Текст книги "Бабник: Назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Без четверти два я уже стоял у монументального трёхэтажного здания из серого камня. На фасаде трепетал на пронзительном ветру красный флаг, а чуть поодаль высился неизменный гранитный бюст Владимира Ильича, припорошенный снегом. Я остановился у крыльца, поправил лямку школьной сумки и, пряча руки в карманы куртки, поднял воротник. Мысли в голове крутились с бешеной скоростью. Я строил самые разные предположения относительно этого внезапного вызова. Ну серьёзно: за каким хреном я, обычный школьный комсорг, коих по району, наверное, десятки, вдруг понадобился первому секретарю райкома? К таким людям просто так на ковёр не вызывают. Обычно рядовыми делами нашей братии заправляла Светлана Никонова, ну максимум – завотделом учащейся молодёжи. А тут сам хозяин кабинета.

Внутренний голос подленько нашептал: «Про спекуляцию пронюхали?» Да ну, бред какой-то. Не может этого быть, тем более подобными делишками занимается милиция или ОБХСС, а никак не первое лицо района. Я мысленно тряхнул головой, отгоняя панику, глубоко вздохнул и на ходу напустил на себя вид активиста, до мозга костей преданного делу партии и комсомола. Решительно толкнув тяжёлую, обитую дубовым шпоном входную дверь, я шагнул в прохладный вестибюль, навстречу неизвестности. В кармане пиджака надёжно лежали комсомольский билет, а в руках переданная Зойкой папка с протоколами собраний.

Вестибюль встретил меня тишиной. У входа, за широким столом, восседал вахтёр – грузный мужичок с сутулыми широкими плечами. На его строгом форменном пиджаке висел значок с названием организации, а на шее красовался синий однотонный галстук, никак не подходивший по цвету к рубашке. Редкие седые волосы были прилизаны назад, а лицо, исполосованное глубокими морщинами, хранило выражение настороженности. Форменная фуражка, которую он, по всей видимости, по уставу снимать не должен был, лежала на столе рядышком с гранёным стаканом с остывшим чаем. Его толстые пальцы покоились на раскрытом журнале учёта. Он окинул меня цепким взглядом и строго спросил:

– Ты чего тут забыл, пацан?

– Вызвали, – с придыханием ответил я почти шёпотом и для пущей убедительности приподнял зажатую в озябших руках папку, давая понять вахтёру, что я не просто так с улицы зашёл погреться, а прибыл, так сказать, по официальному вызову. – К самому, – добавил я и даже закатил глаза.

– Фамилия? – буркнул он, заглядывая в свои записи.

– Моя? – решил я немного подразнить этого слишком серьёзного мужика.

– Ну не моя же, – чуть рассерженно отозвался дежурный и уставился на меня, сощурив глаза. Не знаю, кого он сейчас увидел в моём лице, но, судя по его физиономии, никак не меньше шпиона.

– А, понял, – наконец протянул я, суя папку с документами подмышку. – Гаранин, Алексей Олегович. Меня к двум часам вызывали, – протараторил я, мгновенно напустив на себя маску слегка растерянного комсомольца, который впервые попал в подобное высокое заведение.

– Гаранин… Гаранин… – бубнил он себе под нос, водя кончиком перьевой ручки по строчкам в журнале и выискивая нужную запись.

– Ага, – победно отрапортовал он, когда наконец наткнулся на мою фамилию. Поднимая на меня глаза, мужик уже более сдержанно кивнул в сторону широкой лестницы: – Тебе вон туда малой, на второй этаж, и затем по коридору налево.

Я вежливо поблагодарил вахтёра, перехватил поудобнее папку и направился не к лестнице, а в раздевалку. Сняв куртку и запихнув шапку в рукав, я протянул её гардеробщице – шустрой бабуле, которая ловко, словно заправский бармен за стойкой, пододвинула мне металлический номерок. Я только взял его, собираясь опустить в карман брюк, как почувствовал за спиной шлейф дорогого, до боли знакомого парфюма.

– Ах, вот где ты, Гаранин? – раздался строгий голос, и я ощутил, как меня бесцеремонно подхватывают под локоть. – Готов? Идём, время не ждёт.

Я обернулся. Передо мной стояла Светлана Андреевна. Сегодня она была в тёмном деловом костюме‑двойке и выглядела гораздо более официально, чем, например, на той памятной встрече с делегацией из ГДР. Прижав папку к себе, я двинулся следом за ней, стараясь не отставать от её стремительного шага.

Мы поднялись на второй этаж, где под высоким оштукатуренным потолком тянулся длинный коридор, устланный толстой тёмно‑бордовой ковровой дорожкой. На стенах в одинаковых рамках висели парадные портреты коммунистических вождей. Всех я, само собой, с ходу не вспомнил бы, но память реципиента безошибочно давала подсказки, кто есть кто из членов Политбюро. Вот Брежнев, Подгорный, Косыгин… Их внимательные взгляды с каждой фотографии словно напоминали любому проходящему мимо, кто он и зачем сюда явился, настраивая гостей на исключительно серьёзный лад.

Светлана Андреевна шагала чуть впереди и, не сбавляя хода, не оборачиваясь, заговорила со мной вполголоса – так, чтобы слышал только я:

– Времени в обрез, Гаранин. Слушай внимательно. На носу у нас Новый год, дел, не поверишь, по горло, а тут в середине декабря комсомольский съезд образовался на нашу голову. Но так в горкоме решили, и не нам им перечить. В общем, будет большой городской слёт комсомольцев и лучших производственников на ЗИЛе. Первому секретарю позарез нужен докладчик от учащейся молодёжи. Понимаешь? Не какой-нибудь чтец по бумажке, а чтоб зал загорелся, чтоб слово било точно в цель, сообразил? Чтоб потом перед горкомом краснеть не пришлось. Я твою кандидатуру выдвинула. Сказала, что есть у меня на примете парень боевой, инициативный, с комсомольским огоньком в глазах. Так что теперь ты, получается, под моим крылом, и если провалишь выступление – нам обоим будет несдобровать.

Она резко остановилась у массивной двустворчатой двери, обтянутой чёрной искусственной кожей, на которой поблёскивала латунная табличка «Первый секретарь РК ВЛКСМ». Светлана повернулась ко мне и заглянула прямо в глаза.

– Задача простая: сейчас зайдёшь, первый посмотрит на тебя, поспрашивает. Держись уверенно, не сутулься, демонстрируй комсомольский задор, – она хлопнула меня по плечу подбадривая. – Если утвердит тебя на доклад – для школы это жирный плюсик, и для меня – галочка в горкоме, ну а тебе лично, Алексей, такие перспективы откроются, о каких ты и мечтать даже не смел. Ну что, готов?

Я кивнул.

– Ну тогда не мешкай, заходи.

Я молча сглотнул, на ходу напуская на себя вид целеустремлённого активиста. Что ж, толкнуть речь со сцены для человека с моим послезнанием – задача плёвая. Главное – не переборщить с лозунгами, – ухмыльнулся я и толкнул дверь.

– Я в тебя верю, – прошептала она мне в спину.

В кабинете сразу пахнуло устоявшимся номенклатурным духом: дорогим табаком, полированным дубом и свежей типографской краской от газет. За широким двухтумбовым столом, заставленным телефонами-вертушками и заваленным пухлыми папками, сидел плотный, коротко стриженный мужчина в безупречном сером костюме при галстуке. На краю его стола, рядом с массивной чернильницей, высилась аккуратная табличка из оргстекла: «Серов В. И.».

Он поднял на меня внимательный, оценивающий взгляд и властным жестом указал на свободный стул:

– Проходи, Гаранин. Садись. Светлана Андреевна тут о тебе такие дифирамбы пела… Так что я решил познакомиться с тобой поближе.

Я вежливо поздоровался, прошёл в просторный кабинет по тёмно-бордовому ковру, который приглушал шаги, отчего в помещении стояла какая-то особенная тишина, и присел на край указанного стула. Папку с протоколами аккуратно опустил на колени. Спину держал прямо – как и велела Никонова, – но всё равно чувствовал себя так, будто на меня нацелили дуло пистолета. Неуютно, в общем.

Серов откинулся на высокую спинку кресла, взял со стола ручку с латунным ободком и принялся крутить её в пальцах, не сводя с меня цепкого взгляда. Повисла тягучая пауза, будто он мысленно изучал меня. Казалось, прямо сейчас первый секретарь решает: стоит ли вообще тратить на меня своё время.

– Значит, вот какой ты, Алексей Гаранин, – неторопливо произнёс он. Голос у него оказался густым, с лёгкой хрипотцой, будто от долгого крика или от крепких папирос. – Светлана Андреевна утверждает, что ты у нас парень смышлёный. Но одно дело перед школьниками выступать в актовом зале, а другое – комсомольское собрание на ЗИЛе. Там в зале будет полторы тысячи человек: обычные суровые работяги, мастера цехов, ветераны труда. У них на комсомольские лозунги иммунитет выработан – с первого же слова начнут переглядываться, а к третьей фразе кто-нибудь на задних рядах уже захрапит. Если начнёшь бубнить про «неуклонный рост» и «выполнение встречных планов», тебя просто слушать никто не будет.

Он положил ручку на стол, подался вперёд и скрестил пальцы.

– Скажи мне только честно, Алексей. О чём ты собираешься говорить с этой публикой? С чем ты выйдешь к рабочему классу, чтобы они увидели в тебе, школьнике, не маменькиного сынка, а достойную смену? Ну-ка, удиви меня. Попробуй.

Времени на раздумья не было вообще. Я-то наивно думал, что начнут задавать дежурные вопросы про то, чем мы там у себя в школе занимаемся, да отчёты посмотрят. А тут на тебе – получи, фашист, гранату. Ну и подставила меня Никонова с этим собранием на заводе! Вот кто её за язык тянул? Не могла кого-то другого присоветовать? Или выслужиться решила перед шефом за мой счёт? Ладно, с ней я разберусь позже, и разговор у нас, чувствую, будет очень серьёзным. Впрочем, даже если после провала на моей комсомольской карьере поставят жирный крест – не беда. Я-то прекрасно знаю, что пройдет всего каких-то двадцать лет, и все эти пламенные комсомольские и партийные лидеры подадутся кто куда: одни в большую политику, другие – в бизнес.

Однако, несмотря на мой внутренний скепсис, шестерёнки в голове уже закрутились с бешеной скоростью. Я отлично понимал, как работает ораторское искусство и что советские люди устали от одинаковых штампов. План доклада сформировался в голове практически мгновенно. Тут нужен был тонкий баланс: с одной стороны – не скатиться в откровенную антисоветчину и выдать положенные идеологические маркеры, а с другой – зацепить каждого присутствующего в зале за живое. Так сказать, сыграть на контрастах.

– Так, – Серов коротко кивнул, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнул неподдельный интерес. – А дальше?

– А дальше – самое главное, – я чуть понизил голос, добавляя доверительности, будто делился не планом речи, а чем-то личным. – Я уйду от официального тона. Спрошу прямо со сцены: «Товарищи, а задумывались ли вы, почему именно ЗИЛ называют сердцем советского автомобилестроения?» И сам отвечу: «Не из-за станков и не из-за тысяч сошедших с конвейера грузовиков. А из-за людей».

Я сделал короткую паузу, чтобы мои слова успели осесть у него в голове, и продолжил:

– Я хочу вплести в речь живые примеры. Упомяну пару конкретных зиловских династий – например, слесарей или прессовщиков, у которых сыновья сейчас учатся в школах нашего района и собираются после выпуска пойти по стопам родителей. Покажу, что комсомол – это не просто строчка в протоколе, а живая преемственность между школьной партой и заводским станком. В заключение – короткий призыв к соцсоревнованию, благодарность рабочему классу от лица всей учащейся молодёжи района. Без бумажки, глядя прямо в зал.

Я замолчал, старательно удерживая на лице маску идейного комсомольца, хотя внутри меня, если честно, всё натянулось как струна. Первый секретарь несколько секунд сидел неподвижно, будто переваривая всё то, что мною было сказано. Затем медленно перевёл взгляд на календарь, сиротливо стоявший на столе, словно хотел найти в нём какой-то ответ. И вдруг на его лице впервые за весь разговор промелькнула едва заметная ухмылка – такая, что мне стало даже как-то легче дышать.

– Ну что, орёл, – наконец прервал молчание Серов с видом старшего товарища, какой умеют делать только люди, много лет просидевшие в кабинетах и знающие, якобы, цену не только словам, но и делу. Он неторопливо отодвинул массивную стопку серых папок чуть в сторону, освобождая место для локтей, и подался вперёд. – Как-то гладко ты излагаешь, Алексей, понимаешь. Прям словно по-писаному, хоть и без бумажки. Далеко пойдёшь… если вовремя не остановят, – в этих его словах прозвучала не угроза, а скорее ирония, которую в райкоме расценивали как остроумие.

«Вот ведь какой скользкий товарищ», – подумал я. Вместо того чтобы испуганно заерзать на стуле, я спокойно откинулся на спинку, давая Серову понять, что его аппаратный юмор на меня не действует. Он нахмурился, сделал паузу – которая, по его соображениям, должна была работать на авторитет, давая собеседнику прочувствовать вес момента. Но, видя, что его отработанные годами уловки на обычном школьнике почему-то не работают, успокоился и откинулся обратно на спинку стула. Настроение Серова будто щёлкнуло невидимым тумблером, и он снова заулыбался:

– Замах у тебя, брат, на рубль. Династии, преемственность, живой мост… Это ты, так сказать, верно нащупал. Сейчас, перед съездом, верхам как раз живинка в отчётах нужна, а не сухие цифры. Но ты мне вот что скажи, товарищ Гаранин, – секретарь чуть прищурился. – А если тебя из зала прервут? ЗИЛ – завод ох какой непростой. Рабочий класс у нас, сам знаешь, с характером. Спросит тебя какой-нибудь кузнец, который с сорок первого года всю войну прошёл, прямо из партера: «А ты сам-то, малой, у станка хоть смену отстоял, чтоб тут перед нами речи толкать?» Что ответишь? Снова улыбочку свою комсомольскую включишь?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком, но усилием воли удержал невозмутимое лицо: взгляд остался спокойным, без эмоций. Чёрт, а ведь он чуть не подловил меня! Но внешне я сидел с каменным лицом – ни намёка на панику. Секретарь внимательно проследил за моей реакцией, будто считывал меня, не говоря ни слова, и, видимо, остался доволен тем, что я не поплыл. Он негромко хлопнул ладонью по столу:

– Ладно, не бери в голову, Алексей, шучу я. Но к каверзным вопросам будь готов, на то ты и оратор. В общем, идея у тебя правильная, своевременная. Сейчас как раз любят, когда молодёжь не просто лозунги шпарит по бумажке, а с душой, по-человечески. Давай, дерзай. Смело, так сказать, по-нашему, по-комсомольски.

Он чуть наклонил голову, словно ставя невидимую печать одобрения, и уже совсем буднично добавил:

– Текст выступления в орготдел занесёшь завтра до обеда, пусть опытные товарищи пройдутся по твоей мысли. Поправят, если что. А теперь свободен.

– Ага, – кивнул я, поднимаясь со стула. – Обязательно занесу. До свидания.

Сунув папку с отчётами в сумку, я вышел из кабинета в приёмную. За столом, на котором высилась серая пишущая машинка «Башкирия», теперь сидела женщина. Когда мы с Никоновой только шли к Серову, её место пустовало, но сейчас хозяйка предбанника была на посту. Ей было лет под сорок – тот самый тип номенклатурных секретарш, которые внешне кажутся строгими стражами партийных тайн, но на самом деле имеют безумную тягу к дефицитной заграничной моде. Волосы её были уложены в невероятно пышную, залитую лаком «Прелесть» причёску-бабетту, которая заставляла её держать голову неестественно прямо. На ней был строгий тёмно-синий трикотажный костюм, явно не с фабрики «Красная Заря», а на лацкане поблёскивал комсомольский значок. Из-под манжет выглядывали импортные часы на тонком золотом ремешке – скорее всего, немецкие или даже швейцарские. Губы женщины были накрашены перламутровой помадой, а под закрученными стрелками глаз угадывалась лёгкая усталость человека, который перекладывает бумажки с девяти утра до шести вечера.

Стоило мне прикрыть за собой дверь кабинета Серова, как она мгновенно оторвала пальцы от клавиш машинки. Женщина окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, словно пыталась по выражению моего лица угадать, получил я в кабинете нагоняй или, наоборот. Впрочем, на её физиономии не отразилось ни единой эмоции, только длинные ухоженные ногти, покрытые розовым лаком, замерли над клавиатурой в ожидании, пока посторонний покинет её апартаменты.

Я вежливо кивнул ей, перекинул ремень сумки через плечо и направился к выходу, намереваясь заскочить по дороге к Светлане Андреевне, чтобы рассказать, как прошла наша встреча с первым секретарём райкома.

Кабинет Никоновой располагался в самом конце коридора, сразу за дверью с лаконичной табличкой «Второй секретарь райкома ВЛКСМ». В её приёмной, в отличие от серовского предбанника, никакой чинной тишины и в помине не было. За столами тут сидели не строгие машинистки в импортных трикотажах, а комсомольский актив – девчонки-инструкторы из орготдела и студентки-общественницы. Те самые люди, которые были готовы в любую секунду сорваться с места, схватить связку плакатов, стопку брошюр Ленинского зачёта или бланки соцобязательств и улететь по срочным поручениям Светланы Андреевны на другой конец района. Вокруг витал запах свежего клея, фиолетовой копирки, дешёвых духов «Может быть» и какого-то юношеского азарта. На подоконнике под пышным фикусом тихонько мурлыкал транзисторный приёмник «Сокол», передавая последние новости.

– Привет, девчат, – тихо поздоровался я, поправляя ремень сумки. Я молча показал глазами на дверь кабинета второго секретаря, без слов спрашивая: «У себя?»

Одна из девушек – кажется, её звали Людой, я её как-то видел пару раз с Никоновой – оторвалась от перебирания комсомольских ведомостей. Она понимающе улыбнулась, чуть качнула головой и приложила палец к губам, призывая к тишине. Из-за двери как раз доносился строгий голос Светланы Андреевны – кого-то она, по всей видимости, именно сейчас отчитывала. Люда выразительно указала мне на свободный стул у стены, беззвучно одними губами артикулируя: «Обожди несколько минут, скоро освободится». Я послушно сел, вытянул ноги и стал ждать, пока за дверью закончится препарирование какого-то нерадивого комсомольца, мысленно прокручивая в голове всё то, что только что выдал мне Серов. Рядом со мной на стуле высилась распечатанная коробка с новенькими, ещё пахнущими металлом и эмалью юбилейными значками, которые девчонки, судя по всему, фасовали по бумажным пакетам для школьных первичек.

Глава 16

Голос Светланы Андреевны за дверью что-то громко отчеканил, после чего послышался глухой звук задвигаемого стула. Дверь распахнулась, и из кабинета пулей вылетел пунцовый от стыда рыжий парень лет двадцати пяти, на ходу судорожно запихивая бумаги в расстёгнутый портфель. Никонова вышла вслед за ним на порог, сурово поджав губы. Она проводила бедолагу ледяным взглядом, но, заметив меня на стуле, мгновенно переменилась в лице. Её номенклатурная маска едва заметно дрогнула, выдавая затаённое любопытство.

– А, Гаранин… Заходи, – сделала она приглашающий жест рукой и посторонилась, пропуская меня.

Я поднялся, поправил школьный пиджак, накинул ремень сумки на плечо и перешагнул порог её просторного кабинета. Едва тяжёлая дверь закрылась за мной, отрезав нас от приёмной, Никонова повернула ключ в замке. Мы остались один на один.

Она не стала возвращаться на своё рабочее место, а прислонилась спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди.

– Ну, давай Алексей, рассказывай не томи уже, – тихо сказала Светлана Андреевна, прищурив глаза. – Серов на тебя не сильно давил? Он согласился, что речь перед работниками ЗИЛа будешь произносить именно ты или ещё думает?

Я мысленно усмехнулся, оценив всю прелесть аппаратных войн этого времени, и мгновенно разложил ситуацию по полочкам. Её сейчас волновало только одно – на носу перевыборы и распределение тёплых номенклатурных местечек. Никонова, опытная карьеристка, так сказать аппаратная волчица, и по всей видимости, метила она на место первого секретаря. В итоге общая картина сложилась предельно чётко.

Выступление на подшефном заводе-гиганте «ЗИЛ» перед многотысячным коллективом рабочих – это вам не какая-то школьная линейка. Это был её личный, тщательно выпестованный замысел. Если бы первый секретарь Серов решил подвинуть её креатуру, то бишь меня, в пользу своего человечка, позиции Светланы Андреевны в райкоме не сильно, но пошатнулись бы. А вот при моём утверждении она получала одни только козыри, хотя мне ещё предстояло как следует выступить перед рабочими и не ударить в грязь лицом.

Прекрасно зная, что я за словом в карман не полезу, Светлана Андреевна сделала ставку именно на меня. Ей за это пойдёт жирный плюс в партийную, как говорили в моё время, карму и весомая галочка от горкома, а мне, как подающему надежды комсомольскому лидеру, видимо, перепадут свои определённого вида плюшки.

– Можете не переживать, Светлана Андреевна, всё прошло как по маслу, – спокойно произнёс я, делая шаг к столу заседаний и бросив сумку на первый попавшийся стул. – Серов полностью утвердил мою кандидатуру. Речь толкать буду я. Улыбнувшись одними губами, я принялся шарить взглядом по кабинету в поисках чистой бумаги.

Никонова облегчённо выдохнула. Напряжение улетучилось, а на её довольно симпатичной мордашке проступил здоровый румянец.

– Но есть одно небольшое условие, – не оборачиваясь, добавил я, отодвигая лежавшие на столе папки, чтобы освободить место. – Первый секретарь потребовал, чтобы текст выступления был готов как можно быстрее. Завтра до обеда мне нужно сдать его в литотдел Райкома. А там опытные товарищи помогут с формулировками и цитатами.

Светлана Андреевна понимающе закивала. Её разум вернулся в привычную колею аппаратного контроля.

– Ну, это как раз в стиле Вадима Ивановича, – дружелюбно подметила она, отходя от двери и усаживаясь на край стола. – Цензура – дело привычное, подстраховаться перед выступлением никогда не лишне. Садись, пиши, Лёш.

Она вытащила из ящика стола несколько листов и, нагнувшись, стала ковыряться в сумочке. Ткань костюма натянулась на её подтянутой заднице, а я поймал себя на мысли, что совсем не прочь бы покувыркаться с этой номенклатурной дамой. Ну да, по меркам моего родного времени она не тянула на топ-красотку, но что-то притягательное в Никоновой определённо было. Ну подумаешь, старше меня на десять лет – как гласит народная мудрость, хрен ровесников не ищет.

– Вот, держи, – и она протянула мне авторучку.

– Ого, ни фига себе, «Паркер»! – присвистнул я.

Светлана Андреевна на мгновение замолчала – видимо, в её голове никак не укладывалось, откуда простой советский старшеклассник знает о существовании таких статусных вещей. Тем более это был подарок отца, который он со своими связями с трудом достал сей капиталистический дефицит. А тут на тебе – обычный школьник выдаёт прямо с ходу. Однако мысли свои она озвучивать не стала и продолжила:

– Ты парень башковитый. Главное, побольше цитат Леонида Ильича накидай из его последнего доклада и сделай упор на обязательства комсомола в новой пятилетке.

– Написать-то я напишу, тут ничего сложного, Светлана Андреевна, – я прямо посмотрел на второго секретаря. – Но раз уж у нас сложилась такая, хм… уединённая обстановочка, не пора бы вам выполнить обещанное желание? Помните или уже забыли?

Никонова на секунду осеклась, её глаза сузились, а щёки заметно порозовели. Не знаю, что она там успела себе напридумывать, но женское любопытство всё же взяло верх.

– И чего же ты хочешь, Алексей? – вкрадчиво спросила она, поправляя выбившийся из причёски локон. – Надеюсь, не бочку варенья и не коробку печенья?

– Берите выше, – ухмыльнулся я, подступая ближе. – Будет достаточно одного поцелуя королевы.

– В смысле? – растерянно моргнула она, явно не понимая, про какую королеву идёт речь.

– В коромысле. Договор есть договор, Светлана Андреевна, – отрезал я и, бесцеремонно перехватив её за то, что находилось чуть ниже талии, одним уверенным движением притянул Никонову к себе.

В первую секунду она инстинктивно дёрнулась назад и упёрлась ладонями мне в грудь, собираясь выпорхнуть из моих крепких объятий, дабы тут же с праведным гневом отчитать наглого мальчишку, так сказать, для проформы. Но весь её запал и статус второго секретаря райкома растаял под моим напором. Почувствовав, как я уверенно держу её чуть ниже талии, Светлана Андреевна шумно выдохнула, и её неприступная крепость окончательно пала. Спустя минуту она уже полностью обмякла, а её дыхание участилось. Никонова неожиданно для меня принялась неловко, так по-девичьи, отвечать на мои жаркие поцелуи, сдаваясь на милость потерявшего всякую совесть комсомольца. Но было видно невооружённым взглядом, что в этих делах она баба совсем не опытная – видимо, всё её свободное время было посвящено не свиданиям с мальчиками, а построению успешной карьеры.

Я без лишних церемоний властно впился в её чуть приоткрытые губы, и она невольно зажмурилась. От неё пахло дорогой французской косметикой и едва уловимым ментолом. Номенклатурная волчица целовалась отчаянно, будто в последний раз – с каким-то голодным, долго сдерживаемым азартом, напрочь позабыв про строго взиравший со стены портрет Ильича. Мои ладони уже вовсю изучали плотную ткань её элегантного костюма, а гормоны в теле орали благим матом, полностью отключая здравый смысл.

Но в самый интересный момент, когда рука нащупала упругую грудь аккурат второго размера, а обстановка в кабинете накалилась до предела, нашу идиллию бесцеремонно нарушили.

Раздался резкий, настойчивый стук в дверь. А потом требовательно задёргалась дверная ручка.

– Светлана Андреевна, вы у себя? – донёсся вопрошающий женский голос снаружи.

Никонова испуганно вздрогнула, словно её ударило током, и резко отпрянула от меня. Её глаза были шальными, дыхание сбилось, а аккуратная строгая причёска слегка растрепалась. Она судорожно прижала ладони к пылающим щекам, лихорадочно пытаясь вернуть себе маску комсомольского руководителя.

– Иду, Людочка, одну минутку! – сипло крикнула она в сторону двери, а затем яростно зыркнула на меня, отчаянно шепча, спешно поправляя воротничок и проверяя пуговицы блузки: – Гаранин, твою ж мать… Засранец, ты что стоишь⁈ А ну быстро садись речь писать!

Я лишь цинично ухмыльнулся, вальяжно отступая к столу заседаний и поднимая с пола случайно упавшую в порыве нашей страсти авторучку «Паркер».

– Всё понял, – успокаивающе шепнул я ей в ответ, многозначительно кивая на пустые листы бумаги. – Уже пишу, Свет. – И нагло подмигнул ей. – Иди поговори, что там от тебя хотят.

Мой мгновенный переход на «ты» заставил Светлану Андреевну на секунду зависнуть у порога. Поражённая такой непривычной для неё наглостью, она смерила меня долгим, обещающим крупные неприятности – или весьма интересное продолжение – взглядом. Затем быстро повернула ключ в замке и впустила в кабинет ту, которая так не вовремя прервала наши комсомольские лобзания.

«Вот же сучка», – подумал я, едва увидев вошедшую.

Это была личная секретарша Серова. Она притащила какие-то бумаги на подпись, но при этом оценивающе поглядывала то в мою сторону, то на растрёпанные волосы Светланы. В её прищуренных глазках явно читалось подозрение. Похоже, эта номенклатурная ищейка с ходу почуяла горячее.

– А чего это вы тут заперлись? – невинно похлопав ресницами, как бы между прочим спросила секретарша Серова, а её цепкий взгляд мазнул по воротничку Светланы.

Этот вкрадчивый вопрос окончательно сбил Никонову с толку. На её лице на секунду проступила растерянность – опытная аппаратчица явно не ожидала такого неприкрытого любопытства от секретарши первого.

Понимая, что моя «королева» сейчас поплывёт и выдаст себя с головой, я спокойно отложил «Паркер» и уверенно вклинился в их разговор:

– Да если честно, Людмила… – я сделал небольшую паузу, демонстрируя полнейшее олимпийское спокойствие, – извините, не знаю вашего отчества. Не поверите, мы тут речь пишем для важнейшего мероприятия, все мозги буквально сломали со Светланой Андреевной, чтобы с трибуны всё звучало монолитно и убедительно. А в кабинет то и дело кто-то заглядывает со своими мелкими вопросами, отвлекая нас от процесса. Вот и пришлось запереться изнутри, дабы не мешали эти просители работать.

Секретарша удивлённо повернула голову в мою сторону, а я вальяжно откинулся на спинку стула и закинул удочку дальше, добивая её, её же оружием:

– Ну, вы сами отлично должны это понимать. Когда Вадим Иванович даёт вам печатать какие-то срочные, особо важные документы, а многочисленные посетители постоянно отвлекают вас дурацкими расспросами – каково вам? То-то и оно. Работа требует тишины и сосредоточенности.

Моя тирада, выданная с интонациями заправского номенклатурного чинуши, заставила секретаршу Серова растерянно моргнуть. Сравнение её секретарской доли с нашей «важной почти государственной миссией» сработало идеально. Моя наглость и уверенность полностью перекрыли любые её подозрения, а Светлана Андреевна, поймав момент, тут же вернула себе строгий, начальственный вид.

– Давайте сюда свою папку, Людмила, – ледяным, не терпящим возражений тоном приказала Никонова. Она решительно выхватила её из рук опешившей секретарши, размашисто, почти не глядя, чиркнула подпись на документах и с сухим стуком захлопнула её.

– И передайте Вадиму Ивановичу: в следующий раз, когда он соберётся посылать вас ко мне, пускай сначала сделает телефонный звонок. И вот ещё что, – Никонова испепеляющим взглядом посмотрела на женщину, – прежде чем задавать при моих подчинённых подобные неуместные вопросы, вам бы не мешало вспомнить про партийную этику и субординацию. Иначе что подумают обо мне рядовые комсомольцы? На этом всё, вы свободны.

Людмила покраснела, неловко переступила с ноги на ногу и, прижав папку к груди, поспешно ретировалась из кабинета. Тяжёлая дверь закрылась, и Светлана Андреевна тут же резко повернула ключ в замке – но на этот раз исключительно из соображений безопасности.

Этот визит номенклатурной ищейки Серова её окончательно отрезвил. Былая расслабленность и чувственный азарт исчезли без следа, уступив место холодному чиновничьему расчёту. Никонова глубоко вздохнула, быстрыми движениями рук поправила причёску у зеркала, одёрнула жакет строгого костюма и повернулась ко мне. Её взгляд снова стал деловым и строгим.

Я вальяжно покрутил в пальцах авторучку «Паркер» и с лёгкой ухмылкой поднялся из-за стола, сокращая между нами дистанцию.

– Ну что, Светик, – вкрадчиво произнёс я, сделав шаг в её сторону, – на чём мы там остановились до того, как нас так бесцеремонно прервали? Кажется, речь шла…

– Хватит, Алексей, поиграли – и будет, – жёстко отрезала она, выставив вперёд ладонь и не позволяя мне подойти ближе. – И давай без фамильярностей! Какая я тебе Светик? Меня вон эта овца чуть с потрохами Серову не сдала, и всё из‑за твоих вольностей. Ты парень, конечно, дерзкий и уверенный в себе, и это мне в тебе… хм, импонирует. Но в этих стенах – короче, забудь. Отныне здесь только дело.