Текст книги "Убийца Шута"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

С тех пор, как обнаружилось, что я могу рисовать, он стал проводить со мной больше времени. Вечером он приносил работу в мамину гостинную. Теперь у меня там был собственный стол, с моими собственными чернилами и перьями, и бумагой. Несколько раз он показывал мне рассыпающиеся старые свитки с поблекшими изображениями растений и цветов, и буквами, кторые я не могла разобрать. Он сообщил, что я могла бы попытаться скопировать их, но это было не, то, чего я хотела. В моей голове уже хранилось столько всего: цветы, грибы и растения, которые я видела, что я мечтала запечатлеть их на бумаге. Я не разделяла его одержимость переписывать то, что и так уже было написано; я знала, что разачаровываю его, но тем не менее, это было так.

Мой отец никогда не понимал мою бессвязную речь, и даже теперь я особо с ним не разговаривала. Я не решалась привлекать к себе его внимание. Для меня было испытанием даже находиться с ним в одной комнате. Когда он смотрел на меня или концентрировал на мне свое внимание, мощная сила его кипящих мыслей приводила меня в ужас. Я не позволяла ему дотрагиваться до себя, но даже если я встречала его взгляд, то чувствовала бурление этого водоворота. Поэтому я избегала его, настолько, насколько могла, даже не смотря на то, что знала что это причиняет ему боль и расстраивает мою маму.

Несмотря на это, он начал попытки поиграть со мной. Однажды вечером он пришел к камину и не принес с собой свитки, с которых нужно было снимать копии. Он сел на полу, рядом с моим меленьким столиком и похлопал рукой по подстилке рядом с собой.

– Иди-ка посмотри что у меня есть, – пригласил он меня. Любопытство победило страх и я отставила свои чернила и подошла к нему.

– Это игра, – сказал он мне и поднял платок, которым был накрыт поднос. На нем был цветочек, белый камушек и клубничка. Я посмотрела на них, заинтригованная. Вдруг он снова закрыл их.

– Скажи мне, что ты видела, – озадачил он меня. Я посмотрела на маму, желая получить от нее объяснение. Она сидела на стуле на противоположной стороне от нас, и что-то вышивала.

Она озадаченно подняла брови, но подначила меня

– Что лежало на подносе, Пчелка?

Я уставилась на нее. Она с укоризной погрозила мне пальцем и нахмурилась. Я мягко заговорила не глядя на него

– Светосик

– Что еще, Пчелка?

– Каме-сек

Мама прочистила горло, тем самым призывая меня приложить усилие. – Ягатка, – мягко добавила я.

– Какого цвета был цветочек? – мой отец терпеливо подсказывал мне.

– Возовый.

– Какого цвета камешек?

– Бевый.

– А что за ягодка?

– Квубниська.

– Клубничка, – мягко поправила меня мама. Я посмотрела на нее. Знала ли она, что теперь я могу правильно сказать это слово? Я была не уверена, что хочу так чисто говорить в присутствии папы. Не сейчас.

Папа улыбнулся мне.

– Хорошо. Хорошо, Пчелка. Ты запомнила их все. Сыграем еще?

Я отползла поближе к маминым ногам. Я посмотрела на нее взглядом, умоляющим спасти меня от него.

– Странная игра, – сказала она, чувствуя мое напряжение.

Отец издал изумленный звук

– Да, странная. Я играл в нее с Чейдом. Он добавлял все новые и новые предметы, а потом что-то убирал и мне нужно было сказать чего не хватает. Он тренировал мои глаза, – он слегка вздохнул. Поставив локоть на колено, он подпер подбородок рукой. – Я не знаю нормальных детских игр. Мне мало удавалось поиграть с другими детьми, – он посмотрел на меня и поднял беспомощную руку. – Я просто хотел...., – оставшиеся слова он выдохнул.

– Это хорошая игра, – сказала мама лукаво. Она встала и немало удивила меня сев на пол рядом с ним. Она подтянула меня ближе к себе и обняла меня. – Давайте сыграем еще, – сказала она, и я знала, что она селя рядом со мной, чтобы придать мне смелости, потому что она хотела, чтобы я поиграла с отцом. И я стала играть. Мы с мамой менялись по очереди, пока папа добавлял все новые и новые предметы из кожаного мешочка, лежащего у него за спиной. На девяти предметах, мама сдалась. Я продолжила забыв страх, мое внимание только на подносе.

Наступил момент, когда отец сказал не мне, а маме: – Это все, что было у меня.

Я подняла глаза и огляделась. Я смутно видела родителей, как будто я глядела на них сквозь туман или с большого расстояния.

– Сколько их было? – спросила мама.

– Двадцать семь, – тихо проговорил отец.

– Сколько ты запоминал когда был ребенком?, – аккуратно спросила мама. В ее голосе слышалось волнение.

Отец затаил дыхание.

– Точно не двадцать семь, – признался он. – не с первого раза.

Они переглянулись. Затем они обратили внимание на меня. Я моргнула и почувствовала как слегка покачнулась.

– Я думаю, что ей уже давно пора спать, – сказала мама странным голосом. Отец молчаливо кивнул. Медленно он начал складывать предметы обратно в мешочек. Со стоном из за боли в суставах, мама поднялась на ноги. Она отвела меня в постель и в ту ночь она сидела рядом со мной пока я не уснула.

В день, когда бескрайнее синее небо покрылось высокими белыми облаками и когда нежный ветерок разносил запахи лаванды и вереска, мы с мамой вместе копошились в ее саду. Светило послеполуденное солнце и цветы источали вокруг нас нежные ароматы. Мы обе стояли на коленях, опираясь на руки. Я работала своей маленькой деревянной лопаточкой, которую папа вырезал из дерева специально под мою руку, рыхля затвердевшую землю под кустами лаванды. В руках у мамы были ножницы и она срезала с кустов ненужные отростки. Время от времени она останавливалась чтобы отдышаться, терла рукой плечо и шею.

– Ах, как же я устала стареть, – сказала она один раз. Но потом она улыбнулась мне и сказала:

– Посмотри на эту крупную пчелу на соцветии. Я подрезала его стебель, а она все не улетает. Ну что ж, пусть прокатиться на нем.

Рядом с ней стояла большая корзина, куда она складывала срезанные стебельки, и мы подтаскивали ее за собой по мере того, как обрабатывали на карачках лавандовые клумбы. Это была приятная, вкусно пахнущая работа, и я была счастлива. И она тоже. Я знаю это. Она говорила о том, что в ее корзине для рукоделия остались лоскутки ленточек и что она собирается научить меня как делать лавандовые саше, которые сохранят аромат и их можно поместить в наши с ней сундуки для одежды.

– Стебельки нужно срезать под корень, чтобы они были длинными, потому что их нужно будет загибать поверх соцветия, так чтобы оно оставалось внутри, а потом мы перевяжем стебельки ленточкой, и скрепим их. Они будут красивыми, ароматными и полезными. Совсем как ты.

Я засмеялась и она тоже. Затем она остановилась и сделала глубокий вдох. Она села на корточки, улыбнулась мне и пожаловалась, – У меня такая боль в боку, – и потерла сначала ребра, а потом плечо. – И левая рука так болит. Должна же болеть правя, ведь большую часть работы я делаю именно ей. – Она взялась за край корзины и оперлась на нее, пытаясь встать. Но корзина перевернулась и потеряв равновесие мама повалилась в кусты лаванды, ломая их тяжестью своего тела.

Вокруг нее взметнулось облако ароматов. Она перевернулась на спину, нахмурилась и на лбу появились маленькие морщинки. Она потянулась, подняла правой рукой свою левую руку и удивленно посмотрела на нее. Когда она отпустила ее, рука безвольно упала. – Что за глупости. – ее голос был запинающимся и мягким. Она замолчала и вдохнула поглубже. Правой рукой она погладила мою ногу. – Мне просто нужно отдышаться немного, – пробормотала она теряя окончания в словах. Она сделала неровный вдох и закрыла глаза.

И умерла.

Я заползла в куст вереска рядом с ней и дотронулась до ее лица, наклонилась и приложила голову к груди. Я услышала последний удар ее сердца. Потом последний выдох и внутри нее все затихло. Вокруг нас шелестел нежный ветерок и ее пчелы жужжали, занимаясь своей работой в цветах. Ее тело все еще было теплым и она все еще оставалась моей мамой. Я обняла ее и закрыла глаза. Я положила голову ей на грудь и подумала о том, что же станет со мной теперь, когда женщина, которая так сильно меня любила, умерла.

Солнце начало клониться к закату, когда папа пришел разыскивая нас. Он был на овечьих пастбищах, я поняла это, потому что в руках он нес букет из маленьких белых розочек, которые росли вдоль тропинки. Он подошел к деревянной калитке в невысоком каменном заборе, ограждавшем сад, посмотрел на нас и все понял. Он уже знал что она умерла еще прежде, чем открыл калитку. И все же он бежал к нам так, словно он мог забежать в прошлое, когда еще было не слишком поздно. Он упал на колени рядом с ее телом и положил на нее руки. Он тяжело дышал и бросил свое сердце в нее, ища в ее теле признаки жизни. Он затянул меня туда вместе с собой и я знала то, что знал он. Она была безвозвратно мертва.

Он притянул нас обеих к себе, откинул назад голову и завыл. Челюсти его были широко раскрыты, лицо поднято к небу, мышцы шеи напряжены.

Он не издал ни звука. Однако горе, которое изливалось из него в небо поглотило меня и оглушило. Я утонула в его печали. Я уперлась руками в его грудь и попыталась отстраниться от него, но не смогла. Откуда-то издалека я почувствовала свою сестру. Она пыталась достучаться до него, требуя объяснить что случилось. Были и другие, те, кого я не знала, все они кричали в его сознании, предлагали отправить солдат, одолжить силу, сделать для него все, что только возможно. Но он даже не мог облачить свою боль в слова.

– Это мама! – внезапно вскрикнула сестра и – Оставьте его одного. Оставьте нас одних! – скомандовала она всем и они отступили, как отступает отлив.

Но его горе продолжало бушевать, ураган, который хлестал меня порывами ветра, от которых я не могла укрыться. Я начала дико отбиваться от него, понимая, что я спасаю не только свой рассудок, но и, возможно, свою жизнь. Я не думаю, что он даже понимал, что зажал меня между своим рокочущим сердцем и остывающим телом мамы. Я вывернулась у него из под руки, упала на землю и лежала глотая ртом воздух, словно рыба выброшенная на сушу.

Того небольшого расстояния, было все же недостаточно. Меня затянуло в водоворот его воспоминаний. Поцелуй, украденный на лестнице. Первый раз, когда она прикоснулась к его руке и это не было случайно. Я видела маму, бегущую по пляжу из черного песка и камней. Я узнала океан, которого никогда не видела. Ее красные юбки и синий шарф развевались на ветру и она смеялась, глядя через плечо пока папа бежал за ней, пытаясь догнать. Его сердце трепетало от радости при мысли, что вот сейчас он поймает ее и игриво обнимет всего на мгновение. Они были детьми. Вдруг я увидела играющих детей, всего на несколько лет старше меня по возрасту. Они так никогда и не повзрослели – ни он, ни она. На протяжении всей жизни, она оставалась для него той девочкой, той удивительной девочкой, немногим старше его, но такой мудрой, такой женственной для всего, что было в его жизни таким мужским.

– Молли! – выкрикнул он, это слово внезапно вырвалось из него. Но у него не хватило дыхания, чтобы прокричать его, он его просто выдохнул. Он согнулся над ее телом, рыдая. Его голос перешел в шепот.

– Я совсем один. Я совсем один. Молли. Ты не можешь уйти. Я не могу быть таким одиноким.

Я не заговорила с ним. Не напомнила , что у него все еще есть я, это было не то, о чем он говорил. У него все еще была Неттл, а еще Чейд и Дьютифул, и Олух. Но я понимала его сердце; не могла ему помочь, но понимала его, будто чувства вытакали из него, как кровь из раненого воина. Его горе в точности отражалось во мне, как в зеркале. Никогда больше не будет никого такого, как она. Никогда никого, кто бы любил нас так без остатка, так бескорыстно. Я погрузилась в это горе. Я распростерлась, лежа на спине, на земле и смотрела, как темнеет небо и летние звезды начинают появляться в темно-синем небе.

Нас нашла кухарка, в ужасе завопила и убежала обратно домой за помощью. Вернулись слуги с фонарями, полубоясь хозяина в его диком горе. Но им не нужно было опасаться. Его покинули все силы. Он даже несмог подняться с колен, даже когда они вырвали тело у него из рук, чтобы отнести в дом.

И только когда они потянулись ко мне он поднялся.

– Нет,– сказал он, и в тот момент он заявил на меня свои права. – Нет. Теперь она моя. Малыш, иди сюда, ко мне. Я понесу тебя.

Я стиснула зубы от его прикосновения, когда он поднял меня. Я напряглась и вытянулась, я делала так всегда, когда он держал меня на руках, и отвернулась от него. Я не могла выносить его, не могла выносить его чувства. Но я знала правду и мне нужно было произнести ее вслух. Я затаила дыхание и прошептала ему на ухо стишок из своего сна:

– Когда пчелы прервется жизни нить, вернется бабочка, чтоб все переменить.

Глава одиннадцатая. Последний шанс

Ты правильно полагаешь, что я не рассказал всего, что я знаю о том событии, но некоторым образом я открылся Чейду настолько, насколько считаю безопасным. Отсюда, то что я повторю, предназначается только для глаз Мастера Скилла. При всей нашей любви к старику, мы все же знаем,что он склонен рисковать в своем стремлении к знаниям.

Самое основное, что нужно помнить – это то, что самого меня там не было. Я спал, это был сон, навеянный Скиллом. И только ты одна, с твоим богатым опытом и даром Скилл снов, поймешь, что все, что я видел там, я видел глазами Короля Верити.

В моем сне мы были в разрушенном городе. Он все еще хранил воспоминания, и теперь мы понимаем, что это свойственно некоторым городам Элдерлингов. Я видел его таким, каким он некогда был: изящно-возвышающиеся башни и искусные мосты, улицы заполненые экзотическими людьми в ярких одеяниях. И видел его через восприятие самого Верити: холодный, мрачный, разбитые улицы и разрушенные стены стали препятствиями, которые он преодолевал. Дули ужасные порывы ветра с песком, под их напором он низко склонил голову и с трудом двигался в сторону реки.

Я воспринимал это как реку. Но это была не вода. Это был Скилл, как жидкость, как расплавленное золото, или даже текучая красная сталь. Мне тогда казалось, что у него был черный блеск. Но в моем сне была ночь и зима. Я не могу тее сказать был ли у него цвет вообще.

Я хорошо помню как мой Король, истощавший до жалкого подобия человека, опустился на колени на берегу того потока и беспощадно запустил руки по локоть в эту субстанцию. Я разделил с ним боль, которая была такой, что я клянусь, казалось она разъедает кожу и мышцы до кости. Но когда он вытащил руки, они были покрыты серебром чистейшего Скилла, магией, в ее сильнейшем и могущественнейшем проявлении.

Должен сказать, что я помог ему удержаться и не броситься в тот поток. Я одолжил ему силу, чтобы он отступил от него. Если бы я был там сам, в своем физическом теле, то не думаю, что у меня хватило бы силы воли, чтобы противостоять искушению утонуть в нем самому.

Так что лично я благодарен тому, что не знаю дорогу в то место. Я не знаю как Верити попал туда. Я не знаю как он добрался обратно до каменоломни. Я подозреваю, что он использовал Скилл-колонны, но какие именно и что за символы на них были я не знаю и знать не хочу. Много лет назад Чейд попросил меня отправиться с ним через колонны к Каменным Драконам и оттуда в каменоломню, чтобы попытаться выяснить какими колоннами пользовался Король Верити. Я отказал ему тогда и продолжаю отказывать до сих пор.

Для общей безопасности я умоляю тебя держать это знание в секрете ото всех. Уничтожь этот свиток если пожелаешь, либо спрячь его там, где никто кроме тебя не сможет его отыскать. Я искренне надеюсь, что эта река находится настолько далеко, что добраться туда можно только совершив несколько переходов через колонны, и что такое путешествие никому из нас не придется предпринимать. Нам нужно довольствоваться тем небольшим количеством магии Скилла, которым мы научились владеть. Давайте не будем пытаться отыскать силу, которая превосходит нашу мудрость в том, как использовать ее.

Неотправленный свиток от Фитца Чивэла Видящего Мастеру Скилла Неттл.

Есть окончания. Есть начала. Иногда они совпадают, и конец одного события знаменует начало другого. Но иногда после конца есть только долгий промежуток времени, когда кажется, что все закончилось, но ничего еще и не может начаться. Когда моя Молли, хранительница моего сердца с тех пор, как я был мальчишкой, умерла, все было так. Она прекратила существование, но ничего еще не начиналось. Не существовало ничего, что могло бы достать мое сознание из этой пустоты, ничего, что могло бы придать смысл ее смерти. Вместо этого ее смерть освежила раны всех других потерь, которые я когда либо пережил.

В последующие дни я оставался бесполезен. Неттл появилась быстро, прибыв еще до конца первой ночи, приведя с собой Стеди и Риддла. Я уверен, она путешествовала при помощи камней, также как и они. Сыновья Молли и Баррича вместе со своими женами и детьми были так скоро, как смогла приехать. Прибывали остальные присутствующие на похоронах, люди, которых я должен был приветствовать, люди, которых я должен был благодарить за их внимание. Наверное, я так и делал. Я понятия не имею, что я делал в те долгие дни.

Казалось время не шло, оно медленно тянулось и тянулось. Дом был полон людей, которые вместе ели и пили, пили и ели, плакали и смеялись, делились воспоминаниями о тех временах, когда я еще не был частью жизни Молли и моим единственным шансом уединиться – было удалиться в мою спальню и запереть дверь на засов. И все же, отсутствие Молли ощущалось сильнее, чем чье-либо присутствие. Все ее взрослые дети оплакивали ее. Чивэл плакал, никого не стыдясь. Свит ходил с мокрыми глазами, а Нимбл просто сидел. Стэди и Харт, казалось, пили без меры, что очень бы огорчило Молли. Джаст превратился в мрачного молодого человека и его окружала темная аура одиночества, очень напоминающая Баррича.

И тем не менее, именно он был занят тем, что заботился о своих братьях и сестре. Здесь был и Риддл, который как тень ходил по заднему двору. Однажды, мы поговорили, это было поздно ночью. С благими намерениями он подошел ко мне и попытался сказать, что со временем моя скорбь пройдет и жизнь снова войдет в свое русло. Мне хотелось ударить его и я думаю, что это желание отразилось у меня на лице. После этого, мы избегали друг друга.

Дьютифул, Эллиана, Принцы и Кетриккен находились в Горном Королевстве, и я был избавлен от их присутствия. Чейд никогда не посещал похороны да я и не ожидал, что он приедет. Практически каждый вечер я ощущал его на границе моего сознания, он как бы приглашал меня к общению, но не вмешивался. Это мне напомнило как в былые времена, когда я был мальчишкой, он открывал тайный ход в свои покои и ждал меня. Я не отвечал ему ничего, но он знал, что я ощущаю и его присутствие и благодарность за его молчаливое участие.

Нет нужды поименно называть тех, кто приехал, а кто нет ведь может показаться, что для меня это имело какое -то значение и что я отмечал это про себя. Нет, мне было все равно. Я жил в горе, спал в трауре, питался печалью и пил слезы. Все остальное я не замечал. Неттл заняла место матери и управлялась с делами без особых усилий: давала указания Ревелу по поводу того, чтобы всем прибывающим на похороны были предоставлены спальные места и согласовывала блюда и припасы съестного с Кук Натмег. Она позаботилась о том, чтобы все, кому следует знать о смерти Молли были извещены. Джаст стал хозяином в доме, взяв в свои руки управление конюшнями и слугами, встречал и провожал гостей. Обо всем остальном, что требовалось сделать, но с чем они не справлялись, позаботились Ревел и Риддл. Я позволил им. Я не мог помочь им в их горе. Я не мог ничего ни для кого сделать, даже для себя.

Каким-то образом все необходимое было сделано. Я обрезал волосы в знак траура, и должно быть, кто-то остриг волосы ребенка. Пчелка была похожа на щетку для смазки копыт когда я увидел ее: маленькая палочка, закутанная во все черное c бледным пушистым ежиком, торчащим на ее маленькой головке. Ее пустые голубые глаза ничего не выражали. Неттл и мальчишки утверждали, что мама хотела, чтобы ее похоронили. Подобно Пейшенс, она хотела, чтобы ее тело не сжигали, но как можно скорее вернули в землю, которая питала все, что она так любила. Похоронена в земле. От этих слов мне стало холодно. Я не знал. Я никогда не разговаривал с ней о таких вещах, никогда не думал и не представлял себе, что когда-то ее не станет. Жены всегда переживают своих мужей. Это общеизвестный факт. Это было известно и мне, и я рассчитывал на это. А судьба перехитрила меня.

Ее погребение в землю оказалось для меня тяжелым испытанием. Для меня было бы проще увидеть ее сожжение на огне, знать, что она ушла, ушла окончательно и необратимо, чем представлять ее, завернутую в один только саван и погребенной под тяжестью влажной земли. День за днем я возвращался на ее могилу, желая прикоснуться к ее щеке еще один раз, прежде чем они положили ее в темную землю. Неттл посадила растения, которые должны были указывать место, где покоилась ее мать. Ежедневно, когда я посещал ее, я видел отпечатки маленьких ножек Пчелки. Ни один сорняк не отважился показаться.

Пчелку я видел не многим больше, чем ее следы. Мы избегали друг друга. Сначала я ощущал вину, за то что глубина моего горя изолировала от меня моего ребенка. Я искал ее. Но если я входил в комнату, она тут же покидала ее. Или занимала место настолько далеко от меня, насколько это было возможно. Даже когда она разыскивала меня поздней ночью в моем тайном логове, она искала не столько меня, сколько изоляцию, которая даровала эта комната нам обоим. Она входила как светящийся крошечный призрак в алой ночной рубашке. Мы не разговаривали. Я не отправлял ее обратно в ее бессонную постель, не предлагал и пустых обещаний, что все будет хорошо. В моем логове мы ютились порознь, как ошпаренные щенки.

Я знал, я не могу больше находиться в рабочей комнате Молли. Я подозреваю, что она ощущала то же самое. Отсутствие ее матери именно в той комнате ощущалось сильнее, чем в любом другом месте в доме. Почему мы избегали друг друга? Лучше всего я могу объяснить путем сравнения. Когда ты подносишь обожженные руки к огню, боль разгорается заново. Чем ближе я подходил к Пчелке, тем сильнее была моя боль. Я верю, что в сморщенном маленьком личике и выпяченной нижней губе, я читал, что она чувствует то же самое.

По прошествии пяти дней после похорон, большинство скорбящих собрались и покинули Ивовый Лес. Нед так и не приехал. Он занимал летний пост менестреля где-то далеко в Фарроу. Я не знаю, как он получил послание так скоро, но он отослал обратно с птицей записку. Она пришла в голубятню Бакиппа, и гонец принес мне ее оттуда. Было хорошо, услышать о нем, но я был только рад, что он не приехал. Были и другие послания, которые приходили разными путями. Одно было от Кеттрикен из Горного Королевства, простая записка на обычной бумаге, написанная ее собственной рукой. Дьюьтфул соприкоснулся со мной разумом и знал, что слова были лишними. От леди Фишер, Старлинг, пришло письмо, элегантно написанное на отменной бумаге с искренними словами. У меня было более простое письмо от Уэба. Он сказал то, что обычно говорят в таких записках. Возможно, кому-то слова приносят утешение в их скорби, для меня же они оставались только словами.

У мальчиков Молли были хозяйства и работы, а также семьи и животные, о которых требовалось заботиться. Лето не позволяет никому, кто зарабатывает на жизнь при помощи земли, надолго покидать ее. Они принесли с собой много слез, но также и нежных воспоминаний и теплых улыбок. Неттл украдкой попросила меня выбрать памятные вещицы, которые каждый из ее братьев мог бы взять себе. Я попросил ее сделать это, объяснив, что не способен это сделать, и что без женщины, ее имущество мало для меня значит. Только позже я понял, насколько эгоистичным было мое решение: переложить это на плечи моей старшей дочери.

Но все это время я пребывал в состоянии оцепенения, невнимательный ко всему, что не касалось меня. Молли была моей крепостью, моим домом, моим центром. С ее кончиной я почувствовал себя разбитым на части, словно мой стержень разрушился и развеялся по ветру. Молли была всем в моей жизни. Даже когда я не мог быть с ней, даже наблюдая в агонии и издалека, как она вручила свою жизнь и любовь другому мужчине, даже эта боль была бесконечна более предпочтительнее ее полнейшему отсутствию в моем мире. Во времена нашей разлуки, я всегда мог мечтать, об "однажды". Теперь не осталось ни одной мечты.

По прошествии нескольких дней после ее смерти, когда дом уже опустел от гостей, а дополнительный, вызванный Ревелом персонал отбыл, Неттл зашла в мой личный кабинет. Ее звали обязанности в Баккипе. Она далжна была уехать, и я не винил ее, ведь я знал, что не в ее силах было что-либо улучшить. Когда вошла Неттл, я поднял глаза от работы и аккуратно отвел перо в сторону. Записывать мысли всегда было моим убежищем. Этой ночю я исписывал лист за листом, сжигая каждый, почти сразу же, как он был закончен. Ритуал, не имеющий смысла. Возле очага на сложенном одеяле Пчелка свернулась в клубок, словно котенок. На ней был ее маленький красный халат и меховые тапочки. Она изогнулась ко мне спиной, а лицо было обращено к огню. Стояла глубокая ночь, и мы не сказали друг другу ни слова.

Неттл выглядела так, словно ей нужно было пойти отдохнуть уже много часов назад. Глаза покраснели от слез, а ее прекрасная копна черных волн укоротилась до кудрявой шапки. Это сделало кгруги под глазами еще темнее, а худое лицо костлявее. Простые синие одежды висели на ней, и я осознал, как сильно она похудела.

Ее голос был хриплым.

– Мне нужно возвращаться в Баккип завтра. Риддл будет меня сопровождать.

– Знаю, – наконец проговорил я. Я не сказал ей, что это было бы облегчением остаться одному, где я смогу скорбеть так дико, как мне нужно, и никто этого не увидит. Не сказал, что чувствовал будто нахожусь в ограничивающем, сдерживающем вежливостью месте, там, где я не мог выразить всю тоску, что я ощущал. Вместо этого я сказал:

– Я знаю, тебе должно быть, интересно. Ты знаешь, что я вернул Шута с того света. Тебе, должно быть, интересно, почему я позволил твоей матери уйти.

Я подумал, что мои слова могли вызвать ее скрытый гнев. Вместо этого она в ужасе на меня посмотрела.

– Это бы была последняя вещь, я которой я мечтала бы! Или которую бы хотела она! Всему созданиям предназначено и место, и время, и когда это время заканчивается, мы должны позволить им уйти. Однажды мы с мамой об этом откровенно поговорили. Я пришла к ней насчет Олуха. Ты знаешь, каково ему сейчас, суставы очень его беспокоят. Я спросила ее о мази, которую делал мальчикам Баррич, когда они растягивали мышцы, и она смешала некоторое количество для меня. Сладкая Эда, это другое дело! Почему же я это не записала? Она знала так много, так же много знал и он, и они унесли это за собой в могилы.

Тогда я не сказал ей, что знал этот рецепт так же хорошо, как кто-либо из них. Несомненно, Баррич передах свои знания также и сыновьям.Я заметил, что мизинец на моей правой руке был в чернилах. Мне всегда удавалось испачкаться в чернилах, когда я писал. Я взял перо, чтобы протереть, и снова окунул его в чернила.

– Что Молли сказала насчет Олуха? – Осмелился спросить я.

Неттл пришла в себя, будто бы она шла по далекой темной тропинке.

– Только что было милосердием сделать боль сносной, но не принуждать кого-либо оставаться в этой жизни, когда тело перестанет работать. Она предостерегла меня от использования на нем Скилла. Я сказала ей, что Олух гораздо сильнее меня в этой области, и он более чем способен направить свой талант на себя, если захочет. Но он не хочет. И я буду уважать его выбор. Но я знаю, что Чейд пользуется этой магией. Он такой же проворный, каким был, когда я впервые его встретила.

Ее голос затих, но мне казалось, что я услышал невысказанный вопрос.

– Я этого не делал, – прямо сказал я ей. – Я никогда не мечтал оставаться молодым и смотреть, как твоя мама покидает меня. Нет. Если бы я мог стареть вместе с ней, Неттл, я бы это сделал. Но на меня все еще действуют последствия безумного исцеления Скиллом, проведенного вашим кругом. Если бы я мог его остановить, я бы это сделал. Оно обновляет меня, когда я бы этого не хотел. Я потяну плечо, выполняя какую-нибудь задачу, и в туже ночь теряю плоть, пока мое тело ремонтирует само себя. Я просыпаюсь ужасно голодным и уставшим на целую неделю. Но мое плечо здорово. – Я бросил последний исписанный лист в огонь, и кочергой протолкнул поглубже в пламя. -Вот так. Теперь ты знаешь.

– Я уже знала, – едко сказала она. – Ты думаешь, мама не знала? Фитц, остановись. Никто не винит тебя в ее смерти; и тебе не следует чувствовать вину за то, что не последовал за ней. Она бы этого не хотела. Я люблю тебя за жизнь, которую ты ей дал. После того как мой отец... как Баррич умер, я думала, она никогда больше не улыбнется. И когда она обнаружила, что ты все еще жив, после того, как она так долго оплакивала тебя как мертвого, я думала, она никогда не прекратит свою ярость. Но ты вернулся к ней и был достаточно терпелив, чтобы вернуть и ее. Ты был для нее хорошим, и она прожила последние годыименно так, как я бы хотела, чтобы прошла вся ее жизнь.

Вздох с хрипом прошел через мое сжавшееся горло. Я хотел ее поблагодарить, но не мог найти слов. И не нужно было. Она вздохнула и потянулась погладить меня за руку.

– Итак. Утром мы уезжаем. Я была немного удивлена, что у Пчелки нет ее пони, и она кажется совершенно не знакомой с верховой ездой. Девять лет, а она не умеет скакать верхом! Баррич посадил меня на лошадь когда мне было... ладно, я просто не могу вспомнить времени, когда бы я не умела ездить верхом. Когда я попыталась посадить Пчелку на лошадь, она стала отбиваться и спустилась с другой сторону зверя так быстро, как только смогла. Так что я думаю, наше путешествие в Баккип будет интересным. Она достаточно маленькая, так что я думаю, что смогу посадить ее в корзину на вьючных лошадях и уравновесить с помощью ее одежды и игрушек. Или некоторых из них. Я была абсолютно поражена, что один маленький ребенок может обладать таким большим количеством игрушек и одежды!

Я чувствовал себя, будто бежал вслед за ней.

– Пчелка? – Спросил я. – Почему ты хочешь забрать ее в Баккип?

Она бросила на меня раздраженный взгляд.

– Почему еще я могу забрать ее? И Чивел и Нимб предложили взять ее, хотя у Нимба даже нет жены, чтобы помочь с ней. Я сказала нет им обоим. Они не представляют, что берут на себя. В конце концов, у меня есть некоторый опыт общения с Олухом. Одно время, я думала, смогу проникнуть сквозь ее туман и получить некоторое представление о ней.