преданными глазами.

И вот я к чему веду. Боженька одарил её очень привлекательной внешностью, да и голова на плечах имеется, и здесь начинают ломаться все мои привычные стереотипы. При всех своих статях эта деваха не чурается самой грязной работы: вон, руки вечно в цыпках от стирки, а готовит так – ммм, пальчики оближешь. Взять хотя бы тот яблочный пирог, которым она меня в прошлый раз угощала – язык проглотишь!

А родись она в моё время – порхала бы сейчас где-нибудь в Москве на Патриках, обязательно стала бы какой-нибудь блогершей или надменной фифой, которая за каждый свой вздох деньги берёт. И именно это обстоятельство вводило меня в глубокий когнитивный диссонанс.

Возможно, кто-нибудь со стороны скажет: «Гаранин, хрен ли тебе ещё надо? Девка красивая, хозяйственная!» Но я даже там, в двадцать первом веке, ни разу не ловил себя на мысли: всё, Лёха, хорош, нагулялся, пора остепеняться, жениться и заводить спиногрызов. А тут, в семидесятых, такие мысли мне и подавно в голову не лезут. Тут же натуральный клондайк. Вокруг столько симпатичных девчонок – по-советски наивных, привыкших верить каждому слову. Прямо непаханое поле возможностей для такого, как я. Впрочем, меня опять занесло куда-то не в ту степь.

И вот сейчас на кухне передо мной сидела она – первая красавица школы Танька Коровкина. Девчонка устроилась на колченогом табурете, поджав под себя ноги. На ней был всё тот же простенький ситцевый халатик. Длинные, не видавшие южного загара ноги, светлые, собранные в нелепый пучок волосы и огромные зелёные глаза, в которых можно было запросто утонуть. И почему-то мне стало так обидно за неё.

Что она вообще видела в своей жизни? Да если честно – ничего. И так жила половина страны: те, кто даже на море ни разу не бывал, я уже молчу про заграницу.

«Ладно, – осадил я сам себя. – Невозможно всех вокруг сделать счастливыми». Хотя много ли для счастья советским людям надо? Вон как она недавно перед подружками хвасталась импортными колготками, что я ей подарил. И вроде бы какая ерунда, обычный капрон, а сколько было искреннего света в её зелёных глазах.

А на столе, пуская пар, стояли две щербатые чашки с бледной заваркой грузинского чая. На полу раскорячился помятый алюминиевый таз, до половины наполненный грязной водой.

– Ничего к чаю больше нет… – она смущённо опустила взгляд. – Хочешь, бутерброд с маслом сделаю? В магазин сбегать было некогда, сам понимаешь.

– Ладно, Танюха, не переживай ты так, – сказал я, по-хозяйски сжав ладонью её гладкое бедро. – Не в еде счастье.

А потом мягко притянул к себе и уверенно поцеловал в губы.

– Лёш, а ты куда после школы думаешь? – вдруг тихо спросила она, не поднимая глаз. – Наверное, в МГИМО или МГУ? У тебя вон какие связи…

– Не, Танюша, я сразу в десант пойду, – зачем-то соврал я, откусывая от только что сварганенного ею бутерброда со свисающим по краям сливочным маслом. Сейчас мне совершенно не хотелось копаться в вариантах своей будущей учёбы, да и Таньке об этом знать было необязательно. Не за тем я к ней сегодня пожаловал.

– В армию? На два года? – тяжело вздохнула она, и в голосе прорезалась неподдельная тоска.

– Ага, – кивнул я, запивая чаем хлеб с маслом. Звякнула ложечка о край стакана. – Будешь меня ждать, Тань?

Танька не бросилась ко мне на шею с клятвами в вечной верности. И это было абсолютно правильно с её стороны. До гипотетической мобилизации мне оставалось почти три года, так что сейчас в любых обещаниях не было ни малейшего смысла. Всякое может случиться. Месяца через два мы вообще можем разбежаться. Зачем ей давать лишние надежды?

Допив чай, я отставил в сторону чашку и решительно притянул девчонку к себе, усадив на колени. Сейчас мне хотелось её как никогда – прямо вот так, в этом потёртом ситцевом халатике, с нелепым пучком волос на голове, без грамма косметики. Тем более вчерашний облом с Никоновой оставил меня, так сказать, в подвешенном состоянии. Светлана Андреевна, зараза, тогда знатно раззадорила меня в запертом кабинете, а потом, как на зло, приперлась секретарша Серова. Понятное дело, требовать от второго секретаря немедленного продолжения я не мог, и вот сейчас на моих коленях сидела Танюша – вся такая скромная, тёплая и домашняя.

Я обхватил её за упругие бёдра, прижал к себе и задрал край ситцевого халатика, пытаясь просунуть ладонь глубже. Но Танька мягко поймала мою руку. Покраснев до корней волос, она уткнулась лбом мне в плечо и едва слышно прошептала: – Не надо сейчас, Лёш… У меня просто… эти дни начались.

«Да твою ж мать! – мысленно выругался я и резко откинулся назад. Хлипкий кухонный стул подо мной отчаянно скрипнул. – Что за сплошное невезение такое? Второй день подряд девки кидают меня на самом интересном месте! С такой тенденцией мне скоро придётся начать тесную дружбу с Дунькой Кулаковой».

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешено бушующие в теле гормоны, и нацепил на лицо самую понимающую мину, на какую только был способен. Шантажировать, обижаться или давить на неё в такой ситуации было не просто бесполезно, а откровенно глупо – только бы всё испортил и выставил себя эгоистичным дураком. Однако безропотно терпеть дальше и переводить неизрасходованную энергию в комсомольское русло – да ну его нафиг, я же не идиот какой.

Танька, виновато кусая губы, нервно перебирала край ситцевого халатика. В воздухе всё ещё витал густой аромат грузинского чая и едва уловимый, дразнящий запах земляничного мыла. Впрочем, споткнувшись о советское целомудрие, я быстро придумал обходной маневр. Раз уж полноценный марафон отменялся, нужно было переходить к плану «Б», аккуратно расширяя границы её сексуального кругозора. Куда мне деваться? Не уходить же от этой феи несолоно хлебавши.

В общем, пришлось включить всё своё обаяние и аккуратно ввести её в курс дела насчёт так называемой французской любви. Дело понятное: половину рассказа я на ходу присочинил и приукрасил. Это в моём родном двадцать первом веке подобные ласки были делом обыденным, и ни одна девчонка не устраивала сцен с обмороками. А тут передо мной сидела абсолютно неопытная советская барышня, выросшая на строгих идеалах целомудрия.

Само собой, действовать напролом и требовать всего сразу было нельзя – я бы только напугал её и испортил всю малину. Пришлось оборачивать деликатный процесс в красивую, почти романтическую обёртку, преподнося это как высшую степень доверия между мужчиной и женщиной. А куда деваться? Грубый нахрап здесь только навредил бы.

Поначалу Танька стеснялась, а потом, похоже, вошла во вкус. Хотя нет, выражение «вошла во вкус» тут не подходит. Она словно дитя внимательно разглядывала мой прибор, примериваясь. Я подозревал, что так близко она ещё никогда не видела то, что обычно входило в неё во время наших забав. А тут – чистый музей естественной истории. Ей оставалось совсем чуть-чуть, чтобы переступить через остатки своей скромности, и когда мы переместились на жалобно скрипнувшую кровать, она разошлась не на шутку. Тем более всё это оказалось для неё чем-то действительно новым в наших отношениях. Да и ханжой Коровкина явно не была – девчонка всегда с пониманием относилась к нашим «невинным» шалостям.

Когда всё закончилось, Танька, накинув халатик, убежала в ванную приводить себя в порядок, а я остался лежать на смятой постели с приспущенными штанами. Закинув руки за голову, я лениво глядел в потолок. Гормональная буря в подростковом теле наконец-то утихла, уступив место привычному холодному разуму.

«Да уж, – цинично хмыкнул я про себя. – Как всё-таки неожиданно. Оказывается, советские девчонки из семидесятых обучаются прогрессивным техникам любви гораздо быстрее, чем можно было бы подумать. Тут главное что? Всё верно. Найти правильный подход».

В коридоре хлопнула дверь ванной, и она неслышно скользнула в комнату. Щёки её всё ещё горели, а глаза стыдливо блестели счастливыми огоньками. Сама же она при этом упрямо буравила взглядом пол. Танька тихонько присела на край кровати, одёрнув полы халата.

– Лёш… – едва слышно позвала она, положив прохладную ладонь мне на живот.

– А в десантных войсках… там ведь очень опасно, да? Говорят, на прыжках насмерть разбиться можно?

Я внутренне улыбнулся. Девчонка всерьёз поверила в мою шутку про армию и уже мысленно собиралась писать мне письма на призывной пункт. Что ж, пускай она видит во мне героя-романтика – для меня это только в плюс.

– Нормально там, Танюх, как и везде, – я ободряюще подмигнул ей и поднялся, натягивая школьные брюки.

– Лёш, а может, ну её, эту армию? – тихо прошептала Татьяна, вцепившись в моё плечо, словно боясь, что, стоит ей только отпустить, и я тут же растворюсь.

– Ну чего тебе там делать? Лучше в институт поступай… Я бы и сама всё бросила и побежала подавать документы хоть завтра, да только мама твердит изо дня в день: «Иди в ПТУ при ткацкой фабрике – там и стипендия хорошая, и за практику неплохо платят. Одета-обута будешь, а через год на машинке строчить научишься». А мне так тошно от одной этой мысли! Каждый день – строчка за строчкой, строчка за строчкой… Как представлю себе всю эту картину – будто моя жизнь сквозь эту строчку утекает, аж жутко становится.

Девушка на секунду зажмурилась, словно пытаясь прогнать это наваждение: где она в синем рабочем халате стоит в грохочущем цеху под монотонный гул швейных машин, который намертво отбивает стремление двигаться вперёд.

– Я давно мечтаю поступить в институт, Лёш, – Татьяна тяжело вздохнула и обняла себя за плечи. – Учителем русского языка и литературы хочу быть. Читать, объяснять детям, чтобы глаза у ребят загорались, когда про Пушкина или Толстого им рассказываешь… А не сидеть от звонка до звонка на этой чертовой фабрике, ежедневно отмеряя метры сшитого полотна не моё это. Понимаешь?

Молча глядя на неё, я медленно застёгивал пуговицы рубашки. Спасать всех абитуриентов Советского Союза в мои долгосрочные планы точно не входило. Но Татьяна сейчас была для меня уже не просто очередной девчонкой для постельных забав. И бросить её одну барахтаться в этой безнадёге было бы как-то совсем уж по-свински.

Чёрт возьми, откуда только взялась эта не присущая мне жалость? Но когда она вот так сидит рядом – ласковая, тёплая, пахнущая земляничным мылом, – во мне просыпалось какое-то совершенно дурацкое, собственническое желание спрятать её под своё крыло. Прикрыть собой от завода, от советов вечно уставшей матери, от всей этой серой советской действительности.

Нужно было дать ей хотя бы надежду и переключить её мысли на что-то конкретное, осязаемое.

Я потянулся вперёд, накрыл её тонкие пальцы своей ладонью и мягко, но уверенно сжал их.

– Понимаю, Тань. Прекрасно тебя понимаю, – произнёс я ровным, уверенным тоном. – А теперь послушай меня внимательно и выкинь из головы эту дурь насчёт фабрики. Ни на какую ткацкую ты не пойдёшь. А теперь слушай сюда и забудь про эту фабрику. Раз и навсегда. Обойдутся они там без тебя.

Танька удивлённо хлопнула ресницами. Огромные зелёные глаза стали совсем круглыми. Она смотрела на меня так, будто я только что пообещал ей звезду с кремлёвской башни достать.

– Но как же… Лёш? – пролепетала она, шмыгнув носом. – Мама ведь… И денег таких у нас нет.

– С твоей матерью я сам потолкую, если потребуется, – отрезал я. – Анна Петровна зла тебе точно не желает, просто она другой жизни, кроме своего станка, не видела, вот и страхуется по привычке. А насчёт денег – что-нибудь придумаем. Безвыходных ситуаций, Тань, не бывает, а ты девица работящая, к труду привычная. Так что смело подавай документы и ни о чём не думай. С твоей головой любой конкурс на раз-два пройдёшь, я в этом даже не сомневаюсь.

– Ну конечно, подавай документы и ни о чём не думай… Тебе просто говорить, – Танька тяжело вздохнула, подпёрла подбородок кулаком и уставилась в облупившуюся штукатурку стены. Там, под мутным выпуклым стеклом в дешёвой рамке, желтела типографская репродукция васнецовских «Богатырей». – Конкурс – это полбеды. Ты, Лёш, стипендию вузовскую видел? Смех, да и только! На неё даже нормально в столовой не поешь – разве что один гарнир возьмёшь. Студенты знаешь как живут? Если родители кому-то из села осенью мешок картошки да банку солений не пришлют – хоть зубы на полку клади.

А моя мама… – голос её дрогнул и сорвался. Она сглотнула и продолжила тише: – Я же вижу, как она крутится. Ей и так несладко. Она одна всё наше хозяйство на себе тянет: то с этой проклятой абонентской книжкой в тесной кассе ЖЭКа стоять, чтобы свет оплатить, то зимнее пальто мне достанет, потом ещё неделю бегает к портнихе ушивать. Копит-копит, а я те же туфли сношу за сезон… Пять лет моей учёбы она просто не потянет. Не потому что не хочет. Просто надорвётся. А я висеть у неё на шее все эти годы, пока диплом выдадут, не желаю. Вот честно, Лёш, пойду я лучше после школы сразу работать, помогу ей хоть чем-то. Может, хоть на телевизор чёрно-белый накопим…

Я молча смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается несвойственная мне, прагматику до мозга костей, глухая жалость. Танька ведь действительно заслуживала другой судьбы, а не этого бесконечного выживания между очередями за синей птицей и штопкой капроновых чулок на электрической лампочке. Я потянулся вперёд, обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Она уткнулась носом мне в шею, шумно и прерывисто выдохнув. От её волос пахло земляничным мылом за четырнадцать копеек, но сейчас этот запах казался мне роднее любых французских духов Светланы Андреевны.

– Слушай меня, глупышка, – тихо произнёс я, поглаживая её по спине. Прямо через тонкую ткань халатика я чувствовал, как она мелко вздрагивает. – Хватит нести околесицу. Ни на какую фабрику ты после выпускного не пойдёшь. Подашь документы в институт, как положено, и будешь там учиться. А я обязательно что-нибудь придумаю. Деньги, Тань – мы это решим. Есть у меня кое-какие мысли, так что голодать точно не будешь. Обещаю.

Она подняла голову. По щеке сползла чёрная дорожка размазанной туши, а зелёные глаза смотрели недоверчиво и испуганно.

– Правда? – дрогнувшим голосом спросила Танька. – Лёш, честное слово?

– Честное слово. Вот увидишь, – уверенно отозвался я и осторожно стёр пальцем тёмную каплю с её подбородка.

Она замолчала. За стеклом медленно кружились снежинки, оседая тонким слоем на подоконнике, будто пытаясь навсегда замести следы сегодняшнего дня.

Достав из кармана носовой платок, я аккуратно принялся стирать тушь с её щеки и чувствовал, как даже на меня давит сплошная безысходность и неопределённость этого времени. В моём родном двадцать первом веке такая девчонка, как она, с её умом и горящими глазами, могла бы выбирать любой вуз, любую дорогу – всё было открыто. Здесь же её горизонт упирался в рёв заводского гудка, синий рабочий халат и заочное обучение в лучшем случае, когда после восьми часов у станка от усталости уже нет сил ни конспекты писать, ни о чём-то мечтать.

– Слушай, Тань, – я пересел поудобнее на край кровати, развернувшись к ней лицом. – Сорок целковых стипендии – это, правда, слёзы. Я вот что подумал… Раз уж ты грезишь институтом, ты поступишь, и у тебя всё получится. Я в тебя верю. А насчёт денег есть у меня одна умная мысля.

– Расскажешь? – она шмыгнула носом, машинально заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

– Репетиторство, Танечка, – обронил я, а мой прагматичный разум мгновенно набросал простенькую, но стопроцентно рабочую комбинацию. – Понимаешь, о чём я? Родители двоечников и оболтусов, особенно из партийных или зажиточных семей, душу готовы продать, лишь бы их чада выпускные экзамены не завалили и в аттестате троек не нахватали. А уж за поступление в приличный вуз они любые деньги отвалят.

– Да кто же ко мне пойдёт? – растерянно захлопала ресницами она. – Я же сама ещё школьница…

– Пойдут, ещё как пойдут, – цинично ухмыльнулся я и аккуратно приподнял её подбородок, чтобы она не прятала взгляд. – Забыла, кто у нас в школе комсомольский вожак? К Игорьку то и дело бегали мамаши с папашами, плакались, прося повлиять по комсомольской линии на их нерадивых отпрысков и подтянуть по предметам. Так вот, организуем шефство. Буду всех этих лодырей и отстающих целенаправленно отправлять к тебе заниматься. Скажу им, что райком и комитет комсомола рекомендуют тебя как лучшего молодого педагога-энтузиаста. И дело в шляпе.

Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью:

– Ой, Лёш… А за это не привлекут? – Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью. – Меня же первый стукач сдаст! Или участковый прихватит за нетрудовые доходы. Насчёт частных уроков ведь строго всё, сам знаешь…

– Какой участковый, Тань? – рассмеялся я, погладив её по раскрасневшейся щеке. – Это у нас будет называться товарищеской помощью отстающим. Просто благодарные родители в знак признательности станут подкидывать тебе… ну, скажем, дефицитные продукты или небольшую материальную помощь «на тетради и канцелярию». Рубль, а то и три за академический час. Несколько таких лоботрясов в неделю – и ты всегда будешь при деньгах, и практиковаться в профессии начнёшь до первого курса. Ну, как тебе расклад?

– Лёш… Мне надо подумать, – едва слышно прошептала она, вставая с кровати и судорожно запахивая на груди тонкий халатик.

– Вот и отлично, – улыбнулся я, заправляя края рубашки в брюки и туго затягивая кожаный ремень. – Ты пока думай. А мне пора.

Стрелки настенных ходиков неумолимо подползали к шести вечера, отсчитывая последние минуты.

– До завтра, Тань. Мама твоя скоро с завода вернётся, ни к чему её смущать. Увидимся в школе, – сказал я, притягивая девчонку к себе. На секунду я зарылся лицом в её светлые волосы, пахнущие земляничным мылом, а затем бережно взял прохладную ладонь и прижался губами к тонким линиям судьбы на её запястье.

Она ничего не ответила, только мелко-мелко закивала в полумраке прихожей, так и не подняв глаз.

Я вышел из подъезда и глубоко вдохнул – холодный ноябрьский ветер моментально выветрил из головы остатки лирики. На улице уже окончательно стемнело. С неба густо сыпал снег, оседая на асфальте рыхлыми пятнами, а редкие жёлтые фонари отбрасывали длинные ломаные тени на облупившиеся стены кирпичных пятиэтажек. Я поднял воротник куртки, перехватил поудобнее лямку сумки и зашагал к виднеющейся на перекрёстке остановке трамвая.