Текст книги "Прятки с Драконом (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Глава 21. Боль
Приближался очередной Семейный день в Академии. Повсюду царила лёгкая суета, студенты обсуждали, кто из родных приедет. Я слушала эти разговоры краем уха, пропуская их через себя, словно сквозь вату.
Прибудут ли мои родители? Я не знала. Не звонила, не писала. Что я могла им сказать? «Привет, у меня теперь два хвоста, а моя судьба – дракон, которого я послала куда подальше»?
Уже две недели я жила вместе с Наташей в нашей спальне. Она старалась не лезть с расспросами, видя моё состояние, но её молчаливая поддержка была единственным, что согревало. Я ходила на пары, делала вид, что всё в порядке. Ела, когда она буквально силой заставляла меня. Спала урывками, просыпаясь от воспоминаний о чёрной воде и его глазах.
Андор... всё это время я его не видела. Его лекции вёл профессор Герман. По коридорам он не прогуливался. В столовой не появлялся. Казалось, он исчез. Испарился. И всё вокруг должно было бы стать легче. Вернуться в нормальное русло.
Но боль... та самая, глубокая, ноющая боль... она никуда не ушла. Она не кричала, не рвала душу на части, как раньше. Она просто... выедала меня изнутри. Тихим, методичным скребком. По ночам я лежала и чувствовала, как она разъедает всё на своём пути, оставляя после себя лишь пустоту и странное, горькое понимание. Казалось, всё нормально, но это была худшая ложь из всех, что я себе говорила, потому что нормальность не должна была ощущаться как незаживающая рана. И его отсутствие болело куда сильнее, чем когда-либо болело его присутствие.
Я перевернулась на другой бок, вгрызаясь взглядом в потолок, уставший от моих бессонных ночей. Сон был миражом, недостижимым и далёким. А боль... боль была здесь. Реальная, живая. Она грызла изнутри, тихая и настойчивая, напоминая о пустоте, что растянулась во мне на две недели. О пустоте, которую оставило его отсутствие. Собрав остатки сил, я сбросила одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, но это было лучше, чем лежать и медленно сходить с ума. Я натянула спортивные штаны и футболку, и, крадучись, чтобы не разбудить Наташу, выскользнула из комнаты.
Ночной стадион был пуст и безмолвен. Луна освещала беговые дорожки, окрашивая их в серебристо-синий цвет. Я не стала разминаться. Просто рванула с места, пытаясь убежать. Не от кого-то, а от самой себя. От этой ноющей пустоты.
Ноги сами несли вперёд, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. Спорт помогал отвлечься. На несколько драгоценных минут мир сужался до жжения в лёгких, до дрожи в мышцах. Не было места мыслям о нём, о его молчании, о той ране, что не хотела затягиваться. Я бежала, пока силы не стали покидать меня, и тогда просто упала на траву в центре поля, глотая холодный ночной воздух. Сердце колотилось, вышибая из головы всё, кроме физического истощения. И это было... спасением. Временным, хрупким, но спасением. Пока я могла бежать, я могла не чувствовать. И в этой онемевшей пустоте было куда лучше, чем в огне той боли, что ждала меня в тишине моей комнаты.
Я встала. Ноги дрожали, в боку кололо, но я заставила их снова двигаться. Снова бег. Быстрее. Сильнее. Я должна была выжать себя до нуля, до состояния, когда в голове не останется ни одной мысли, ни одной искры чувства. Только свист ветра в ушах, только хриплое дыхание и огонь в мышцах и тогда, на очередном повороте, взгляд сам сорвался вверх, к тёмному силуэту академического корпуса.
В его кабинете на третьем этаже горел свет.
Жёлтый, тёплый, он сиял в ночи, как одинокий маяк. Сердце сжалось с такой силой, что я чуть не споткнулась. Он был там. Так близко. Всего несколько сотен шагов, лестница, дверь...
Я с силой заставила себя отвернуться, впиваясь взглядом в темноту перед собой. Нет. Нельзя. Это ловушка. Этот свет манил, обещая... что? Объяснения? Прощение? Новую боль?
Я побежала с новой яростью, почти злостью на саму себя. Споткнулась о неровность дорожки, упала на колени, ощутив острую боль в содранной коже. Но тут же, с сдавленным стоном, поднялась и снова бросилась вперёд. Падала, царапалась, поднималась. Слёзы смешивались с потом, но я не останавливалась. Бег был наказанием. Бег был спасением. Пока я могла двигаться, я могла не думать о том свете в окне. О том, что он, возможно, так же не спит. И что между нами – лишь тишина и эти несколько сотен шагов, которые стали для меня самой непреодолимой дистанцией в мире.
И когда я в очередной раз, с трудом отталкиваясь дрожащими руками, поднялась с колен, вытирая грязь с ладоней, впереди, из ночной тени, возникла высокая фигура.
Он шёл по соседней дорожке, двигаясь с той же неумолимой, методичной решимостью, что и я. Его мощный силуэт был напряжён, плечи расправлены, каждый шаг отдавался глухим стуком по моему измотанному сознанию.
Наши взгляды встретились.
Он замедлил шаг, и в его глазах, отражавших лунный свет, я увидела не удивление, а... то же самое измождение. Ту же самую, глухую боль, что гнала и меня по этому кругу.
Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем горькую усмешку.
– Похоже, методы у нас одни, – его голос прозвучал хрипло, без привычной власти, лишь с усталым пониманием.
Он не подошёл ближе. Не протянул руку. Он просто стоял в нескольких шагах, дыша чуть тяжелее обычного, и смотрел на меня. И в этом взгляде не было ни упрёка, ни требования. Было лишь молчаливое признание того, что мы оба оказались в одной ловушке. И что бег по ночному стадиону – жалкая, но единственная отдушина, что у нас осталась.
– У тебя кровь, Диан.
Его слова прозвучали тихо, но в ночной тишине они ударили с силой выстрела. Вся моя ярость, всё моё отчаяние разом испарились, уступив место простому, физическому осознанию. Я опустила взгляд на своё колено. Из содранной кожи сочилась алая полоска, смешиваясь с грязью и потом. Я даже не почувствовала боли, заглушённой адреналином и душевной агонией.
А он увидел. С расстояния в несколько шагов, в лунном свете, он разглядел эту маленькую ранку.
Он не двинулся с места, не сделал ни шага вперёд, словно боялся спугнуть. Но его поза, его взгляд – всё в нём было направлено на меня. На моё повреждённое колено. Как будто эта капля крови была важнее всех наших ссор, всех обид, всех невысказанных слов.
Я отвернулась. Резко, почти грубо, разрывая этот хрупкий, наполненный тихой заботой момент. И побежала. Не вперёд, а простоот. От его взгляда, от его молчаливого понимания, от этой невыносимой нежности, которая ранила больнее, чем любая ярость. Краем глаза я видела, как он какое-то время стоял, провожая меня взглядом. Потом, с той же усталой решимостью, развернулся и направился к тренажёрам, чтобы продолжить своё собственное истязание.
А я бежала. И с каждым шагом боль нарастала. Не в колене. Внутри. Она разрывала грудь, сжимала горло, вытесняла воздух.
Больно. Слишком больно. Невыносимо...
Мысли спутались, превратившись в один сплошной вопль отчаяния. Свет фонарей поплыл, расплылся в глазах. Звёзды на небе смешались в одно размытое пятно.
Задыхаюсь...
Ноги подкосились, но на этот раз я не упала на дорожку. Мир резко накренился, звуки стали приглушёнными, будто из-под воды.
...и свет померк.
Тёмная, бархатистая волна накрыла меня с головой, унося прочь и от боли, и от стадиона, и от одинокого света в его окне. В забвение.
Сколько я пролежала в этом беспамятстве, не знаю. Сознание вернулось медленно, принеся с собой сначала запах антисептика и чистого белья, а потом – тупую, разлитую по всему телу слабость.
Я открыла глаза. Белый потолок. Не его спальни с резными балками. Не нашей комнаты в общежитии с знакомой трещинкой. Стерильная белизна медкрыла. Первой мыслью было странное, горькое облегчение. Он не унёс меня к себе. Я осторожно повернула голову. В палате никого не было. Но язнала. Он где-то рядом. Чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы – по сгущению воздуха, по тишине, что стала слишком громкой.
И он... держал дистанцию. Так же, как и я. Не врывался, не требовал отчёта. Просто был где-то за дверью, или в соседнем кабинете, отдавая приказы тише обычного. Эта дистанция была мучительнее любой близости, потому что в ней не было ни гнева, ни страсти. Была лишь бесконечная, уставшая печаль и понимание, что мы оба зашли в тупик, из которого не знали, как выбраться. Я закрыла глаза, снова ощущая ту самую боль, что свела меня с ног. Она никуда не ушла. Просто притихла, затаилась, ожидая своего часа. А вокруг царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и этим давящим, незримым присутствием, что разделяло нас всего на несколько десятков шагов, которые ощущались как пропасть.
Ко мне подошла Людмила, оборотень-медсестра с пронзительными жёлтыми глазами и вечно недовольным выражением лица. Она поставила поднос с едой на тумбочку и упёрлась руками в боки.
– Милочка, – начала она, и в её голосе звучала не столько забота, сколько раздражение, – ты знаешь, чем чревато игнорирование истинности?
Я сглотнула и молча кивнула, чувствуя себя школьницей, попавшейся на шалости. От её взгляда становилось не по себе.
– Так он что, – она фыркнула, – ещё и ритуал не завершил?
Я уставилась на неё, не понимая. Какой ритуал? О чём она?
Людмила покачала головой с видом глубочайшего презрения к молодому поколению.
– Ой, молодёжь дурная! – воскликнула она. – Он что, метку свою на тебе не поставил ещё? Ну что за романтики пошли, ждут особых моментов, тьфу! – она с отвращением махнула рукой. – А потом вот такое происходит. Вы мазохисты что ли? Мучить друг друга почём зря, когда всё можно было решить все завершением ритуала!
От её слов у меня загорелись щёки. «Метка». «Ритуал».
– Мы... мы не... – я попыталась что-то сказать, но Людмила меня перебила.
– Ничего вы «не»! – отрезала она. – Вижу пару – вижу проблему. А все проблемы от недоделанной работы. Так что либо он тебя метит, либо вы оба продолжаете свои пляски со слезами и обмороками. Выбор за вами, герои. – И, бросив на меня последний уничтожающий взгляд, она развернулась и вышла из палаты, оставив меня наедине с шокирующим осознанием того, что наша великая и мучительная драма, возможно, упиралась в простой, почти животный ритуал, который мы оба по глупости проигнорировали.
– Ну, Андор, – с нескрываемым презрением протянула Людмила, уперев руки в боки так, что белый халат натянулся на её мощных плечах. – Ну, я ему задам! Девчонку замучил и себя!
Она демонстративно развернулась и, не закрывая дверь, рявкнула в коридор так, что, наверное, было слышно на другом конце крыла:
– Ольга, присмотри за этой! Я – к Андору! Дурака кусок он!
Её тяжёлые шаги затихли вдали, а я осталась лежать, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Она говорила о нас, о нашей связи, как о чём-то очевидном и... недоделанном. Словно мы были двумя непонятливыми детьми, которые устроили пожар из-за того, что не смогли вовремя вставить вилку в розетку.
«Дурака кусок он». Эта характеристика, выданная ему, наследнику Чёрного Дракона, грубоватой оборотнем-медсестрой, была настолько нелепой и в то же время... точной в данной ситуации, что у меня вырвался короткий, сдавленный смешок, тут же перешедший в истерическую дрожь.
Она пошла к нему. Что она ему скажет? Повторит ли ему свою теорию о «непоставленной метке»? И что он... что он ответит?
Мысль о том, что сейчас где-то там, в его кабинете, будет происходить разговор о нас, о нашем «недоделанном» ритуале, заставляла кровь приливать к лицу.
Глава 22. Осознание
Я чувствовал её боль. Она была таким же живым существом в моей груди, как и моя собственная. Эта встреча на стадионе... Нет, я не планировал её. Но предполагал. Чуял её метания, её отчаянные попытки убежать от самой себя. Спорт – лучший способ заглушить шум в душе. Я знал это лучше кого бы то ни было.
Я пошёл к тренажёрам, к тяжёлой груше. Каждый удар по жёсткой поверхности был попыткой выбить из себя её образ – измождённый, с окровавленным коленом, с глазами, полными такой муки, что я готов был разрушить всё вокруг.
Я колотил грушу, пока мышцы не горели огнём, а ко́жа на костяшках не содралась в кровь. И в один момент... я перестал слышать её шаги.
Тот ритмичный, надрывный стук её кроссовок о дорожку, что стал саундтреком моей собственной агонии, оборвался. Резко. Слишком резко.
Я обернулся.
Она лежала на земле. Неподвижно. Небольшое, хрупкое тело на фоне огромного, пустого стадиона. Сердце упало, застыв в ледяной глыбе. Всё остальное перестало существовать. Я не помню, как оказался рядом. Руки сами потянулись к ней, проверяя пульс на шее. Он бился – слабо, часто. Она была без сознания.
В тот миг вся моя ярость, всё моё терпение, вся дистанция, что я пытался держать, рассыпались в прах. Остался только первобытный, всепоглощающий ужас. Ужас потерять её. Навсегда. Я поднял её на руки, прижимая к груди, и понёс к медпункту, не в силах вынести тяжесть этой тишины, что осталась после стука её сердца.
– Людмила... тут... – мой голос прозвучал непривычно сдавленно, почти срываясь на шёпот, когда я переступил порог медпункта, прижимая к себе её безвольное тело.
Медсестра обернулась. Её жёлтые глаза-щёлки сузились, оценивающе скользнув по мне, а затем по Диане в моих руках. На её лице не было ни капли удивления, лишь привычное, глубокое раздражение.
– Андор, ты идиот, да! – её голос прозвучал как удар хлыста, резко и без церемоний. – Довёл девчонку! Одни проблемы от вас, драконов!
Она не стала ждать ответа, которого у меня и не было. Взмахнула рукой в сторону свободной кушетки.
– Клади на кушетку. Сейчас капельницу поставлю. И чтобы я тебя тут больше не видела, пока она не придёт в себя! Ты и так ей всю кровь выпил, судя по всему.
Её слова, грубые и безжалостные, впивались острее любых когтей, потому что в них была горькая правда. Я довёл её. Своим упрямством, своей слепой верой в нашу связь, своим неумением дать ей то, в чём она так отчаянно нуждалась – уверенность. Я аккуратно уложил Диану на белую простыню, чувствуя, как её хрупкость контрастирует с моей грубой силой. Людмила тут же оттеснила меня локтем, приступая к своим обязанностям с ворчанием, но с профессиональной точностью.
Я отступил в тень, к стене, чувствуя себя не наследником дракона, а самым настоящим дураком, как она и сказала. И самым большим наказанием было не её ворчание, а тихий, ровный звук капельницы и бледное лицо Дианы.
Я отправился в душ. Не в своих покоях, а в пустом душевом помещении медкрыла. Ледяная вода обрушилась на меня, но не могла смыть то, что грызло изнутри. Боль. Она сжигала. Не моя – её. Та самая, что свалила её с ног на стадионе. Я чувствовал её, как открытую рану в собственной душе. Каждая её сдержанная слеза, каждый подавленный вздох за эти две недели отзывались во мне сейчас огненным стоном.
Я упёрся ладонями в кафельную стену, склонив голову под ледяными струями. Вода стекала по спине, смешиваясь с кровью на моих костяшках. Физическая боль была ничто. Пустота. По сравнению с этим всепоглощающим чувством вины и бессилия. Я довёл её до этого. Своим молчанием. Своей попыткой дать пространство, которая обернулась для неё пыткой одиночества. Я, который клялся защищать её, стал источником её наибольшей боли. Рык, низкий и беззвучный, застрял в горле. Я сжёг бы весь мир дотла, лишь бы забрать её страдания себе. Но не мог. Я мог только стоять здесь, под ледяной водой, и чувствовать, как её боль прожигает меня насквозь, оставляя после себя лишь пепел и одно-единственное, ясное осознание: так больше продолжаться не могло. Ни её мучения, ни моё. Ритуал, метка, слова... что бы ни было нужно. Пора заканчивать эту пытку. Хватит.
Я прошёл в свой кабинет, тяжело опускаясь в кресло. Влажная одежда неприятно липла к коже, но физический дискомфорт был ничто по сравнению с хаосом внутри. План действий был лишь один – положить конец этому безумию. Любой ценой.
И тут влетела Людмила. Дверь с грохотом ударилась о стену. Она стояла на пороге, вся пылая злостью, которую, казалось, можно было потрогать руками. Её жёлтые глаза горели, а руки снова упёрлись в боки.
– Дурака кусок, Андор! – её голос прозвучал не как крик, а как низкое, ядовитое шипение, полное презрения.
Я не стал её останавливать. Не стал возражать. Я просто смотрел на неё, чувствуя полную правоту каждого её слова.
– Довёл девчонку до обморока! – она сделала шаг вперёд, тыча в мою сторону пальцем. – Два хвоста у неё выросли от горя, а ты тут в позу встаёшь, «дай ей пространство»! Какое ещё пространство, когда у неё душа рвётся на части?!
Она подошла к самому столу и с силой ударила по нему ладонью.
– Ты дракон или нет?! Где твоя метка, которая раз и навсегда поставит всё на свои места? Или ты ждёшь, пока она сама к тебе на шею сядет с повинной?
Она была права. Абсолютно, унизительно права. Я ждал... Чего? Идеального момента? Когда она сама придёт, простит всё, и мы соединимся в порыве страсти и взаимопонимания? Я, древний дракон, повелитель стихий, вёл себя как наивный юнец, верящий в сказки.
Я ждал, пока наша связь сама всё расставит по местам. А вместо этого получил две недели молчаливой пытки, стадион и её безвольное тело на холодной земле.
«Жуткая агония». Да. Именно так это и выглядело. И виновником был я. Своим бездействием. Своей глупой, возвышенной верой в то, что всё должно сложиться «как надо». Сжав кулаки, я поднялся. Облик дракона рвался наружу, чешуя проступила на тыльной стороне ладоней. Хватит. Хватит ждать. Хватит этой боли. Если она не может принять эту связь сама, я помогу ей. Я заставлю её тело, её душу, её саму суть помнить, кому она принадлежит. Не из жестокости. А чтобы положить конец этим мучениям. Для нас обоих.
Людмила, со всей её грубостью, вскрыла самый главный нарыв. Пора действовать.
– Куда собрался! – её голос, как удар хлыста, остановил меня на полпути к двери. Я обернулся. Людмила стояла в дверях, её лицо выражало уже не ярость, а холодное, профессиональное презрение. – Теперь вот жди, когда оклемается!
Её слова врезались в сознание, мгновенно гася вспышку драконьей решимости. Она была права. Снова права. Какая может быть «метка», какое может быть «решение проблем», когда она лежит там, бледная и обессиленная, по моей вине.
– В сознание пришла, – Людмила выдохнула, скрестив руки на груди. – Но она слаба. Очень. Физически и... – она многозначительно ткнула пальцем в свой висок, – ...здесь. Ей нужен покой. А не твои драконьи порывы.
Она смотрела на меня, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты, наконец, понял, идиот?»
И я понял. С горечью и стыдом. Моё «решение» – наскоком, силой, пока она слаба – было бы не исцелением, а новым насилием. Ещё одним подтверждением её страхов, что я вижу в ней лишь собственность, которую нужно пометить. Я медленно разжал кулаки. Чешуя с тихим шелестом скрылась под кожей.
– Хорошо, – произнёс я, и голос мой прозвучал приглушённо. – Я подожду.
Но на этот раз «ждать» означало не бездействовать. Это означало быть рядом. Не как тень, а как... опора. Тихая, ненавязчивая, но незыблемая. Чтобы, когда она окончательно придёт в себя, она знала – я здесь. Не чтобы требовать. А чтобы защищать. Даже если защищать её пришлось бы от неё самой. Или от меня.
Людмила кивнула, её гнев, казалось, испарился так же быстро, как и возник. Она развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой тяжёлую, но уже не враждебную тишину.
Только она могла себе позволить так разговаривать со мной. Не из-за дерзости или глупости. А потому что за её грубостью стояли века безоговорочной преданности.
Она была другом моей семье. Настоящим. Не тем, кто искал выгоды от близости к роду Всеславских. Пусть век оборотней не так долог, как у драконов, и ей уже перевалило за четыреста лет, в своё время она принимала роды у моей матери. Она была той, кто первым поднял меня, новорождённого дракончика, и её твёрдые, уверенные руки не дрогнули тогда, как не дрогнули сейчас, когда она отчитывала меня за глупость. Она видела нашу семью во всей её мощи и во всех её слабостях и её слова, пусть и облечённые в форму ругательств, всегда были направлены на сохранение этой семьи. Сейчас её семьёй была Диана. Та, что по её мнению, должна была стать её частью.
Я снова сел в кресло, но уже не с тяжестью поражения, а с холодной, выверенной решимостью. Людмила была права. Нужно было ждать. Но ожидание теперь обретало новый смысл. Это была не пауза. Это была подготовка, чтобы когда Диана окрепнет, я был готов предложить ей не ярость и не требование, а то, в чём она действительно нуждалась. И если для этого требовалось проглотить свою гордость и слушать ворчание оборотня – что ж, я был к этому готов. Ради неё.
Метка... Да, сила связи оставалась бы прежней, нерушимой. Но эта вечная, грызущая боль при разлуке – она бы исчезла. Она смогла бы отдалиться, и я бы не чувствовал каждый её шаг как нож в грудь. Не лежал бы ночами, сжимаясь от её одиночества, как от собственного. И... чёрт возьми, да. Я этого боялся. Не давал ей метку не из благородства. А потому что в глубине души хотел привязать её к себе под страхом этой самой боли. Чтобы у неё не было выбора. Чтобы малейшая попытка отдалиться причиняла ей такую агонию, что она бы вернулась.
Я хотел её рядом. Любой ценой. Даже ценой её мучений. Даже ценой того, чтобы она была со мной не по желанию, а по принуждению, скованная незримыми цепями нашей нерукотворной связи.
«Идиот!» – Людмила была права. Я был глупцом, слепым эгоистом, который чуть не уничтожил самое ценное из-за своего страха и жажды контроля.
Глядя на её бледное лицо в медпункте, я наконец это понял. По-настоящему. Любовь – или та всепоглощающая одержимость, что я звал любовью, – не должна быть тюрьмой. Она не может держаться на страдании. Метка была не цепью. Она была мостом. Мостом, который давал ей свободу, а мне – уверенность. И если я хочу, чтобы она была со мной, мне нужно было научиться доверять. Доверять ей. Доверять нашей связи. И отпустить.
Дракон во мне бушевал.
Отпустить?
Это слово было чуждым, противоестественным. Оно резало глубже любого клинка. Драконья суть не знала таких понятий. Она знала только:«Вижу – хочу – беру. Моё – навсегда». И эта моя, первобытная половина, рвалась наружу, требуя метить, закреплять, приковывать. Чтобы ни шагу. Чтобы всегда чувствовать. Чтобы её боль была моей болью, а её побег – моей пыткой.
И мысль лишиться этой боли... она пронзила меня с новой, изощрённой силой. Это была бы не свобода. Это была бы ампутация. Отсечение самой живой, самой острой части меня, что сформировалась вокруг неё. Как я мог отпустить то, что стало воздухом? Как я мог добровольно отключиться от этого безумного, всепоглощающего радара, что был настроен на неё одну?
Это было похоже на предложение вырвать собственное сердце и надеяться, что оно будет биться где-то там, отдельно. Невозможно. Безумно. Я сжал виски пальцами, пытаясь заглушить рёв инстинкта. Он был прав. По-своему, по-драконьи, он был прав. Но я видел её лицо. Видел, как она разбивается об эти невидимые стены.
И этот образ перевешивал. Горькой, невыносимой тяжестью.
