Текст книги "Прятки с Драконом (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23. Печаль

Я пролежала в медпункте три дня. Физически силы потихоньку возвращались – ноги больше не подкашивались, в глазах перестало темнеть. А вот боль... та самая, глубокая, ноющая пустота внутри – не утихала. Она стала тише, приглушённее, но никуда не делась. Как заноза в самом сердце.

Слова Людмилы, её яростный выкрик про «метку», не выходили из головы. Что это было? Очередной драконий ритуал? Ещё один способ привязать меня к себе навеки?

Но в её словах была какая-то странная уверенность. Что эта метка могла что-то изменить. Что-то прекратить.

Боль.

Именно от неё я и хотела избавиться больше всего. От этой всепоглощающей агонии, что разрывала меня на части каждый раз, когда я думала о нём, и каждый раз, когда я пыталась о нём не думать.

Я медленно поднялась с койки. Ноги были ватными, но держали. Людмила, заметив мои движения, лишь хмыкнула и махнула рукой, мол, делай что хочешь. Что я хотела? Я хотела понять. Понять, что это за связь, в которую мы оказались втянуты и есть ли в ней хоть какой-то шанс на спасение от этих вечных мук.

«Надо узнать в библиотеке, что за драконья метка для пары…»

Эта мысль стала единственным якорем в море собственной неуверенности и боли. И, не позволяя себе передумать, я вышла из медпункта и направилась в библиотеку. Путь до библиотеки казался бесконечным. Каждый шаг отдавался эхом в ещё слабом теле, а взгляд невольно цеплялся за каждую тень в коридорах, в полумраке которой мне чудился его высокий силуэт, но вокруг было пусто. Он продолжал держать свою дистанцию. Массивные дубовые двери библиотеки поглотили меня, окутав запахом старой бумаги, воска и пыли. Здесь царила своя, незыблемая реальность, далёкая от бурь страстей и драконьей ревности.

Я прошла в самый дальний зал, тот, что был отведён под древние фолианты по магической физиологии и межвидовым связям. Полки здесь подпирали потолок, а свет едва пробивался сквозь витражные стёкла.

«Метка дракона... Истинная пара...» – эти слова жгли сознание.

Я с трудом дотянулась до толстенного тома в потрёпанном кожаном переплёте с вытисненной чешуёй на корешке – «Связи Судьбы: от химии до пророчеств». Усевшись в укромном углу, заваленном свитками, я раскрыла книгу. Пальцы дрожали, перелистывая пергаментные страницы, испещрённые сложными генеалогическими древами и схемами энергетических каналов.

И вот оно. Отдел, озаглавленный «Драконья связь: Обряд Скрепления».

Сердце заколотилось. Я впилась в текст.

«...не просто ритуал собственности, как ошибочно полагают иные расы. Для драконьей сути это акт глубочайшего доверия и признания. Метка (или «Печать Судьбы») закрепляет изначальную, бушующую связь между парами, преобразуя её из источника постоянной, подчас разрушительной агонии в прочный, нерушимый канал...»

Я замерла, перечитывая строку снова и снова.«...преобразуя её из источника постоянной, подчас разрушительной агонии...»

Так вот в чём дело. Вся эта боль, это всепоглощающее отчаяние, эта невозможность дышать без него – это и была та самая «бушующая связь». Невыносимая и для меня, и, как я теперь понимала, глядя на его измождённое лицо на стадионе, для него.

Я читала дальше, и с каждым словом во мне что-то переворачивалось.

«...метка не ограничивает свободу воли. Напротив, она дарует паре истинную свободу – свободу от боли при разлуке. Сила связи не ослабевает, но более не проявляется как физическое или душевное мучение. Пара обретает возможность отдалиться на любое расстояние без губительных последствий, ибо знает – связь нерушима, и возвращение неизбежно...»

Свобода от боли.

От этой самой боли, что съедала меня изнутри и привела к чёрной воде озера.

Я откинулась на спинку стула, пытаясь переварить прочитанное. Всё, что я думала о драконьей собственничности, о его желании приковать меня к себе... оказалось лишь частью правды. Уродливой, искажённой моим страхом и его неумением объяснить. Метка была не цепью. Она была... лекарством. Лекарством от муки, которую мы оба не могли вынести.

И он... он не ставил её. Почему? Из-за той же глупой гордости? Из-за нежелания пугать меня? Или... или он боялся, что, лишившись этой боли, мы потеряем и что-то ещё? Ту самую, дикую, всепоглощающую страсть, что возникала на её острие?

Сердце колотилось где-то в горле. Я снова впилась в страницы, лихорадочно ища подробности.Как?У оборотней – укус. А у драконов? Я представляла нечто монументальное – кровавую печать, выжженное клеймо, древние руны, высекаемые на коже.

Но реальность, как часто бывает, оказалась иной.

Я нашла это в манускрипте под названием «Хроники Первых Пар». Иллюстрация была простой: дракон и его избранница стояли лицом к лицу. Его рука – в своей человеческой форме – была прижата к её груди, прямо над сердцем. Её ладонь лежала поверх его. Их лбы соприкасались.

«...ритуал не требует алтарей или сложных заклинаний, – гласил текст. – Он требует лишь абсолютной воли обеих сторон. Дракон, концентрируя свою внутреннюю мощь, направляет её через ладонь в сердце своей пары. Это не больно. Это... подобно приливу жидкого солнечного света, наполняющего каждую клеточку. В момент соединения, на коже пары, прямо над сердцем, на несколько секунд проявляется уникальный узор – отсвет его драконьей чешуи, его личная печать. Узор затем исчезает с виду, но остаётся навсегда отпечатанным на душе...»

Узор чешуи. Его личная печать. На моей коже. Над сердцем.

Я представила это. Его тёплую, сильную ладонь на моей груди. Наш соприкасающиеся лбы. Этот прилив «жидкого солнечного света». И этот мимолётный, интимный узор, который больше никто не увидит, но который навсегда свяжет меня с ним. Это было не грубо. Не жестоко. Это было... до ужаса интимно. Глубоко лично. Требующее такой открытости и доверия, от которых у меня перехватило дыхание.

И он не сделал этого. Не прикоснулся к моему сердцу таким образом. Не предложил свою печать.

Почему? Боялся, что я оттолкну его руку? Что моё сердце не будет биться в унисон с его? Или, как и я, понимал, что такой ритуал – это точка невозврата? После него уже не будет пути назад. Ни к независимости, ни к одиночеству. Только вечное «мы». Я закрыла книгу, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Теперь я знала. И это знание было куда страшнее и прекраснее, чем я могла представить.

Слова жгли изнутри, как раскалённые угли.«...преобразуя её из источника постоянной, подчас разрушительной агонии...»

Я должна идти к нему.

Мысль была ясной, как удар колокола. Не для примирения. Не для выяснения отношений. Не для того, чтобы броситься в его объятия.

Мне нужна метка.

Чтобы всё это прекратить. Чтобы положить конец этой боли. Чтобы разорвать этот порочный круг, в котором мы оба истязали себя и друг друга. Чтобы обрести ту самую «свободу от боли», о которой говорилось в книге. Свободу дышать, не чувствуя, как сжимается грудь. Свободу отдалиться, не испытывая физической агонии. Я поднялась с кресла. Ноги всё ещё были слабыми, но воля, внезапно окрепшая, вела меня вперёд. Я вышла из библиотеки, не оглядываясь на полки с древними тайнами. Самая главная тайна была во мне. И в нём.

Я шла по коридорам, и каждый шаг приближал меня к нему. К его кабинету. К решению.

Страх был. О, да. Мысль о том, чтобы добровольно принять его метку, его «печать», заставляла сердце бешено колотиться. Но страх перед вечной болью, перед жизнью в этом аду, был сильнее.

Я должна была положить этому конец. Сегодня. Сейчас. Даже если этот конец будет означать начало чего-то нового, пугающего и необратимого. Я толкнула массивную дверь его кабинета. Она поддалась с глухим скрипом, тяжёлая и неподатливая, словно само провидение проверяло мою решимость.

Андор обернулся.

Он стоял у огромного окна, за которым клубились вечерние туманы. В его руке был бокал с тёмным вином, но он казался ему инородным, забытым. Его плечи были напряжены, а в позе читалась та же усталая скорбь, что и у меня.

Наш взгляд встретился.

В его золотистых глазах не было ни гнева, ни удивления. Лишь глубокая, бездонная усталость и... вопрос. Немой вопрос, который висел между нами с того самого дня у озера. Я сделала шаг вперёд, заставляя дрожащие ноги подчиниться. Воздух в кабинете был густым, насыщенным его запахом – дымом, кожей и могучей, сдержанной силой.

– Я... – мой голос прозвучал сипло, я сглотнула, пытаясь придать ему твёрдости. – Я прочла о метке.

Он не шелохнулся. Лишь его пальцы чуть сильнее сжали бокал.

– О той, что прекращает боль, – выдохнула я, подходя ближе. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла против сильнейшего ветра. – Я не могу... я больше не могу так.

Я остановилась в паре шагов от него, подняв на него взгляд. В его глазах что-то дрогнуло – тень надежды, смешанная с мучительной осторожностью.

– Я пришла не для того, чтобы просить прощения. И не для того, чтобы выслушивать твои оправдания, – продолжила я, и голос мой набрал силу, подпитываемый отчаянием и решимостью. – Я пришла за лекарством. – Я сделала паузу, вкладывая в следующие слова всю свою боль, весь свой страх и всю свою измученную надежду. – Поставь её. Поставь свою метку. Прекрати эту пытку.

– Диана.

Он произнёс моё имя. Всего одно слово. Но в нём было всё. Вся боль этих недель, всё сожаление, вся ярость, направленная на себя, и та самая, неугасимая надежда, что он, казалось, уже похоронил.

Он медленно поставил бокал на стол. Звук был оглушительно громким в напряжённой тишине.

– Ты уверена? – его голос был низким, почти шёпотом, но в нём слышалась сталь. – Это навсегда. Путь назад будет отрезан. Даже если ты возненавидишь меня завтра. Даже если сбежишь на край света. Ты всегда будешь чувствовать меня здесь. – Он поднял руку и прижал ладонь к своей собственной груди, прямо над сердцем. – И я буду чувствовать тебя. Всегда.

В его глазах не было торжества. Не было победы. Была лишь суровая, безжалостная правда. И готовность принять её, если я отступлю. Но я не отступила. Я сделала последний шаг, закрывая расстояние между нами.

– Я не хочу пути назад, – прошептала я, глядя прямо в его золотистые глубины. – Я хочу, чтобы боль прекратилась. Я хочу... – я сглотнула комок в горле, – ...хочу той самой связи, о которой пишут в книгах. Не этой пытки. А той, что после.

Он замер, изучая моё лицо, словно ища малейшую тень сомнения. Я не отводила взгляд, позволяя ему видеть всё – всю свою израненную душу, всю свою решимость. И тогда он протянул руку. Медленно, давая мне время отпрянуть. Его пальцы коснулись моей груди, чуть левее центра, прямо над бешено колотящимся сердцем. Его ладонь была обжигающе тёплой.

– Закрой глаза, – тихо приказал он.

Я повиновалась.

Внезапно мир сузился до точки под его ладонью. Сначала было лишь тепло, исходящее от его кожи. Потом я почувствовала... пульсацию. Глубокую, мощную, как отдалённый раскат грома. Это былоегосердцебиение, но оно отзывалось прямо в моей груди, сливаясь с моим собственным бешеным ритмом.

Затем пришло это.

Не боль. Ничего даже отдалённо похожего на боль. Это было похоже на прилив жидкого солнечного света, как и было описано в книге. Золотистое, согревающее сияние, которое хлынуло из его ладони прямо в самое нутро моей души. Оно заполняло каждую трещинку, каждую ранку, оставленную болью и страхом. Оно не жгло, а ласкало, смывая напряжение этих долгих недель. Я услышала его сдавленный вздох и почувствовала, как его собственная рука дрогнула на моей груди. Для него это тоже было... интенсивно. Это был не односторонний акт. Это был обмен. Отдача частицы самого себя.

На моей коже, прямо под его пальцами, возникло лёгкое покалывание, будто кто-то выводил невидимыми чернилами причудливый, сложный узор. Я знала, что это было – отсвет его драконьей чешуи, его личная печать, проявляющаяся на мгновение, чтобы навсегда впечататься в мою сущность.

И затем... всё стихло.

Тишина. Но не та, что была раньше – напряжённая и звенящая болью. Это была мирная, глубокая тишина, как после бури.

Он убрал руку.

Я медленно открыла глаза. Первое, что я почувствовала, было... отсутствие. Отсутствие той всепоглощающей, грызущей пустоты, что стала моим постоянным спутником. На её месте было что-то новое. Тёплое, прочное, нерушимое. Как прочный мост, перекинутый через пропасть, что раньше разделяла нас.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела отражение того же изумлённого облегчения. Его собственное напряжение, та маска стоического страдания, что не сходила с его лица всё это время, наконец растаяла. Боль ушла. Остались только мы. И тихая, уверенная пульсация новой связи там, где раньше была рана.

И тут дверь с лёгким стуком открылась, и в кабинет вошлаона. Та самая драконица. Его сестра.

На её лице играла та самая, дерзкая, колкая ухмылка, что я видела в их первом разговоре. Её взгляд скользнул с моего запрокинутого лица на руку Андора, всё ещё лежавшую на моей груди, и обратно.

– О, да, – протянула она, и в её голосе звучало неподдельное, почти восторженное веселье. – Вы тут метку ставите. Прямо как в старые добрые времена. Застала в важный момент, вас.

Андор медленно, не спеша, убрал руку. На его лице не было ни смущения, ни раздражения. Лишь лёгкая, усталая усмешка.

– Василиса, – произнёс он ровным тоном. – Твой талант появляться в самый неподходящий момент по-прежнему не знает границ.

– О, это я-то виновата? – она подняла бровь, подходя ближе и окидывая меня оценивающим, но на сей раз скорее любопытным, чем враждебным взглядом. —Ну что, птенчик? – обратилась она ко мне. – Как ощущения? Голова не кружится? Не хочешь ли сжечь пару королевств от переизбытка чувств?

Я не нашлась, что ответить, всё ещё находясь под воздействием ритуала. Но странное дело – её колкости сейчас не ранили. Они казались... частью фона. Шумом, который не мог нарушить новообретённый покой внутри.

– Оставь её, Василиса, – тихо сказал Андор, но в его голосе не было прежней суровости. Было какое-то... облегчение.

– Ладно, ладно, не буду мешать вашим... э-э-э... послеметочным нежностям, – она фыркнула и, развернувшись, направилась к двери. На пороге она обернулась. – Кстати, Андор, Старейшины ждут твоего отчёта. И, – её взгляд снова упал на меня, и ухмылка стала чуть мягче, – теперь, думаю, им есть что сказать. Добро пожаловать в семью, лисичка. Готовься к скучнейшим собраниям и вечным советам, как правильно рожать драконят. – И с этим она вышла, оставив дверь приоткрытой.

В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была другой. Лёгкой.

– Я... пожалуй, пойду, – сказала я, скорее себе, чем ему. Голос звучал приглушённо, будто из другого помещения. Всё внутри было перевёрнуто с ног на голову. Боль ушла, но её место заняла оглушительная, незнакомая тишина, и мне нужно было остаться с ней наедине. Понять, что я теперь такое.

– Диана, – его голос был тихим, без прежнего давления, но в нём слышалась тревога. – Возможно ли... что ты захочешь встретиться? Позже?

Я покачала головой, всё ещё не глядя на него. Мысль о новом разговоре, о необходимости что-то объяснять или выслушивать, была невыносимой.

– Не надо, Андор. Пожалуйста... не сейчас.

Эти слова прозвучали не как отторжение, а как мольба. Мольба о передышке. О возможности перевести дух и осознать, что только что произошло. Что я только что добровольно приняла в себя. Я почувствовала, как он замер, ощутила через новую, тихую связь всплеск его разочарования, тут же приглушённый усилием воли. Но он не стал настаивать. Это было ново. И бесконечно ценно.

– Как скажешь, – он произнёс это просто, без упрёка.

И я вышла. Не побежала, как раньше. А просто вышла, оставив дверь открытой. Шла по коридору, прислушиваясь к непривычному спокойствию внутри. Боль утихла. Но её отсутствие было таким же оглушительным, как и её присутствие и мне нужно было научиться жить с этой тишиной. С этим новым «я», связанным неразрывной нитью с тем, кого я так отчаянно пыталась забыть.

Возможно ли забыть, если чувствуешь? Если ощущаешь?

Я не знала.

Раньше я пыталась убежать от боли, от его образа, от памяти о его прикосновениях. Теперь боли не было, но само его присутствие во мне стало ещё острее, ещё реальнее. Я шла по пустынному коридору, и мне не нужно было гадать, где он. Язнала. Он был там, в кабинете. Неподвижный. Я чувствовала лёгкое, почти невесомое эхо его внимания, направленного на меня. Не давящее, не требовательное. Просто... существующее. Как тихий фоновый шум, который теперь стал частью моей собственной сущности.

Как можно забыть того, кто стал твоим вторым сердцебиением? Тихим, ненавязчивым, но постоянным.

Я остановилась у окна, глядя на темнеющие сады Академии. Раньше этот вид навевал тоску или тревогу. Сейчас... он был просто видом. А внутри царил странный, непривычный покой.

Забыть его? Теперь это значило бы забыть часть самой себя. Самую новую, самую хрупкую и, возможно, самую важную. Это не было тем всепоглощающим слиянием, которого я так боялась. Это было... как если бы я годами жила в комнате с громко включённой музыкой, а кто-то наконец убавил громкость до приемлемого уровня. Музыка никуда не делась. Она просто перестала оглушать.

И в этой новой тишине, под аккомпанемент тихого эха его существования, я впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать. И думать. И просто быть. Не убегая.

Из полумрака коридора мне навстречу вынырнула знакомая фигура. Наташа!

– Боги, Диана! – её глаза широко распахнулись, а на лице расцвела улыбка облегчения. – Тебя выписали! И о чудо, на ногах!

Она подбежала ко мне и схватила за плечи, внимательно изучая моё лицо.

– Ну как ты? Выглядишь... – она прищурилась, – ...странно. Спокойной. Неужели Людмила подсунула тебе какое-то своё зелье покоя? Или... – её взгляд стал хитрым, – ...случилось что-то интересное?

Я попыталась улыбнуться, и это получилось почти естественно. Странное ощущение – не нужно было притворяться, что всё в порядке. Потому что внутри и вправду был порядок. Хрупкий, новый, но порядок.

– Со мной всё хорошо, Наташ, – сказала я, и голос не дрогнул. – Всё... в порядке.

Она покачала головой, не отпуская моих плеч.

– Не верю. Три дня назад ты была похожа на выжатый лимон, а сейчас... – она провела рукой перед моим лицом, – ...сияешь каким-то внутренним светом. Нет, мушка, ты должна всё рассказать. Всё, до последней детали!

– Я всё расскажу, Наташ, – выдохнула я, и это была правда. Впервые за эти недели у меня не было желания прятаться или лгать. Больше нечего было скрывать. – Пошли.

Её глаза загорелись азартом охотника, почуявшего добычу. Она тут же схватила меня под руку и потащила по коридору, понизив голос до конспиративного шёпота.

– В нашу берлогу! Там никто не помешает. И чтобы всё, слышишь? С самого начала! С той самой драконицы! – она бросила на меня многозначительный взгляд. – Хотя, по тебе и так видно, что история получила продолжение. Ты не просто «в порядке». Ты... другая.

Мы влетели в нашу комнату, и Наташа, захлопнув дверь, упала на свою кровать, поджав под себя ноги. Она смотрела на меня, как на самый увлекательный сериал.

– Ну? – она нетерпеливо подбила меня. – Не томи!

Я села на свою кровать напротив, чувствуя странное спокойствие. И начала рассказывать. Всё. Свою боль, свою ревность, побег к озеру, его появление, наш молчаливый диалог на стадионе, обморок и... решение. Решение, которое привело меня в его кабинет.

И когда я произнесла слова «драконья метка», Наташа замерла, её глаза стали круглыми-круглыми.

– Ты... ты серьёзно? – прошептала она. – Ты сделала это? Добровольно?

Я кивнула, и впервые за весь рассказ на мои губы вернулась лёгкая, почти неуловимая улыбка.

– Чтобы боль прекратилась, – просто сказала я.

Наташа свистнула, качая головой со смесью шока и восхищения.

– Ну, мушка, ты даёшь... Это... это грандиозно! И... – она прищурилась, – ...и что теперь? Что ты чувствуешь?

Я закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к себе.

– Тишину, – ответила я честно. – И... его. Но не так, как раньше. Он просто... есть. И это не больно.

Наташа смотрела на меня, и постепенно её восторженное изумление сменилось более мягким, понимающим выражением.

– Значит, война окончена?

Я встретила её взгляд и медленно кивнула.

– Война окончена.

– Диан, а ты... – Наташа посмотрела на меня пристально, отложив в сторону свой азарт. – Что ты к нему чувствуешь?

Я сглотнула. Воздух в комнате вдруг стал густым.

– Я люблю его, Наташ, – выдохнула я, и слова прозвучали не как признание, а как приговор. Горький и тяжёлый. – Но... лучше б этой любви не было.

Я знала. Язнала, что Андор почувствует эти слова. Не содержание, а ту боль, что стояла за ними. Ту горькую тяжесть, что заставляла меня желать, чтобы всё было иначе.

И я не ошиблась.

Там, в глубине, где теперь тихо пульсировала наша связь, я ощутила... не удар. Не гнев. А глубокую, бездонную печаль. Такую же тяжёлую, как моя собственная. Он услышал. Не ушами. Душой.

Наташа, видя моё внезапно помрачневшее лицо, нахмурилась.

– Что? Что случилось?

– Он... почувствовал, – прошептала я, прижимая ладонь к груди, туда, где лежала его метка. Там не было боли. Лишь эхо его тихой, разделённой грусти.

И в этот миг я поняла самую страшную и самую прекрасную правду. Мы больше не могли прятаться друг от друга. Не только от боли, но и от правды. Даже той, что ранила. Наша связь была мостом для всего – для страсти, для покоя, и для этой горькой любви, которую мы оба, казалось, не знали, как нести.

Война действительно окончилась. Но началось нечто другое. Нечто гораздо более сложное.