Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

А женщины под руководством мамы и бабушки колдовали у плиты: что-то резали, раскладывали по тарелкам, доставали из холодильника запасы и периодически громко смеялись.

Сразу после программы «Время» мама вошла в большую комнату, где мужчины как раз смотрели какой-то фильм, и без лишних разговоров скомандовала:

– Мужики, давайте столы ставьте. Пора уже накрывать.

Нам с Мишкой тоже досталась работа. Мама отправила нас на пятый этаж к соседке тёте Маше за тремя табуретками – посадочных мест на такую ораву у нас катастрофически не хватало.

Мы мигом смотались, притащили мебель, и когда я уже собирался вернуться к себе, мама подозвала меня поближе и тихонько шепнула на ухо:

– Лёш, а ты почему маму Тани к нам не пригласил? Она же там совсем одна. В пустой квартире такой праздник встречать будет. Нехорошо это как-то. Да и познакомиться с ней было бы неплохо.

Идея мне сразу понравилась.

Я быстро переадресовал Таньке мамины слова про одиночество и начал уговаривать позвать её мать к нам. К счастью, выходить на мороз не пришлось. Таня позвонила по нашему домашнему телефону соседке, та пригласила её маму к аппарату, и после минут десяти уговоров Танька всё-таки сумела убедить её прийти.

Адрес, само собой, она продиктовала, а я, как и обещал, спустился и встретил будущую тёщу прямо у подъезда.

В итоге за полчаса до боя курантов вся наша огромная и шумная компания уже сидела за накрытым столом.

Глава 27

За столом сразу зазвенели хрустальные бокалы, рюмочки, и мой отец взял слово. Его первый предновогодний тост был по-своему простым, но тёплым – за здоровье, за мирное небо и чтобы следующий год был не хуже уходящего. Мужики дружно ухнули, женщины деликатно пригубили вино.

Танькина мама, Антонина Петровна, поначалу сидевшая скованно и напряжённо, после первой стопочки и пары добрых шуток дяди Игоря заметно оттаяла. Она расслабилась, порозовела и начала тихонько переговариваться с мамой и бабушкой.

Как только все выпили и дружно налегли на салаты, дядя Володя, Мишкин отец, отложил вилку в сторону и требовательно посмотрел на меня через весь стол:

– Лёха, а уговор наш помнишь? Ты же обещал спеть! Ну-ка, давай, не томи народ.

– А вы что, не знаете, как он поёт? – искренне удивилась Мишкина мать. Она непонимающе хлопала глазами, переводя взгляд со своего мужа на моих родителей. – Это как так? Он вам дома ни разу не пел, что ли?

Больше всех, кажется, изумилась сидевшая рядышком Танька – для неё это вообще был культурный шок. Ну, её-то понять можно: я к ней в гости ходил, понятное дело зачем, а не серенады распевать. Пока она возмущённо сопела в мою сторону, батя молча поднялся, сходил в спальню и принёс шестиструнку.

– На, Алексей, – он протянул мне инструмент. – Пой, раз обещал. Мы, Гаранины, всегда слово держим.

Я принял гитару, коснулся пальцами струн и на секунду завис, лихорадочно соображая, что же такого исполнить. В голове лежал пласт из тысяч треков, но, как говорится, нужно было не спалить контору. Пришлось экстренно напрячь мозги, чтобы в тексте ненароком не выскочили какие-нибудь «айфоны», «вай-фаи» или прочие словечки из двадцать первого века.

Вы думаете, это так просто? Как бы не так! Тут даже песни из восьмидесятых далеко не все можно исполнять, так как по смыслу и словам они совершенно не подходят для этого времени. А я вообще-то попаданец из будущего. Вот то-то и оно.

И тут мне на ум пришла гениальная идея. Я решил спеть им вещь из старого кинофильма, который тут ещё даже не то что не вышел на экраны, а вовсе пока не снят. Но с Новым годом этот фильм будет неразрывно связан следующие несколько десятилетий. Вы, наверное, уже догадались, что я про «Иронию судьбы», а не про что-то абстрактное. Сама песня Таривердиева на стихи Аронова уже была написана, но всесоюзную популярность она обретёт только через пять лет.

Я поправил гриф, прижал лады и тихонечко, с мягким перебором запел:

На Тихорецкую состав отправится,

Вагончик тронется, перрон останется.

Стена кирпичная, часы вокзальные,

Платочки белые, глаза печальные…

Когда я взял последний аккорд, в комнате повисла гробовая тишина. Я поднял глаза и обалдел: у всех женщин за столом почему-то синхронно заблестели глаза. И уж поверьте, совсем не от выпитого «Ркацители». Мелодия и эти простые строчки пробили их души насквозь.

– Ну, Лёха… Ну, партизан! – восхищённо выдохнул слегка поддатый батя, качая головой. – И почему ты от нас такой талант скрывал?

Мама тут же строго осадила отца, шикнув на него, а потом повернулась ко мне и совершенно мягким, едва дрожащим голосом попросила:

– Лёшенька… Спой, пожалуйста, ещё что-нибудь. Так, чтобы душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась.

Это был прям вызов. Я задумался, перебирая варианты, и решился на отчаянный шаг. Заиграл красивый, медленный ритм, и полетел над праздничным столом знаменитый мотив Михаила Круга. Правда, строчку про Бога мне пришлось оперативно перекроить на ходу, так сказать, под советскую реальность.

Я закрою глаза, я забуду обиды,

Я прощу даже то, что не стоит прощать.

Приходите в мой дом, мои двери открыты,

Буду песни вам петь и вином угощать…

Все как-то одновременно притихли. Никто даже и не пытался подпевать. Народ просто слушал слова песни, а я даже не думал останавливаться, краем глаза наблюдая за реакцией мамы. Она сидела с открытым ртом и нервно мяла кухонное полотенце.

Я закрою глаза, я обиды забуду,

Я прощу всё, что можно, и всё, что нельзя.

Но другим никогда, знаю точно, не буду,

Если что-то не так, вы простите меня.

Закончив играть, я положил гитару на колени и поднял глаза.

Что тут началось! Едва стихли аккорды, как все сидевшие за столом взорвались такими аплодисментами, что, думал, штукатурка с потолка посыплется. Хлопали, не жалея ладоней. Мама смотрела на меня с такой нескрываемой гордостью, что на её лице прямо читалось: «Видали, какой у меня сын? Завидуйте!»

А Танька, окончательно потеряв всякое стеснение перед родителями, нежно прижалась своим плечом ко мне.

– А ну-ка Алексей, повтори на бис! – зычно потребовал растроганный дядя Володя.

Но тут его дружно осадили все женщины разом. До Нового года оставались считаные минуты, на экране телевизора как раз появились кремлёвские куранты, а шампанское ещё даже не открыли!

– Это мы сейчас быстро, один момент дамы! – рассмеялся дядя Володя.

Он ловко перехватил бутылку, и пробка с гулким хлопком ушла в потолок. Мишкин отец принялся споро разливать пенящийся напиток по бокалам, не обделяя никого из женщин и даже нас, старшеклассников. Только моей младшей сестрёнке Ирке мама налила полный стакан вишнёвого компота, безапелляционно заверив, что это в сто раз вкуснее и полезнее какого-то там шампанского.

Все замерли с бокалами в руках, глядя в голубой экран. И тут вместо привычной заставки в кадре неожиданно появился Леонид Ильич Брежнев – Генеральный секретарь ЦК КПСС собственной персоной. Я невольно всмотрелся в экран.

В моём времени я видел его уже совсем другим: тяжёлым, заметно постаревшим, с той самой знаменитой бровастой физиономией, которую невозможно было ни с кем спутать. А здесь перед нами был ещё относительно молодой, бодрый человек.

Он сидел в своём рабочем кабинете и с выражением читал обращение к советскому народу. Я даже невольно удивился: вот оно, оказывается, как всё было.

За столом воцарилась полная тишина. Даже мужики перестали разговаривать и замерли с поднятыми бокалами.

– Погляди-ка, сам Леонид Ильич поздравляет, – вполголоса заметил дядя Игорь, поправляя очки.

– Слушайте, а ведь это впервые так, да? – негромко спросила тётя Наташа, Мишкина мать. – Ну чтобы вот так, по телевизору, сам руководитель страны всю страну с Новым годом поздравлял?

– Да тише вы, дайте послушать, – шикнула на болтунов бабушка, не отрывая взгляда от экрана.

Брежнев тем временем говорил о прошедшем годе, об успехах советского народа и о задачах, которые предстояло решать в новой, девятой пятилетке.

Я слушал его вполуха. Не потому, что было неинтересно. Просто сама мысль, что я сейчас сижу за праздничным столом в 1970 году и смотрю первый в истории советского телевидения новогодний эфир с Брежневым, казалась совершенно нереальной.

Едва он закончил, изображение сменилось кадрами Кремля и Красной площади.

До полуночи оставались считаные секунды, а дальше пошёл отсчёт курантов.

Три… Два… Один!

По комнате разом, заглушая телевизор, прогремело дружное и оглушительное:

– С Новым годом товарищи! Ура-а-а!

Все повскакали со своих мест. Зазвенел хрусталь. За столом началась весёлая новогодняя кутерьма: мужики крепко, по-медвежьи обнимались и хлопали друг друга по спинам, женщины троекратно целовались в щёки, осыпая друг друга пожеланиями счастья, а Ирка радостно дула в какую-то бумажную дуделку.

Я повернулся к Таньке. Глаза её сияли, а на губах играла счастливая улыбка. Она первая чокнулась со мной своим бокалом, и мы, не сговариваясь, сделали по первому глотку. Под шум общего веселья я незаметно перехватил её ладошку под столом – Танька не отстранилась, лишь крепче и доверчивее сжала мои пальцы.

На экране Спасская башня сменилась кадрами праздничной Москвы, зазвучали торжественные фанфары, и в эфире начался долгожданный «Голубой огонёк» – главное развлечение всей страны в эту ночь. Из динамика полилась задорная музыка, замелькали улыбающиеся лица советских артистов, космонавтов и передовиков производства, сидевших за столиками с серпантином. 1971 год официально вступил в свои права, а впереди нас ждала целая новогодняя ночь, полная ожиданий сказочных чудес.

На экране телевизора тем временем шёл новогодний концерт. Никаких привычных ведущих – только артисты и знаменитости за праздничными столиками, украшенными серпантином, мишурой и бокалами шампанского.

Сначала Дмитрий Гнатюк задорно спел «Маритану», потом на экране появились акробаты, закрутились гимнасты, а следом какой-то ловкий жонглёр принялся подбрасывать в воздух шары. Кукольный театр так рассмешил Ирку, что она чуть ли не сползла под стол от хохота.

Взрослые тем временем не отставали от телевизионной программы и успели ещё пару раз поднять бокалы за наступивший год.

Наконец после выступления Эдиты Пьехи, которую наша бабушка особенно любила, камера сменила план, и на экране появился Муслим Магомаев.

– Ох, какой красавец… – выдохнула тётя Валя, прижав ладонь к груди. – Полин, ты только посмотри, какой мужчина!

– Эка невидаль, – фыркнул дядя Игорь и бросил на жену ревнивый взгляд.

Магомаев запел «Город мой, Баку», и за столом как-то сразу стало тише. То ли действительно все заслушались его голосом, то ли просто решили ненадолго прекратить жевать.

Я совершенно случайно покосился на Таньку.

Она сидела, подперев щёку ладонью, и заворожённо смотрела на экран.

«Ну вот, ещё один конкурент за внимание моей девушки, – подумал я. – И ведь подраться с ним никак не получится».

После Магомаева выступали ещё какие-то артисты советской эстрады. Кого-то я уже видел, кого-то сегодня впервые, но имена и песни вовсе пролетали мимо меня.

А потом настала очередь Эдуарда Хиля.

По фирменной широкой улыбке я узнал его сразу. Вот ведь забавно. Сейчас перед нами совершенно обычный советский певец, а в моём времени этот человек известен уже совсем по другой причине. «Трололо», блин.

Правда, до того самого вокализа, который прославит его в интернете на весь мир, ещё очень далеко. Пока же Хиль вполне серьёзно и очень обаятельно исполнял шуточную песню про зиму.

– О! «Потолок ледяной»! – вдруг завопила Ирка и ткнула пальцем в телевизор.

По комнате прокатился дружный одобрительный гул.

Женщины почти одновременно начали выбираться из-за стола. Только бабушка осталась сидеть, что-то недовольно бурча себе под нос.

А с экрана уже понеслось знакомое:

Потолок ледяной, дверь скрипучая…

Танька с Иркой так разошлись под припев, что даже бабушка наконец перестала хмуриться и улыбнулась. Остальные женщины тоже пустились в пляс, кто как умел.

Дядя Игорь тем временем переглянулся с отцом и дядей Володей.

– Ну что, мужики? По маленькой? – негромко предложил он.

Те, как люди понимающие, молча закивали. Через несколько секунд три рюмки снова оказались наполнены.

Пока жёны кружились под песню из телевизора, мужики быстро отметили Новый год ещё раз, после чего с невинными лицами снова повернулись к своим благоверным.

После танцев запыхавшиеся барышни снова расселись за столом, а мужики, наоборот, потянулись на лестничную клетку покурить.

Мы с Мишкой переглянулись и тоже вышли следом.

– Хоть ноги разомнём, – усмехнулся он.

– Ага, – согласился я.

Курить мы оба не курили – просто постояли вместе, послушали разговоры да подышали прохладным воздухом, изображая из себя полноправных участников этого мужского клуба по интересам. Правда, после тёплой квартиры лестничная клетка показалась мне почти морозильником, а вся компания курильщиков в клубах дыма и пара изо рта напоминала небольшой митинг где-нибудь в Сибири.

Кстати, после той драки Мишка уже вполне оклемался: синяка под глазом почти не осталось, разбитая губа зажила. Если специально не присматриваться, то вроде и не было ничего – разве что при определённом освещении на скуле ещё проступала едва заметная желтизна, последнее напоминание о встрече с Седым.

– Ну, ты как, оклемался? – тихо спросил я.

– Да нормально, – махнул рукой Мишка. – Ерунда.

С хулиганами, кстати, тоже пока ничего не вышло. Ленка вместе с ребятами пыталась их найти, но Седой со своей компанией словно сквозь землю провалились. Видимо, инстинкт самосохранения у местной шпаны всё-таки имелся, хотя после той драки я в этом сильно сомневался. Никто так и не знал, где они сейчас ошиваются. Поэтому решили не устраивать охоту перед самым Новым годом и отложили разборку на потом.

Да и кому сейчас до них было дело? У каждого свои предновогодние хлопоты, а гоняться за Седым в мороз по сугробам как-то совсем не хотелось.

Мужики докурили, ещё немного постояли, пошутили и наконец двинулись обратно в квартиру. Я пропустил всех вперёд, а когда рядом оказался отец, придержал его за локоть.

– Па, можно тебя на минутку?

Он повернулся ко мне.

– Что такое?

Я наклонился к нему и тихо заговорил:

– Тут одна проблема… Я всем подарки на Новый год приготовил, а не подумал, что гостей будет полный дом. Народ может косо посмотреть. Подумают ещё, что я тут перед всеми выпендриваюсь.

– Разумно, – согласился отец.

– Вот и я о том же. Может, ты всё заберёшь? Отнесёшь сумку с подарками в вашу спальню, а дальше по ходу пьесы я там тихонько всё и раздам.

– Ну, партизан, – усмехнулся отец. – Хорошо. Сейчас всё сделаю.

Мы зашли в мою комнату. Я вытащил из-под кровати сумку и передал её бате. Он забрал её и, сделав лицо кирпичом, направился в спальню.

Спустя несколько минут началась раздача подарков.

Первым я вручил отцу то, чего он так долго ждал, – кроссовки Adidas Superstar: белые, с тремя синими полосками. Правда, на внутренней этикетке почему-то стояла маркировка Made in France, а не Germany. Это немного смущало, но я-то точно знал, что кроссовки настоящие и не подделка.

Маме достался Lancôme Climat. Судя по выражению её лица, подарок пришёлся точно в цель.

Бабушку пока решили не посвящать – она так себе конспиратор. Для неё я приготовил набор очень дефицитных сирийских полотенец.

Ирке я купил большого шоколадного зайца, но мама посоветовала отдать его завтра, когда гости разойдутся. Под ёлочку положим – пусть думает, что Дед Мороз постарался.

Оставалась только Танька – и дело в шляпе.

Ей я купил у Вадика набор от Christian Dior. Вручил его тоже втихаря, отозвав Таньку в сторону под благовидным предлогом помочь мне на кухне.

И знаете что? Мама сдала меня с потрохами уже минут через десять! Стоило нам с мужиками, выйти на очередной перекур, как у неё проснулось чисто женское желание похвастаться перед подругами.

Она тут же показала, какой шикарный подарок приготовил ей на Новый год Лёшенька, сынок, и прямо при всех распечатала коробочку. В итоге, когда мы вернулись с лестницы, в коридоре нас встретило плотное амбре.

Вся наша дамская половина, включая Светку и Таньку, оккупировала кухню. И каждая уже успела надушиться из маминого флакона – исключительно для того, чтобы «проверить, подходит ли лично ей этот аромат».

Женщины. Что с них взять?

Тем временем новогодняя ночь продолжалась. Бабушка с Иришкой ушли спать, а батя сделал телевизор потише, чтобы не мешать им. Когда дамы с весёлым щебетом вернулись за стол, отец сунул мне в руки гитару и принялся наполнять опустевшие бокалы.

Нам, школьникам, плеснули «Советского» шампанского, женщины перешли на марочное сладкое вино, а мужики продолжили употреблять «беленькую». В общем все были уже тёпленькие.

Я снова перебрал пальцами струны, задумавшись, что бы им такое сыграть.

И тут в памяти всплыла одна песня из моего будущего.

Группа «Браво» – «Дорога в облака».

Я подстроил гитару, нашёл нужные аккорды и негромко запел:

– Я хотел бы ветром быть и над землёй лететь,

К солнцу в снегах.

Я хотел бы в небе спать и сны о нём смотреть,

Сны в облаках…

На этих словах я выразительно посмотрел на сидевшую рядом Таньку и с лёгкой улыбкой продолжил:

Но ты сказала мне

Это мечты,

И ничего в них нет'

Вот и всё, что сказала мне ты.

А я хочу, Тань, как ветер петь

И над землёй лететь.

Но так высока и так близка

Дорога в облака…

Танька сначала улыбнулась, а потом покраснела. Я же продолжал петь, уже не особенно обращая внимания на остальных. И тут в прихожей залился трелью дверной звонок.

Мама дёрнулась было подняться, но тётя Наташа опередила её:

– Сиди, Полин, я открою!

Я продолжал петь и смотреть Таньке в глаза.

Может быть, ты будешь ждать, а может быть, и нет

Дело твоё.

Если вдруг меня позвать захочешь в тишине,

Крикни в окно:

«Эй, где ты, Лёха мой? Эй, где же ты?»

И я вернусь к тебе даже с самой большой высоты…

А я хочу, как ветер петь

И над землёй лететь.

Но так высока и так близка

Дорога в облака…

Дорога в облака.

Дорога в облака-а-а…

Дорога в о-о-облака…

Я наконец оторвал взгляд от Тани и увидел стоящую в дверях Лосеву.

– Что-то случилось? – спросил я, опуская гитару.

– Да ничего не случилось! – Ленка так и лучилась энергией. От неё вместе с холодным воздухом с улицы будто в комнату ворвался и сам праздничный настрой.

– Идёмте на улицу, там весело! Настоящий праздник! Дядя Женя из третьего подъезда на баяне играет, все вокруг ёлки танцуют, а вы тут дома сидите, сохнете!

– А правда, – поддержал её дядя Игорь, поднимаясь из-за стола. – Пойдёмте прогуляемся.

Идея мгновенно всем понравилась. Пока женщины накидывали пальто, я краем глаза заметил, как дядя Володя элегантно сунул под куртку бутылку «беленькой», стоявшую до этого под столом, а батя Олег прихватил рюмки и немного закуски.

Во дворе и правда творилось что-то невероятное.

Мы высыпали из подъезда дружной компанией: я шёл рядом с Танькой, Мишка – со Светкой, а следом родители.

Вокруг дворовой ёлки собралась настоящая толпа. Мужчины, женщины, дети – все перемешались. Кто-то пел частушки, кто-то водил хоровод, кто-то танцевал возле баяниста, и каждый отмечал Новый год прямо тут на морозе.

Я оглядел эту картину и невольно усмехнулся.

Такого искреннего, общего веселья в моём будущем я, кажется, вообще никогда не видел. Там каждый сидел в своём отдельном «человейнике», а на улицу люди обычно выбирались максимум ради того, чтобы запустить пару петард и тут же вернуться к телевизору. Здесь же все были вместе. Никто никуда не торопился. Никому не хотелось запираться за своей дверью.

Краем глаза мне показалось, что в пёстрой толпе мелькнуло знакомое лицо. Я нахмурился, всмотрелся, но через секунду уже решил, что показалось.

Не показалось.

Я столкнулся с ним практически лоб в лоб. Седой. На какую-то долю секунды мы просто смотрели друг на друга.

Первая мысль обожгла мозг:

«Вот же сволочь…»

Он скривился, сунул руку в карман и резко дёрнул её наружу. В свете ближайшего фонаря блеснул металл. Заточка. Я инстинктивно попытался отступить, но именно в этот момент Танька потянула меня за руку в сторону танцующих.

Нога поехала по обледенелому снегу. Я дёрнулся, потерял равновесие и рухнул назад, зацепив Седого. Он тоже свалился и на секунду оказался сверху. А дальше всё произошло слишком быстро.

Что-то острое ударило меня сбоку. Я даже не сразу понял, что это было. Ещё один удар. Ещё!

В груди словно разом вышибло воздух. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо этого раздался только хрип.

– Лёша! Танькин голос будто доносился откуда-то издалека.

Седой снова замахнулся, чтобы ещё раз ткнуть меня заточкой, но не успел.

Отец увидел происходящее и среагировал мгновенно. Недопитая рюмка полетела прямо в снег, а сам батя рванул через толпу. Он схватил Седого за ворот куртки, буквально сорвал его с меня и с силой отшвырнул в сторону.

– Ах ты, гад!

Дальше всё смешалось. Кто-то из мужиков подскочил помочь, кто-то перехватил нападавшего. Тот вырывался, матерился и пытался отбиваться, но против нескольких взрослых мужчин шансов у него уже не было.

А я лежал на снегу и пытался понять, почему так трудно дышать. Танька уже стояла на коленях рядом.

– Лёша… Лёшенька…

Она плакала, совершенно не замечая, что её ладони испачкались в крови.

– Мамочки! – закричала она. – Вызовите кто-нибудь скорую!

Мама тоже бросилась ко мне, но почти сразу рядом оказался наш сосед. Он работал хоть и в поликлинике, однако медицинское образование сейчас было на вес золота.

– Не трогайте его! – резко сказал он и опустился рядом.

Он быстро расстегнул мне пальто, приподнял рубаху и осмотрел рану.

– Тряпку! Бинт! Да что угодно, только чистое!

Кто-то уже побежал обратно в подъезд. Я хотел что-нибудь сказать, чтобы успокоить маму, Таньку, всех сразу, но из горла вышел только слабый хрип. Во рту появился металлический привкус. Я сглотнул и понял, что это кровь. Дышать становилось всё тяжелее.

Врач что-то говорил, прижимая к ране сложенную ткань, вокруг него суетились люди, мама плакала, Танька продолжала держать меня за руку. Я слышал голоса, но постепенно переставал различать слова.

Потом где-то далеко завыла сирена. Сначала тихо. Потом всё громче. Кто-то сказал, что милиция уже здесь. Ещё через несколько минут меня осторожно переложили на носилки. Я помню холодный воздух. Помню лицо мамы. Бледное, заплаканное. Помню Таньку, которая что-то кричала, но слов я уже не разбирал.

А потом всё исчезло.

Эпилог

Мне казалось, что боли больше нет. Вообще никакой. Ни холода, ни страха, ни шума. Только тишина. Глухая, вязкая, абсолютная. Я будто куда-то провалился и теперь висел в пустоте, не чувствуя ни рук, ни ног, ни собственного тела.

Самое странное – мне почему-то было спокойно.

Не нужно было никуда бежать. Не нужно было думать о завтрашнем дне, о школе, о комсомоле, о каких-то хулиганах, о будущем, которое я столько времени пытался понять и изменить. Ничего не нужно.

И тогда меня посетила последняя мысль:

«Я что… опять умер?»