Текст книги "Жизненная сила"

Автор книги: Роберт Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

Тюрьма предназначалась для содержания побежденных и врагов, но и те, и другие быстро старели и оставляли ее навсегда.

Уошен довелось наблюдать похороны одного старого воина. Теперь это казалось невероятным, но она помнила, как стояла среди тысячи себе подобных на платформе рядом с огромной полукруглой стеной, вцепившись в поручни и глядя на крылатые тени, пролетавшие мимо грациозно и смело, с громкими песнями, слышными даже за неумолчным шумом ветра и уносившиеся все выше и выше.

Когда же начали развеивать пепел, понесшие утрату оказались слишком далеко, чтобы рассмотреть их. Никто не сомневался, что они это сделали нарочно.

Юная Уошен долго обдумывала увиденное и на следующий день, а, может быть, и год, предложила:

– Давайте отпустим оставшихся фениксоподобных на свободу, ведь все те, кто были когда-то нашими врагами, давно уже умерли.

Отец был озадачен таким поворотом мыслей и решил на всякий случай предупредить свою мягкосердечную дочь.

– К твоему сведению, фениксоподобные – не люди, а просто говорящие существа, утверждающие, что «образ жизни ты получаешь прежде крыльев». Это, моя милая, между прочим, означает еще и то, что их дети и внуки вовеки предопределены ненавидеть нас, как ненавидели нас и их предки.

– Если не больше, – неожиданно мрачно добавила тогда мать.

– Эти существа затаили недоброжелательность по отношению к нам, – продолжал отец. – И, поверь мне, они смогут быстро снова превратить ее в ненависть.

– Люди не такие, – усмехнулась острая на язык дочь. Но ее ирония осталась незамеченной, а, возможно, даже и не понятой.

Остального Уошен вспомнить не могла. Современный мозг – сочетание биокерамики, сверхпроводимых протеинов, древних жиров и квантовых сосудов – невероятно долговечен. Но, как и обычный мозг, склонен упрощать все, что ему известно. Он выпрямляет. Выравнивает. Его первейшими союзниками по-прежнему являются инстинкт и привычка, и даже мудрейшие души до сих пор используют искусство экстраполяции, что чаще всего является не чем иным, как обыкновенной поспешностью в суждениях.

Собравшись с мыслями, Уошен могла бы припомнить еще десятки стычек с родителями. Детство порождает свободу, избегающую ответственности; и она вспомнила несколько нелепых некрасивых скандалов, являвших собой разновидности обычных эмоциональных всплесков или, попросту говоря, истерик. Однако эти всплески не раз заставляли двоих способных инженеров сидеть в темноте спальни и недоуменно спрашивать себя, как и когда они успели превратиться в таких ужасных и бестолковых родителей.

Фениксоподобные стали для Уошен и ее ближайших друзей событием, настоящим поворотным пунктом или тем, о чем можно в просторечии сказать: «Клюнул жареный петух».

Родилось небольшое и нестройное политическое движение. Его самые отчаянные последователи, вроде Уошен, публично протестовали против существования тюрьмы. В конце концов, кульминацией их усилий стала шумная демонстрация, устроенная прямо перед станцией Премьера. Тысячи молодых людей требовали свободы и милосердия. Мелькали плакаты с изображениями бескрылых фениксоподобных в черных железных цепях. Это было значительной и смелой акцией, принесшей даже некоторую победу: юным делегатам разрешили посещать тюрьму, лично наблюдать за соблюдением условий содержания узников и даже разговаривать с несчастными чужими под бдительным оком капитанов.

Именно там Уошен и встретила первого в своей жизни чужого.

Фениксоподобные отличались замечательной красотой. Однако этот был просто исключительным. Сильные крылья оканчивались ярчайшей золотой бахромой с отливом в черноту, а тонкое значительное лицо состояло, казалось, лишь из клюва и глаз. Эти глаза цвета медного купороса сверкали, как отполированная гемма, а клюв, переливающийся гагатом, казался невероятно острым. Неожиданно представший изумленному взору во всей своей красе Уошен фениксоподобный мужчина открывал его во время пения и затем подолгу держал открытым, жадно заглатывая кубометры воздуха, необходимого для того, чтобы перелетать с места на место – и жить.

Аппарат на его груди переводил изысканные песнопения на человеческий язык.

– Здравствуй, – сказал он Уошен и назвал ее «человеческой наседкой»..

В их делегации было еще несколько молодых девушек, но Уошен явно выделялась из всех. Следуя заранее принятому и согласованному еще несколько недель назад протоколу, она взяла на себя роль посредника при переговорах с заключенными.

– Мы хотим помочь вам, – настаивала она. Ее переводчик мгновенно переводил слова в песни. – Мы хотим добиться вашего свободного передвижения по всей территории Корабля. А пока это недостижимо, хотим устроить вашу жизнь здесь наиболее удобным образом.

Коробка на груди фениксоподобного ворчала в ответ:

– Будь прокляты все удобства.

Делегация молодых людей даже растерялась, услышав такой ответ.

– Как тебя зовут, человеческая наседка? – неожиданно пропел фениксоподобный, обращали свой взор на смутившуюся девушку.

– Уошен.

Перевода не последовало. Это означало, что на язык фениксоподобных перевести ее имя невозможно. Но молодой фениксоподобный напрягся, набрал побольше воздуха и пропел в переводе на человеческий язык – «белоснежное перо».

Ей понравилось такое имя, о чем она не преминула тут же сказать ему, а спустя мгновение рискнула даже задать встречный вопрос.

– А как твое имя?

– Суперэкземпляр мужественности, – последовал ответ. Уошен было засмеялась, но тут же прервала смех и тихо

спросила:

– Мужественный… Можно я стану называть тебя просто Мужественный?

– Да, Белоснежное Перо. Ты – можешь. – Перья веером поднялись над гагатовым клювом – так улыбались фениксоподобные – длинная рука коснулась плеча Уошен, и сильная маленькая ладонь нежно, очень нежно погладила верхние перья ее собственного огромного крыла.

Вся делегация имела специальные крылья.

Эти крылья были снабжены крошечными реакторами, приводившимися в движение мускулами владельцев, но что самое главное, крылья имели тончайшие сенсоры чувствительности. Последующие десять дней по человеческому времени молодежь предполагала прожить среди фениксоподобных в качестве наблюдателей. Поскольку никто в обозримом пространстве и не собирался угрожать им, опасности не предвиделось. Но даже не обращая внимания на то, что тучи слишком плотны, а гром слишком громок, они мало что могли увидеть и записать. И все-таки каждый на свой лад пытался общаться с многочисленной, подозрительно настроенной аудиторией.

Может быть, именно поэтому Уошен и сделала Мужественного своим любовником.

Это был провокационный, эпатирующий своей откровенностью поступок, и ей оставалось только надеяться, что слухи о нем не дойдут до ее родителей.

Но в этом поступке не было цинизма. Может быть, было нечто, действительно похожее на любовь, по крайней мере, желание. Желание, возбужденное и обликом чужого, и роскошными, похожими на сон декорациями, в которых все происходило, и тем радостным чувственным счастьем, которое пришло с ощущением мощи крыльев за спиной и ветра, ласкавшего обнаженную плоть.

Или она решилась на такое лишь из простого любопытства?

Или, отставив в сторону любопытство, за этим стоял политический акт, совершенный ради куража, из идеализма или элементарной наивности?

Но как бы то ни было, она соблазнила Мужественного.

Посреди рожденных в воздухе джунглей, прислонившись длинной спиной к теплой и гладкой поверхности какого-то растения, Белоснежное Перо захватила внимание чужого. Прямо-таки потребовала его. Он быстро кончал, но столь же быстро был снова готов к соитию, неутомимый, с мощным, подобным огромной домне телом, он удерживался над ней с непостижимой грацией. И, наконец, она уже умоляла его:

– Остановись, довольно, дай мне передохнуть…

Ее тело было растерзано, растерзано жестоко.

Совершенно спокойно и даже с интересом ее возлюбленный смотрел, как кровь струится меж ее широко раздвинутых ног, алая поначалу, но быстро чернеющая в обогащенном кислородом воздухе. Кровь свертывалась, и истерзанная плоть начинала восстанавливаться, восстанавливаться без шрамов и с минимальной болью, которая в более раннем возрасте неизбежно привела бы Уошен к смерти. Теперь же все исчезало, словно ничего и не было.

Мужественный молчал и лишь усмехался в свойственной ему манере мерцания крыльями.

А ей захотелось слов.

– Сколько тебе лет? – Но он не ответил, и тогда она спросила погромче. – Сколько?

Он сказал, используя календарь фениксоподобных.

Мужественному, по человеческим меркам, было немногим более двадцати лет. Что говорило о среднем возрасте. Даже о зрелом среднем возрасте по их меркам.

Уошен нахмурилась.

– Я могу помочь.

– Чем и в чем? – пропел фениксоподобный.

– Я могу заменить твои ДНК на более перспективные в генетическом отношении; липидный обмен будет происходить гораздо лучше. – Она говорила и видела, что эти слова удивляют ее саму даже куда больше, чем его. – Конечно же, эта техника сложная, но она надежна. Родители моих друзей настоящие врачи, они без труда изменят твою плоть, и ты станешь бессмертным.

Раздался странный звук, понятный по холодности и резкости тона даже без переводчика.

– Нет. Никогда, – прорычал фениксоподобный, и его прекрасные золотые перья вздыбились, увеличивая и без того массивное тело. – Я не верю в твою магию.

– Это не магия, – настаивала Уошен, – подобное практикуют многие, не только люди.

– Многие слабы… – последовал ответ.

Уошен чувствовала, что пора пустить в ход последний козырь, и со странным смешанным ощущением сострадания и жалости, приправленным изрядной дозой безнадежного отчаяния, предупредила:

– Изменения в вашей жизни произойдут еще не скоро. И если ты ничего не будешь предпринимать, то навсегда останешься здесь, в этой отвратительной тюрьме.

Молчание.

– Ты никогда не попадешь в другие миры, не говоря уже о собственном.

Раздалось нечто, похожее на свист, и по перьям на плечах фениксоподобного прошла волна.

– Для истинной души достаточно одного дома, – послышалось в наушниках. – Даже если этот дом и тесная клетка. – И опять свист. – Только слабым и бездушным нужны целые эпохи для жизни.

Но Уошен, Белоснежное Перо, не обозлилась и не сдалась. Ее голос оставался уверенным и твердым.

– Следуя твоей логике, я тоже слаба.

– И бездушна, – согласился он. – А, значит, и смертна.

– И ты можешь попытаться спасти меня, не так ли? Лицо фениксоподобного стало на секунду маской, его клюв наклонялся все ближе, и Уошен уже чувствовала на своих губах его дыхание, похожее на ветер. Внезапно на какую-то долгую, бесконечно долгую долю секунды Уошен стал отвратителен его напоенный мясом запах.

– Разве меня не надо спасать? – настаивала она. Зеленые глаза закрылись – и это было ответом. Уошен встряхнула волосами, села и расправила свои крылья.

– Ты не любишь меня?

Мощная гордая песня заклокотала где-то в мускулистой груди фениксоподобного, а металлическая коробка свела все это торжество и страсть на уровень обычных слов.

– Великое Ничто создало меня, и я должен жить лишь один день. Каждый должен прожить лишь один день. Наглый, крикливый и похотливый эгоист, живя второй день, похищает чужую жизнь. Кто-нибудь из рожденных остается без места в этом мире. А если мы живем три дня, похищаем уже две жизни. А если каждый станет жить столько, сколько захочет… миллионы дней… Сколько наций останутся нерожденными?..

Он говорил еще долго, но Уошен больше не слушала его слов.

Она не была больше Белоснежным Пером, она снова стала человеком, молодой женщиной. Встав, она оборвала речь переводчика режущим смехом. Поднявшееся в ней презрение заставило ее выкрикнуть прямо в лицо этому Суперэкземпляру мужественности:

– Знаешь, кто ты?! Тупой, зацикленный на себе индюк!

Коробка какое-то время молчала, справляясь с переводом.

Не дожидаясь, пока переводчик пропоет ее ответ, он оторвалась от растения, расправила механические крыл! и нырнула вперед, не оглядываясь, прямо к темно-синим зарослям наверху, и попутный ветер понес ее к наблюдательной палубе.

Встав на ноги, Уошен отстегнула почти не потрепанные крылья и швырнула их через заграждение, после чего спокойно отправилась домой. И в тот же день, а может быть, в ближайшие месяцы, поинтересовалась у родителей, как они посмотрят на то, если она поступит в Академию Капитанов.

– Это было бы замечательно! – промурлыкал отец.

– Как хочешь, – заявила мать, но ее улыбка говорила о явном одобрении.

О фениксоподобных никаких разговоров больше не было, и Уошен так никогда и не узнала, известна ли родителям эта история. Однако после ее поступления в Академию под влиянием выпитого по этому поводу зелья отец неловко обнял ее и с мудрой убежденностью пьяного сказал:

– Есть разные способы летать, родная. Разные крылья. И мне кажется… ты выбираешь самые лучшие!

Уошен всегда жила в одном и том же здании, спрятанном в самой глубине популярного среди капитанов района. Но постоянное жительство в одном месте вовсе не означало, что жилище ее не менялось на протяжении всей долгой жизни. Для этого были мебель, произведения искусства, комнатные растения и домашние животные. Со временем появились и несколько гектаров земли с регулируемым климатом и земным притяжением – прекрасное место для давно забытого отдыха. Имея в своем распоряжении неисчерпаемые ресурсы Корабля, оставалось опасаться лишь того, что возможностей слишком много, и воображение, в конце концов, устанет уносить ее в новые миры, не успев даже толком насладиться уже имеющимся.

Возвращаясь домой из порта Бета, Уошен сначала составила дневной отчет, а затем изучила следующую партию, прибывающую на Корабль: это была раса машин, крошечных и сверхчувствительных, собиравшихся создать новую нацию на пространстве меньше ящика письменного стола.

Как только Уошен начинала чувствовать, что устает, она тут же отдавалась во власть новых преобразований в доме и в саду.

Надо непременно сделать то-то и то-то, размышляла при этом она про себя.

В течение года или десяти.

Кар доставил ее прямо к двери, и, выходя из машины, она решила, что день сегодня идет на удивление хорошо.

Тысячи столетий неустанной практики сделали ее прекрасным специалистом в области психологии чужих и хорошим знатоком методов, которыми следовало с ними управляться. Как любой хороший капитан, Уошен позволяла себе гордиться этим, зная, что выполняет свою работу лучше, чем большинство на этом борту.

А, возможно, и просто лучше всех.

Она редко вспоминала о своем давно умершем любовнике, как и о фениксоподобных вообще. И о том судьбоносном дне, когда решила стать капитаном. Но все, чем она стала теперь, имело свои корни именно в тех событиях. Юная Уошен не испытывала никаких особых чувств ни к каким чужим и менее всего к Мужественному. Не подозревала она и о том, на что еще способны фениксоподобные. Тогда все произошло совершенно внезапно, и только ее везение и необычайная популярность уберегли Уошен от пятна на репутации.

Несколько человек из ее окружения тоже завели себе любовников. Или фениксоподобные просто позволили, чтобы ими воспользовались. Но, как бы то ни было, политические надежды оказались напрямую связанными с эмоциональными путами, и медленно все последующие годы люди помогали своим возлюбленным способами, бывшими: поначалу сомнительными, затем незаконными и под конец – вообще изменническими.

Тюрьма под тысячами всевозможных предлогов наполнялась запрещенной техникой.

Под неусыпными взглядами бдительных капитанов изобреталось и создавалось новое оружие; оно пряталось в плавающих по тюрьме шарах – невидимое, поскольку датчики капитанов выводились из строя сочувствующими

Восстание началось без предупреждения. Пять капитанов были убиты, а спустя какое-то время их число пополнили девятьсот прочих членов команды – инженеры и просто молодые люди, бывшие когда-то приятелями Уошен. Их тела и биокерамические мозги облучались лазерами, чтобы не оставить и клочка памяти. Великое Ничто воззвало к своим слабым детям – этим возгордился бы Мужественный – и на какое-то время сам Корабль, казалось, был в опасности.

Но тут все взяла в свои руки Капитан-премьер, и за несколько часов восстание было подавлено. Война выиграна. Нераскаявшихся обитателей тюрьмы силой загнали

вновь в узилище, и его древняя машинерия, кажется, впервые за последние пять миллиардов лет, заработала. Температура в цилиндре упала, все постепенно превратилось в лед. Немевшие от холода фениксоподобные жались к полу, льнули друг к другу в поисках тепла, и в своих прекрасных песнях проклинали Премьера. Вскоре их дыхание стало затрудняться, плоть превратилась в твердую стеклообразную массу, и, таким образом, они все-таки обрели свое сверкающее бессмертие.

Тысячу лет спустя, когда Великий Корабль проходил через пространство фениксоподобных, эти замороженные воины были погружены в такси и возвращены домой.

Уошен лично наблюдала за транспортировкой тел. Она не сама взялась за это дело, но Премьер, у которой, без сомнения, имелись свидетельства о нескромном поступке молодой женщины, решила, что это будет правильно.

Наверное, так оно и было.

Но память взорвалась как восстание. Выходя из дома, Уошен неожиданно вспомнила тот давно прошедший миг, когда увидела фениксопобного мужчину, застигнутого бессмертием на полувздохе, с раздутыми жабрами и черной кровью, все еще сохранившейся после тысяч лет бессонного сна. Это был Мужественный, все еще прекрасный и гордый. Все они так и остались навсегда красивыми. И на мгновение Уошен чувствительной перчаткой своего скафандра дотронулась до замороженных перьев и вызывающе разинутого клюва.

Теперь Уошен пыталась вспомнить, что ощущала она в тот момент, когда осязала его еще живую и трепетную плоть. Но испытывала она при этом лишь некое странное смешанное чувство. Возможно, это были остатки печали и отчетливое сознание неизбежности, свойственные повзрослевшему человеку – а, может, и чувство настоящего капитана, гордого за то, что Корабль выиграл этот бой. Ведь Корабль был не просто механизмом, но тайной, наполненной живыми душами, за чью безопасность и она тоже была в ответе…

В тот момент, когда она входила в знакомый до мелочей холл своей квартиры, мысли Уошен оказались прерванными голосом автоматического радио:

– Вам письмо.

Вестибюль был сделан из гладкого мрамора, стены его украшали гобелены, сплетенные коллективным разумом похожих на муравьев организмов. И не успела Уошен сделать второй шаг, как радио повторило:

– Важное письмо. Закодированное. Неотложное.

Уошен моргнула, концентрируя внимание.

Черный уровень,– услышала она.– Протоколы Альфа.

Это была тревога. Протоколы Альфа применялись только при наихудших обстоятельствах и высочайшей секретности. Уошен кивнула и включила один из своих внутренних передатчиков. После нескольких минут, в которые удостоверялась ее личность, послание было расшифровано и передано.

Уошен прочла его дважды от начала до конца, а затем отправила запрос на подтверждение, зная, что это учебная тревога и что штаб Премьера поблагодарит ее за своевременную и точную реакцию. Но на этот раз произошло невозможное. После короткой паузы она услышала: «Выполняйте!»

Уошен вслух повторила это слово, а затем почему-то шепотом и остальные: «Выполняйте задание с крайней осторожностью! Приступайте немедленно!»

Старая женщина удивилась. Все-таки она была настоя щей старой женщиной, которая теперь действительно удивилась до оцепенения и, возможно, даже немного испугалась, что не мешало ей одновременно испытывать настоящее счастье при мысли о дерзком, совершенно неожиданном вызове.

Глава вторая

Реморы трудились без устали, стремясь заставить Миоцен почувствовать себя слабой, но, естественно, все их усилия оказались тщетными.

Сегодняшняя попытка не представляла собой ничего экстраординарного. Вице-премьер совершала один из своих ритуальных туров по внешней стороне Корабля. Ее гид, сверкающий очарованием и важностью старец по имени Орлеан, вел катер вдоль носовой части Корабля, стараясь охватить по пути столько достопримечательностей, монументов и небольших мемориалов, сколько было физически возможно. И делал он это без всяких извинений и острот. На губах застыла ехидная улыбка превосходства над Вице-премьером, рука в перчатке указывала то на одну, то на другую сторону, а низкий важный голос сообщал, сколько народу здесь умерло и сколько из них являлось его друзьями или членами его колоссальной сварливой семейки. Миоцен молчала.

Ее замкнутое лицо несло на себе выражение, не предполагающее сочувствия, а мысли вертелись вокруг дел, которые непременно нужно было выполнить.

– Здесь умерло двенадцать, а здесь пятнадцать реморов, включая, между прочим, моего внука, – сообщил Орлеан.

Миоцен была не глупа и знала, что реморы живут тяжелой жизнью. Порой она даже испытывала некое сочувствие к их бедам. Но сейчас имелось много веских причин не терять времени на скорбь по поводу этих кандидатов в герои.

– Здесь Черная туманность поглотила целых три команды! И всего за один год погибло пятьдесят три ремора! – протрубил Орлеан.

Поверхность под ними находилась в хорошем состоянии. Широкие полосы свежей гиперфибры создавали яркую, почти зеркальную плоскость, отражающую переливающий свет защитных полей. Три мемориала цвета слоновой кости поднимались не больше чем на двадцать метров. Все они мгновенно исчезали из вида, едва только шатл пролетал мимо.

– Мы подошли к туманности слишком близко, – сообщил Орлеан.

Вместо ответа Миоцен прикрыла глаза. Наглый, как все реморы, гид проигнорировал ее предупреждение.

– И знаю почему, – проворчал он. – Рядом с этой туманностью и прямо в ней есть уйма нормальных миров. Нужно подойти как можно ближе, чтобы заманить новых посетителей. Ведь наши эллинги пусты и квоты не используются…

– Нет,– оборвала его Миоцен и, медленно открыв глаза, со вздохом посмотрела на Орлеана. – У нас нет такой гадости, как квоты. Не существует ни официально, ни каким-нибудь другим образом.

– Ошибся. Прошу прощения, – признал Орлеан. И все-таки он сомневался.

Более того, он презирал.

Но что вообще представляет собой лицо ремора? Находящаяся перед ней физиономия выглядела жутковато; широкий лоб восковой белизны с ровными рядами больших капель жира. В ответ на ее взгляд на нее глянула пара выемок, заполненных волосками. Каждый волосок был фоточувствителен, а все вместе они образовывали нечто вроде сложного глаза. Нос, если и имелся, то был спрятан. Зато рот был всегда хищно распахнут, поскольку вообще не имел возможности закрываться плотно. Вот и сейчас он был раскрыт настолько широко, что Миоцен вполне могла сосчитать крупные псевдозубы и два синих языка. В глубине же этой распахнутой пасти отчетливо просматривались кости белого черепа, весьма похожего на человеческий.

Остальное тело ремора пряталось под скафандром и таким образом, представлялось загадкой без разгадки. Реморы никогда не снимали своих костюмов, даже когда были наедине друг с другом.

И все же, несмотря на это, Орлеан был живым. А значит, по всем законам, и полноценным членом команды. Более того, в повседневной жизни Корабля мужчинам-реморам поручалась работа, требующая отменных навыков и недюжинной самоотверженности.

И снова она напомнила своему подчиненному, что Корабле нет никаких квот.

– Виноват. Полностью и всегда, – снова признал он Огромная пасть, видимо, силилась улыбнуться. Или это

было лишь движением зубов?

– К тому же на карту поставлено будущее. Так что небольшая опасность в данный момент лучше, чем неопределенность в будущем. Разве ты не согласен? – продолжила Вице-премьер.

Волоски в глазах сжались, словно прищурились, и низкий голос ответил:

– Если честно, то нет, не согласен. Миоцен помолчала, подождала.

– Лучшим для нас было бы вообще вырваться из этой спиральной хватки галактики и валить прочь отсюда. Вот что было бы лучше всего, мадам. Если вы, конечно, прислушиваетесь к моим словам.

Она, конечно, не прислушивалась. По определению подобные шумам звуки вообще можно было игнорировать.

Но этот ремор давил на нее больше, чем позволяла традиция – и больше, чем могла вынести ее натура. Она посмотрела на гладкий ландшафт гиперфибры, на ясно вырисовывающийся отдаленный горизонт, на небо, все в сполохах пурпурного и лиловато-малинового – случайных вспышках лазерного света, видимого при прохождении через защитные поля. А затем с тихим, хорошо рассчитанным гневом сказала ремору то, что он знал и так.

– Жить здесь – твой личный выбор, обусловленный твоим желанием и твоей культурой. Насколько я помню, ты сам захотел стать ремором, и если теперь не хочешь отвечать за свои решения, то, возможно, я возьму на себя ответственность и за твою жизнь. Ты этого хочешь, Орлеан?

Волосатые глаза собрались в жесткие маленькие пучки, и мрачный голос поинтересовался:

– А что будет, если я позволю вам это, мадам? Что вы со мной сделаете?

– Для начала стащу тебя вниз и вырежу из твоего скафандра. Затем восстановлю твое тело и изуродованную генетику, изменив тебя до состояния нормального человека. А потом, чтобы особенно подчеркнуть твое ничтожество, сделаю капитаном. Дам свою форму, власть – и мои тяжкие обязанности в придачу. Включая и эти туры по поверхности.

Страшное и без того лицо изобразило ярость, а оскорбленный голос проворчал, что окружающие правы и что у нее самая уродливая душа из всех.

– Довольно! – с тихой злобой произнесла Миоцен. – Этот тур окончен. Отвези меня в порт Эрайнайдай и на этот раз по прямой, понял? Если я увижу еще хотя бы один мемориал, то обещаю, что выковырну тебя из скафандра лично. Прямо здесь и сейчас.

По странному стечению обстоятельств реморы были созданиями самой Миоцен.

Столетия назад, когда Великий Корабль достиг пыльного края Млечного Пути, настала критическая нужда восстановить износившуюся поверхность Корабля и защитить ее от дальнейших столкновений. Это требовало доставки туда механизмов, как уже имевшихся на судне, так и построенных людьми. И мысль послать на поверхность человеческую команду принадлежала именно Миоцен. Правда,

опасность была, опасность всякая – и явная, и скрытая. После миллиардов лет бездействия электромагнитные поля и лазеры пришли в негодность. Ремонтной команде пришлось бы работать без защиты от неожиданных внешних столкновений и других неприятностей. Но Миоцен создала систему, в которой никому не приходилось рисковать больше, чем остальным. Талантливые инженеры и высшей пробы капитаны отбывали там положенное время и погибали с похвальной регулярностью. А она уже мечтала пробраться в глубочайшие кратеры единым кавалерийским наскоком, чтобы затем оставшиеся в живых инженеры автоматизировали все системы, сделав так, чтобы у людей не было больше нужды вообще выходить на поверхность.

Но человеческая природа разрушила этот великолепно продуманный механизм.

Началось с того, что нижние чины команды, получавшие плохие оценки за свою работу, не важно, в чем это выражалось: в малейшем нарушении формы или субординации, – отправлялись наверх. Их наказывали более длительным пребыванием на поверхности, дабы таким, и только таким образом они могли заслужить прощение. Непреклонная Миоцен с легкой душой посыла наверх сотни людей. В результате некоторые капитаны скоро привыкли смешивать исполнение обязанностей с наказанием, и спустя несколько веков тысячи их подчиненных отправлялись на поверхность даже за произнесенное в одиночестве угрюмое слово.

Но вот появилась некая женщина, странная душа по имени Вьюн, которая, однажды выйдя на поверхность, там и осталась. Она не только приняла эти свои обязанности как должное, но и полюбила их. Больше того, эта женщина утверждала, что живет высокоморальной, чистой жизнью полной размышлений и настоящей работы. Обладая немалым талантом пророка и умением манипулировать людьми, она быстро нашла последователей своей новой веры, и эти неофиты стали небольшим, но очень сплоченным народцем философов, отказывающихся покидать поверхность.

Таким образом, реморы возникли как реакция на произвол капитанов, то есть система наказаний породила целую своеобразную культуру, давшую своим последователям собственное имя.

Реморы никогда не снимали своих скафандров. По идее до момента естественной смерти они представляли собой самодостаточный мирок, утонченную рециркулирующую систему, дававшую им воду, питание и свежий кислород. Их костюм сросся с их телом, а генетика постоянно подзаряжалась бесконечным источником радиации, имевшейся на поверхности. Мутации, неизбежные в таком случае, поддерживались. Более того, настоящий ремор научился управлять этими мутациями, действуя в нужном направлении. Они быстро выработали новый тип зрения, органов дыхания и обзавелись ртами, напоминавшими пасти чудовищ из ночных кошмаров.

Вьюн умерла скоро и героически.

Но вера ее осталась и породила тысячи новых приверженцев. Они изыскивали всевозможные пути, и постепенно количество их дошло до миллионов. Реморы построили собственные города, создали свои произведения искусства, свою этику и, как предполагала Миоцен, свои странные мечты. Некоторым образом ей даже нравилась эта культура, если бы не отдельные ее представители. И, наблюдая, как Орлеан ведет свой катер, она в очередной раз задумалась над тем, насколько упрямы эти люди и как именно можно было бы заставить их служить на пользу Кораблю, применив при этом как можно меньше насилия.

Именно об этом думала Миоцен, когда пришло закодированное письмо.

Они по-прежнему находились в тысяче километров от порта Эрайнайдай, и послание не могло быть ни чем иным, кроме как проверкой. Черный уровень? Протоколы Альфа? Разумеется, проверка!

И все-таки она поступила так, как требовали эти древние протоколы. Не говоря ни слова, оставила Орлеана, зашла в кабину и, прикрыв двери туалета, просканировала стены, потолок, пол и все имевшиеся там предметы, дабы убедиться, что поблизости нет ни одного, даже молекулярного уха.

Через связь, вмонтированную в сознание, Миоцен приняла это короткое послание и внутренним взглядом перевела его. Но никакие чувства не отразились на ее бесстрастном лице. Или, вернее, она не позволила им отразиться. Однако руки ее уперлись в стройные колени, будучи не в силах справиться с охватившей тело дрожью.

Ремор доставил ее в порт.

Чувствуя важность момента, Миоцен даже постаралась напоследок ободрить Орлеана несколькими добрыми словами.

– Я виновата,– солгала она и положила руку на серый скафандр; его псевдонейроны передали тепло ее руки странной плоти под ним. Миоцен помолчала, а потом спокойно и твердо добавила: – Ты сделал ценные наблюдения. В следующий раз, когда я окажусь за столом у Премьера, я сообщу о нашем сегодняшнем разговоре. Это я тебе обещаю.